27. Неожиданная гостья
8 октября 2025 г., 19:42
Примечания:
Не забудьте поделиться своим мнением в комментариях!
11 декабря, среда, 11:16
Морозное утро вовсю вступало в свои права, безжалостно яркое и обманчиво чистое. Солнце, слепящее даже сквозь щели в полузабитых окнах, разрисовывало на пыльном полу полосатые узоры, в которых можно было разглядеть что-то своё.
Для одного это были полосы тюремной решётки, отбрасываемые на бетон. Для другого — следы от жалюзи в казённой палате, за которыми ждала неизвестность. А кто-то, уставясь в причудливое переплетение света и тени, видел лишь хаос — такой же рваный и бессвязный, как его мысли.
Эти солнечные лучи-призраки не согревали. Они лишь подчёркивали леденящий холод, въевшийся в стены, и выставляли напоказ всю их неприглядную реальность: крошащуюся штукатурку, пустые упаковки от еды, следы от грязной обуви у порога, капли крови. Тёмно-бурые, почти чёрные пятна на сером полу, оставленные Саймоном, когда его втаскивали в дом.
Лололошка проснулся в объятиях Дилана. Первым, что он осознал, было ровное, глубокое дыхание, шевелящее его волосы, и тяжесть расслабленной руки на спине. Дилан всё ещё спал, и эта редкая возможность — наблюдать за ним, не встречаясь с его взглядом, — заставила Ло затаить дыхание. Он позволил себе то, на что никогда не осмелился бы при свете дня — неспешно, детально разглядывать его лицо.
Вот густые, чуть сдвинутые у переносицы брови, которые так часто хмурились в моменты сосредоточенности, а сейчас, в покое, делали его выражение мягким и беззащитным. Под ними — тёмные ресницы, отбрасывавшие лёгкие тени на скулы. Прямой нос с едва заметной горбинкой придавал лицу твёрдость даже в расслаблении. И губы... чуть пухлые, с естественным, мягким изгибом. Именно их прикосновение он с таким смятением и трепетом вспоминал всю ночь.
Он смотрел на них, заворожённый, и в памяти всплывали обрывки вчерашнего: внезапная близость, тепло, смешавшееся с дрожью, и последующий оглушительный хаос в мыслях. «Почему?» — снова и снова спрашивал он себя, глядя на безмятежное лицо спящего. Какая незнакомая сила заставила его переступить через невидимую грань? И самый главный, пугающий вопрос: Дилан чувствует то же самое? Не просто ответил из вежливости или замешательства, а по-настоящему?
Лололошка не мог этого понять. Вся его жизнь до этого момента была чередой ошибок и неверных решений. Он чувствовал себя сломанным, как негодная игрушка, — со своими приступами, со своей неуверенностью, со всей этой хрупкостью, что так явно проступала в нём. Он был тем, кого всегда бросали, с кем случались неприятности, кто вечно оказывался не в том месте и не в то время.
Как он, со всеми своими трещинами и изъянами, мог понравиться такому, как Дилан Рид? Дилан, который даже в самом отчаянном положении сохранял силу духа. Дилан, который защищал других, когда самому нужно было защищаться. Это казалось не просто невероятным — это было противоестественным, нарушением какого-то негласного закона мироздания.
Возможно, тот поцелуй был просто... ошибкой. Всплеском эмоций уставшего человека, застигнутого врасплох моментом слабости. И ему следовало быстрее забыть об этом, пока он не опозорился окончательно, не начал надеяться на то, чего не может быть по определению. Потому что надежда была самой опасной вещью в его положении — она могла разрушить даже ту хрупкую стабильность, что у них оставалась.
Мысли путались, не находя ответа, и его взгляд, словно ища точку опоры, невольно скользнул вниз. И зацепился за что-то непривычное. Дилан был без своего привычного гольфа. Он всегда носил его, даже в те первые дни, когда Ло переехал к нему, и в квартире было настолько душно, что пот стекал по вискам. Ло ни разу не видел его с оголёнными руками, не говоря уже о торсе. Это было одним из тех негласных правил, которые никогда не произносились вслух.
И теперь он увидел причину.
Его дыхание прервалось.
На предплечьях Дилана, от запястий почти до локтей, лежали огромные, страшные шрамы и рубцы. Они были неровными, сливающимися, как наползающая друг на друга кора на старом дереве, местами багровыми, местами белёсыми. Это была не одна рана, а множество, покрывавшие кожу сплошным полотном боли. Они рассказывали без слов историю такой жестокости, от которой кровь стыла в жилах.
Ло замер, его сердце бешено заколотилось, в горле встал ком. Он смотрел на его руки, а потом снова поднимал взгляд на спокойное, безмятежное лицо Дилана. «Он сказал, что чувствует то же самое... С такими шрамами. Прошёл через ад — и нашёл что-то во мне».
Мысль обожгла стыдом. Его собственные трещины вдруг показались не просто мелкими, а неуместными. Какое он имел право ныть и сомневаться в себе, когда этот человек, изуродованный до мяса, нашёл в себе силы не просто выжить, но и открыться ему? Прижать к себе. Поцеловать.
Это была не взаимность. Это было — доверие. Доверие, которого он, Лололошка, был абсолютно недостоин.
Он сглотнул, пытаясь протолкнуть этот ком, и медленно, очень медленно, как бы боясь разбудить, прикоснулся кончиками пальцев к одному из шрамов. Кожа под пальцами была неровной, грубой. Живой.
Дилан медленно открыл глаза, встречаясь с перепуганным взглядом Лололошки напротив. Пристальный, изучающий, полный щемящей нежности и чего-то ещё, что заставило сердце парня упасть и забиться где-то в районе желудка. Ло смотрел не на него, а на его предплечья. И в его глазах стояло что-то сложное — не просто любопытство, а смесь печали, понимания и той самой боли, которую Дилан пытался скрыть от всего мира. От этого взгляда ему стало не по себе, тесно в собственной коже, захотелось сжаться, исчезнуть.
Старая, выверенная годами привычка сработала быстрее мысли. Рука Дилана дёрнулась, он резко, почти рефлекторно, потянул на себя одеяло, чтобы прикрыться, спрятать, убежать. Спрятать своё уродство от этих чистых, полных сочувствия глаз.
Но Лололошка не дал.
Его пальцы — те самые, что только что нежно касались его кожи, — мягко, но с неожиданной уверенностью легли на его запястье, создавая тёплое, живое кольцо. Они не сжимали, не удерживали силой, а просто останавливали. Были непреклонным, но бережным барьером на пути его бегства.
— Не надо, — просто сказал Ло. Его голос был тихим, но в нём не было просьбы. Это было утверждение. Констатация факта.
Дилан замолчал, замер. Рука, всё ещё сжимавшая край одеяла, понемногу расслабилась. Он смотрел на Ло, а Ло перевёл взгляд с его руки на его лицо. И в его глазах не было ни капли той жалости, которую Дилан так ждал и так боялся увидеть.
Лололошка не стал ничего больше говорить. Он не стал спрашивать «как это случилось» или «больно ли было». Он просто вернул взгляд на шрамы, и его большой палец медленно, почти задумчиво, провёл по самому длинному и заметному рубцу. Движение было ознакомительным. Будто он стирал пыль со старой, но дорогой вещи, которую только что нашёл и признал своей. В этом прикосновении не было ни капли жалости — только тихое, безоговорочное принятие.
Признание этих шрамов как части того, к кому он прикасался.
Дилан смотрел, как пальцы Ло медленно скользят по изуродованной поверхности его предплечья. Касание было таким лёгким, почти невесомым, но оно жгло сильнее любого физического прикосновения за все эти годы.
— Это было не в драке, — начал он, и первые слова дались ему труднее, чем он ожидал. Он смотрел не на Лололошку, а в стену позади парня. — И не из-за денег. Ничего героического. Обычная человеческая грязь.
Ло не перебивал. Он не шевелился, затаив дыхание, и его пальцы всё так же лежали на тёплых руках, но теперь они казались особенно бережными, будто боялись оживить старую боль. И в этой его тишине была такая безоговорочная поддержка, что Дилан набрался смелости продолжить:
— Мне было шестнадцать, — он сделал паузу, сглатывая ком в горле. — У меня был... друг. Единственный. Алекс. Мы с ним были как два процессора в одном компьютере. Он — умный для своих годов хакер, я — кодер. Мы днями просиживали в его гараже, пили дешёвую колу, мечтали создать свою компанию по кибербезопасности. Хотели защищать людей. — Горькая усмешка исказила его губы. — Защищать. Какая, блять, ирония.
Он нервно провёл свободной рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя прошлое.
— Потом он влип в незаконные дела. Взломы, вымогательство... мелкий кибер-бандитизм. А когда его поймали, он... — Дилан замолчал, подбирая слова, которые всё равно не могли передать всю горечь того предательства. — Он сказал следователям, что это всё моя идея. Что я — главный мозг, а он просто пешка. И всё ради того, чтобы смягчить себе приговор.
Глаза Дилана потемнели, стали бездонными, как будто он снова видел перед собой ту комнату для допросов, холодные стены и равнодушные лица.
— Меня не посадили — прямых доказательств не было. Но мама.. — его голос дрогнул, и он на мгновение зажмурился. — Она работала на двух работах, чтобы я мог учиться. А потом звонки, соседи, шёпот за спиной. Она чуть не умерла от стыда и отчаяния. Все отвернулись. Друзей у меня и не было, а те, кто знал, — разбежались. Учёбу пришлось бросить. Будущее, которое мы строили с Алексом, оно рассыпалось в прах за один день. А я не мог это принять. Не мог простить ни ему, ни себе. Я постоянно думал: если бы я был умнее, сильнее, если бы заметил, во что он ввязывается, ничего бы этого не случилось. Я ненавидел его. Но ещё сильнее — себя.
Он показал на самые старые, самые глубокие и неровные шрамы, те, что были белее других и шли вдоль вен, с жутковатой точностью.
— Это было моё наказание. Сам себе судья и палач. — Его горькая усмешка стала ещё более кривой. — Я думал, что физическая боль заглушит ту, что здесь. — Он ткнул пальцем себе в грудь. — Ирония в том, что я хотел остановить ад внутри, а только добавил его. И физического, и... — он не договорил, но по его лицу было всё понятно.
Дилан наконец оторвал взгляд от стены и посмотрел прямо на Ло. И в его глазах, всегда таких закрытых и насмешливых, теперь была лишь голая, незащищённая правда.
— Я стал таким... грубым, закрытым, нелюдимым, потому что решил — лучше никого не подпускать, чем снова испытать такую боль. Лучше быть одному, чем быть преданным. Быть циником безопаснее, чем верить. Я построил крепость вокруг себя и думал, что буду в ней счастлив. Вернее, не счастлив. В безопасности.
Его взгляд стал мягче, в нём появилась та самая теплота, которую он так тщательно скрывал все эти годы.
— А потом появился ты. Со своим дурацким именем, вечной наивностью и упрямством, способным сдвинуть горы. Ты, который лез в мою жизнь, не спрашивая разрешения. Который не испугался моих колкостей и не отступил, когда я пытался тебя оттолкнуть. Ты медленно, по кирпичику, стал разбирать все мои стены. И я боялся этого. Боялся снова начать чувствовать. Боялся тебе доверять. Но ты не отступал.
Он медленно, почти ритуально, положил свою руку поверх руки Лололошки, прижимая его ладонь к своим шрамам. Это был не просто жест. Это было позволение. Признание.
— Эти шрамы, они часть меня. Я ношу их с собой каждый день. Они напоминают мне о том, кем я был, и о той боли, которую я причинил себе и маме. Но благодаря тебе... — его голос стал тише, но твёрже, — я наконец понял: они не определяют, кто я сейчас. И я не заслуживаю их носить. Ни эти, — он ткнул пальцем в свои предплечья, — ни те, что здесь, внутри. Они просто шрамы. Не тюрьма. И не клеймо.
В его глазах стояла непривычная, почти пугающая открытость. Вся его защита была снесена, и на её месте оставался просто человек. Раненый, но живой.
— Так что не жалей меня, ладно? — тихо попросил он, и в его голосе слышалась не просьба, а скорее надежда. Надежда, что Ло поймет. — Просто оставайся рядом. Этого... этого более чем достаточно. Ты рядом — мне этого хватает.
И в этих последних словах, тихих и надтреснутых, заключалась целая вселенная смысла. Это было не просто «оставайся». Это было «ты исцеляешь меня», «я боюсь тебя потерять», «спасибо, что ты есть». И это было самое честное, что Дилан говорил за последние пять лет.
Лололошка молча кивнул. Он не сказал ни слова — никаких "я понимаю" или "всё будет хорошо". Вместо этого он просто обнял Дилана, притянув его к себе.
Это был не жест утешения. Это было принятие. Полное и безоговорочное. В этом молчаливом объятии говорилось всё: "Я никуда не уйду", "Ты не один", "Мне не всё равно".
Дилан на мгновение замер, а затем обмяк в его объятиях, спрятав лицо в сгибе его шеи. Долгие годы ношения этой тяжести в одиночку, и вот наконец кто-то просто... взял и разделил её с ним. Не пытаясь её починить. Не осуждая. Просто будучи рядом.
И в тишине комнаты, в этом простом объятии, что-то сломленное в Дилане наконец начало заживать. Он чувствовал, как тревога медленно отступает, сменяясь непривычным чувством безопасности.
***
Через час все собрались на кухне. Глен, оказавшийся не только толковым программистом и медиком, но и удивительно хорошим поваром, снимал с огня кастрюлю с дымящейся пастой в сливочно-чесночном соусе. Аромат стоял такой, что даже у самых напряжённых на лицах проступили признаки аппетита. — Садитесь, — коротко бросил он, расставляя тарелки. — Саймону я отдельно суп сварил. Он в гостиной. Все устроились за столом, кроме Джодаха. Тот стоял в дверном проёме, его взгляд был устремлён в сторону гостиной, откуда доносились приглушённые звуки телевизора. Между ним и Саймоном всё ещё висело напряжение. Джодах утром попытался извиниться, но слова звучали грубо, сдавленно, будто его душила собственная вина, а в ответ получил лишь ледяное, оглушительное молчание. Эта неудавшаяся попытка была теперь ещё одним грузом на его плечах — тяжёлым и неудобным. Лололошка и Дилан сидели рядом. Их колени под столом иногда случайно соприкасались, и оба делали вид, что не замечают этого. Ричард, напротив, с головой ушёл в тарелку — для него еда всегда была святым таинством, даже в самые критические моменты. Он с аппетитом уплетал пасту, на время забыв обо всём. Казалось, ничто не могло отвлечь его от этого занятия — ни напряжённая атмосфера за столом, ни тревожные мысли о будущем. Джодах тяжело вздохнул и, наконец, уселся за стол, стараясь игнорировать горящий презрением взгляд Дилана. В голове то и дело вспыхивали слова парня, сказанные ночью: «Ты бросил его!» Они отдавались в висках навязчивым, болезненным эхом, смешиваясь с гудящей в ушах тишиной. — Ебать, Глен, — проговорил Ричи с набитым ртом, — а ты и правда готовить умеешь. Я думал, ты мастер только в том, чтобы на меня наезжать. Глен, стоявший у раковины и споласкивавший очередную тарелку, даже не обернулся. — Две вещи я делаю безупречно, — сухо бросил он через плечо. — Готовлю и указываю тебе на твои косяки. Просто еда получается реже. Он взял следующую тарелку, и звук льющейся воды на мгновение заполнил кухню. Казалось, даже моя посуду, Глен сохранял полный контроль над ситуацией — в отличие от остальных, сидевших за столом. Ричи фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Шутка, однако, не разрядила обстановку. Дилан не отводил взгляда от Джодаха, и его молчание было красноречивее любых обвинений. Джодах с силой сжал вилку, глядя в свою тарелку. Каждый кусок пасты казался ему комом глины, который невозможно проглотить. Он сделал то, что должен был сделать. Ради дневника. Ради их общего дела. Но эта логика рассыпалась в прах перед простой, человеческой правдой в глазах Дилана и молчаливым осуждением Саймона. Он был адвокатом, мастером находить оправдания, но сейчас не мог найти ни одного слова в защиту самого себя. Дилан быстро доел обед и, отодвинув тарелку, тихо поблагодарил Глена за еду. Находиться в одной комнате с Ави было невыносимо — каждый взгляд на него отзывался в горле комом гнева и горьким осадком. Парень накинул на себя куртку и, не глядя ни на кого, направился к выходу. — Нужно срочно покурить, — буркнул он в пространство, словно оправдываясь. Следом, как по негласному сигналу, подтянулись Ло и Ричи. Вскоре все трое стояли под низко нависшим козырьком крыши, кутаясь в куртки от пронизывающего ветра. В воздухе повисло напряжённое молчание, нарушаемое лишь хрустом снега под ногами и шипением табака. Ричи, наконец, не выдержал. — Так, пацаны, это пиздец. Вы там внутри друг на друга смотрите, как на похоронах, а тут снаружи чуть ли не гражданская война. — Он сделал глубокую затяжку, на мгновение прикрыв глаза, и инстинктивно поднёс сигарету ближе к лицу, будто скудное тепло тлеющего табака могло хоть как-то согреть закоченевшие пальцы. — Мы что, так и будем друг друга ненавидеть, пока Харрис не придёт и не прибьёт всех к хуям? Дилан мрачно выпустил дым, который тут же развеялся на ледяном ветру. — Он бросил Саймона, Ричи. Бросил, как отработанный материал. — Я знаю, — Ричард вздохнул, и его дыхание превратилось в белое облачко. — И я понимаю, почему ты так злишься. Но, блять, мы сейчас в одной лодке. Если мы начнём грызть глотки друг другу, мы просто упростим ему работу. Лололошка молча слушал, его плечо по-прежнему касалось плеча Дилана — лёгкое, но постоянное напоминание о поддержке. — Может, он прав, — тихо сказал Ло, пряча подбородок в воротник. — Без Джодаха мы бы не нашли дневник. Без Глена, я не знаю, где бы мы были. — Дневник, — с горькой усмешкой повторил Дилан. — Ценная бумажка, ради которой можно подставить товарища. Охуенные приоритеты, ничего не скажешь. — Слушай, — Ричи бросил окурок в снег. — Я не оправдываю его. Но мы все тут по уши в этом дерьме. И сейчас нам надо выбираться, а не выяснять, кто больше виноват. Он посмотрел на Дилана, положив руку тому на плечо. — Просто... давай сначала выживем. А потом решим, кому и за что морду набить. Договорились? Дилан ничего не ответил, лишь сделал последнюю глубокую затяжку, глядя на заснеженную улицу. Соглашаться с Ричи было невозможно. Но и отрицать его правоту — тоже. Они были в ловушке не только у Харриса, но и у собственных обид. И вторая угроза начинала казаться почти такой же смертельной, как и первая. Ричард закатил глаза, понимая, что говорить бесполезно. Если Рид упёрся в свою правду про Джодаха, то сдвинуть его сейчас было невозможно. — Ладно, похуй, — Ричи отступил, поднимая руку. — Сидите тут, злитесь на Джодаха. Я пас. Он развернулся и пошёл обратно к дому, оставив их стоять в морозном воздухе — двух человек, объединенных общим негодованием, но беспомощных что-либо изменить. Ричи был не в том положении, чтобы их мирить. Пусть сами разбираются со своими принципами. У него и своих проблем хватало. Лололошка просто смотрел вслед Ричи, а потом перевёл взгляд на Дилана. Тот тоже посмотрел на Ло, тяжело вздыхая. — Ты тоже думаешь, что я сильно придираюсь к нему? — голос Дилана звучал устало, почти без надежды на оправдание. Лололошка покачал головой, его дыхание вырывалось белым облачком в морозный воздух. — Нет. Ты имеешь право злиться. Он поступил неправильно. — Ло подобрал слово осторожно, глядя Дилану прямо в глаза. — Но Ричи прав в другом. Сейчас мы либо вместе, либо нас поодиночке перебьют. Он сделал шаг ближе. — Ненавидь его, если нужно. Но делай это потом. Когда всё это закончится. А сейчас... — Ло коснулся его руки, — сейчас нам нужен каждый. Даже тот, кто совершил ошибку. Дилан ничего не ответил, лишь сжал его пальцы в ответ и кивнул. Вернувшись в дом, парни застали картину: все собрались в гостиной вокруг Саймона, который, бледный, но собранный, сидел на диване. Джодах стоял у окна, напряжённо всматриваясь в улицу. — Дилан, флешка при тебе? — Глен протянул руку, не отрывая взгляда от карты города, разложенной на столе. Дилан пошарил по карманам и молча протянул маленький USB-накопитель. Глен взял его, внимательно осмотрел корпус, проверил вес, покрутил в пальцах и одобрительно кивнул. — Так, — он аккуратно положил флешку в защищенный отсек своего рюкзака. — Что я хочу сказать. У нас есть ещё один союзник. — Глен посмотрел на Джодаха. — Ты уже знаешь, кто это. Все замолчали. Даже Саймон перестал водить пальцем по карте. Джодах медленно повернулся от окна, его лицо было напряжённой маской. — Кто это? — спросил Джодах, непонимающе глядя на Глена. Тот лишь ухмыльнулся, загадочно поблёскивая глазами. — Скоро узнаешь. В этот момент тишину разрезал чёткий, скребущий звук снаружи — два коротких, пауза, ещё один. Будто сигнал. Все замолкли. Глен, до этого молча сидевший в кресле с кружкой остывающего чая, медленно поднялся. Его лицо оставалось непроницаемым, но в движениях появилась хищная точность. Он подошёл к двери, приоткрыл её, впуская холодный ветер. В проёме, освещённая бледным зимним солнцем, стояла Моника. Тёмное элегантное пальто, капюшон, низко надвинутый на лицо, и лёгкая, почти насмешливая улыбка. — Наш общий друг начал паниковать, — её голос, ровный и холодный, разрезал воздух, как скальпель. — У вас есть максимум сутки, пока он не начнёт жечь всё подряд. Джодах сделал резкий шаг вперёд, его глаза сверкнули яростью. — Как ты нас нашла?! — рявкнул он. Моника холодно ухмыльнулась, не сдвинувшись с места. — Я всегда знала, где вы, — ответила она, и в её тоне сквозило лёгкое презрение. — Просто раньше в этом не было моей выгоды. А теперь… корабль тонет, крысы бегут. Я предлагаю сделку. Она медленно вошла внутрь, сбрасывая капюшон. Её взгляд скользнул по каждому присутствующему, оценивающе, будто проверяя товар. — У меня есть доступ к внутренней сети Харриса. Архивы, финансовые потоки, списки… всего, что может похоронить его раз и навсегда. — Она сделала паузу, давая словам осесть. — В обмен на мой щедрый подарок, я хочу одно: гарантии. Новую личность, деньги и безусловную защиту. Глен, всё ещё стоявший у двери, скрестил руки на груди. — Почему сейчас? — спросил он, и его голос прозвучал спокойно, но с лёгким вызовом. Моника повернулась к нему, и её улыбка стала ещё шире, но глаза остались холодными. — Потому что я не намерена тонуть вместе с ним. И потому что знаю — вы единственные, кто достаточно безумен, чтобы попытаться его остановить. Так что… мы делаем это или будете продолжать прятаться здесь? Дилан, Ло, Ричард и даже Саймон смотрели на незнакомку с нарастающим непониманием, смешанным с тревогой. Она явно была своей в этом хаосе, который стал их жизнью, и от этого было только хуже. Моника, не обращая внимания на их взгляды, прошла дальше в комнату и опустилась на диван рядом с Саймоном. Её холодный взгляд скользнул по его перевязанному бедру. — Так это тебя там подстрелили? — спросила она с лёгкой, почти профессиональной насмешкой, будто оценивала бракованный товар. — А ты откуда... — начал Саймон, но она тут же его перебила. — Как это откуда, бородатик? — Моника усмехнулась, и в её глазах мелькнуло раздражение. — Я за вами слежку пустила. Считайте это страховкой. Это прозвучало так буднично, что на мгновение в комнате повисла ошеломлённая тишина. Её нарушил Джодах. Он стремительно метнулся к дивану и резко остановился, его рука сжалась в воздухе в сантиметре от её горла. — Джодах, — она даже не отклонилась, глядя ему прямо в глаза, — ты же знаешь, что меня такое заводит. Но не с тобой. — Моника, блять! — его голос сорвался на хриплый шёпот, полный такой ярости, что Саймон невольно оторопел. Он никогда не слышал, чтобы Джодах так матерился. — Ты, сука, какого хуя здесь делаешь после всего этого? — Всё очень просто, — она откинулась на спинку дивана, демонстрируя полное спокойствие. — Я вчера вечером говорила с Джоном. У него там начались проблемы с управлением. Кажется, его план дал трещину. И не думаю, что вы, в вашем текущем состоянии, сможете заткнуть её без меня. — Ты работаешь на Харриса! — выдохнул Джодах, и его пальцы снова непроизвольно сжались. — Тебе нельзя доверять ни на йоту! — Ави, дорогой, — Моника покачала головой, будто объясняла ребёнку. — Я не работаю на него. Я работаю с ним. Как, впрочем, и ты когда-то. Так в чём принципиальная разница, кроме твоего внезапно проснувшегося героизма? В этот момент Ло, до сих пор молча наблюдавший, робко попытался вставить слово. — А это?... — начал он. Моника тут же перевела на него внимание. Она поднялась и медленно подошла к нему, заставляя Ло инстинктивно отступить на шаг. Её взгляд, тяжёлый и изучающий, скользнул по нему с ног до головы. — А ты у нас Лололошка Дейвисон? — произнесла она его имя с лёгкой, издевательски растягивая его. — Так это на тебя взгляд нашего общего психа упал? Искренне сочувствую, парень. Тебе не позавидуешь. Дилан молниеносно среагировал. Он шагнул вперёд, став живым щитом между Ло и Моникой, его поза выражала безоговорочную готовность к конфликту. Девушка в ответ лишь рассмеялась — звонко и беспечно, словно наблюдала за игрой щенков. — Потешные какие! — сквозь смех выдохнула она. — Ну точно, как зверьки: один прячется, другой защищает. — Не трогай его, — низко произнёс Дилан, будто предупреждая девушку. Тем временем Ричард, до этого хранивший молчание, присоединился к группе. Он с тем же непониманием оглядел девушку, словно пытался разгадать её загадку. Длинные ухоженные волосы, холодные серые глаза, пухлые губы, тронутые алой помадой. И эта нелепая, шикарная одежда, будто она только что сошла с обложки глянца, а не пришла по снежным сугробам. — Я так понимаю, ты подруга Харриса? — прямо спросил Ричард, сопоставляя факты у себя в голове. Моника повернулась к нему, и на её губах играла всё та же загадочная, почти игривая улыбка. — Нет, милый, — поправила она его. — Я его бывшая девушка. А значит, я в курсе всех его... делишек. Всех его скелетов в шкафу. И всех его слабостей. — Она перевела взгляд на Джодаха. — Не так ли, Ави? Джодах, стоявший всё это время в напряжённой позе, сжал кулаки так, что они побелели. Казалось, ещё немного — и он взорвётся. — Моника, — его голос дрожал от сдерживаемой ярости, — проваливай отсюда. Сейчас же. Пока я ещё могу себя сдерживать. Но вместо того чтобы испугаться, Моника лишь удобнее устроилась на подушках дивана, демонстративно скрестив ноги. — Милый Ави, — сказала она мягко, но с железной уверенностью в голосе, — если бы я хотела вас всех сдать, вы бы сейчас не сидели тут, строя из себя обиженных героев. Вы бы уже общались с самым... нетерпеливым отделом Харриса. А я здесь. Предлагаю руку помощи. Так что, — она обвела всех взглядом, — советую всем хорошенько подумать, прежде чем выгонять единственного человека, который знает, как переиграть Джона Харриса на его же поле. Не дожидаясь ответа, Моника плавно поднялась с дивана, поправила складки на своём элегантном красном платье, что закрывало пальто и направилась к выходу. У самой двери она обернулась, её взгляд скользнул по каждому из них — оценивающий, насмешливый, но в самой глубине холодных глаз таилась тень чего-то неуловимого — то ли сожаления, то ли предупреждения. — Увидимся, мальчики, — её голос прозвучал томно и игриво. — Надеюсь, в следующую встречу вы сделаете правильный выбор. На прощание она отправила воздушный поцелуй, направленный, казалось, сразу на всех и ни на кого конкретно. Затем девушка вышла за дверь, и через мгновение за окном, бесшумно сдвинув снег, тронулась с места чёрная иномарка, быстро растворившись в зимней мгле. В доме повисло тяжёлое, гнетущее напряжение, будто воздух наполнился свинцовой пылью. Не сказав больше ни слова, Джодах метнулся к Глену, с силой вцепившись ему в грудки и прижимая к стене. — Ты как, блять, её нашёл? — его голос был хриплым от ярости, глаза горели. — Она сама вышла на связь, — спокойно, сквозь стиснутые зубы, ответил Глен. — Я не знаю, как. — Ты понимаешь, что она — бывшая Харриса, Глен? Понимаешь? — Джодах тряхнул его, и голос его сорвался на крик. — Она не просто знает его, она думает как он! — Понимаю, — Глен не сопротивлялся, его взгляд был твёрдым. — Но мне кажется, что сейчас ей можно доверять. — Да нельзя ей доверять! — Джодах оттолкнул его, с силой проводя рукой по лицу. — Она всеми крутит, как хочет! Всеми! Она не помогает, она играет! — Джодах, — Глен выпрямился, поправляя воротник. — У неё есть все улики. Все. Те, что мы ищем. — А у нас... — Джодах замолчал, его взгляд упал на рюкзак, где лежала флешка. — Нет, — Глен покачал головой, его лицо стало серьёзным. — Я у неё спросил. Нашей флешки недостаточно. Там только верхушка айсберга. Обычные финансовые махинации, за которые Харрис откупится парой подставных лиц. — Как это недостаточно? — Джодах замер, его ярость сменилась нарастающим ужасом. — Что ты несёшь? — Я о том, что даже с этими данными мы ничего не докажем! — Глен ударил кулаком по столу, и звук эхом разнёсся по комнате. — У Харриса есть нечто большее. То, что скрыто так глубоко, что даже Моника боится это называть. И это... это не просто преступление. Это система. Джодах медленно опустился на стул, его лицо побледнело. — Система? — переспросил он тихо. — Да, — Глен провёл рукой по лицу. — И флешка — всего лишь ключ к двери, за которой нас ждёт настоящий ад. Моника предлагает карту этого ада. Рискованно? Да. Но у нас нет выбора. Джодах отступил на шаг, его рука бессильно опустилась. — Блять, — прошептал он, и в этом слове был весь ужас осознания. Саймон, бледный и ослабевший, с усилием приподнялся, опираясь на спинку дивана. Каждое движение давалось ему через боль, но взгляд, острый и ясный, неотрывно сверлил Джодаха, будто пытаясь достучаться до того разумного начала, что осталось под слоем ярости и страха. — Джодах, успокойся, — сказал он, его голос был хриплым от недавней потери крови, но каждое слово звучало с железной твёрдостью. — Она права в одном, чёрт побери: без её данных и доступа мы — никто. Просто кучка загнанных в угол беглецов, от которых Харрис избавится, когда ему надоест эта игра. Её информация... — Саймон сделал болезненный вдох, — её доступ может положить Харрису настоящий конец. Не временную передышку, а конец. — Саймон, ты не знаешь, что это за человек, — Джодах сжал пальцами виски, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Она первому встречному что угодно может напеть, сплести такую паутину, что сам чёрт ногу сломит. Я с ней давно знаком. Я знаю, что Джон доверял ей как самому себе, знаю, что она единственная, кого он по-настоящему боялся. И я знаю, что она может в любой момент подставить любого, если это будет ей выгодно. Я ей не доверяю. Ни на секунду. Это как заключать сделку с гремучей змеёй. Дилан, до этого молча наблюдавший за разговором, не выдержал. Он резко вышел вперёд и с силой вцепился в грубую ткань серого свитера Джодаха, сковывая его движения. — Ты, блять, серьёзно?! — его голос сорвался на крик, в глазах полыхала такая ярость, что, казалось, воздух вокруг заколебался. — У нас тут наконец появился реальный шанс выйти из этой теневой войны победителями, а ты опять за своё — «опасно», «нельзя доверять»?! Твои призрачные улики и дневники привели нас к тому, что Саймон истекает кровью на диване! Если она даст нам то, что у неё есть, мы сможем Харриса заживо похоронить! Раз и навсегда! И ты, блять, ещё что-то говоришь? Ты, благодаря кому Саймон сейчас вот так лежит?! — Дилан, не стоит... — попытался вставить Саймон, но его голос потонул в нарастающем хаосе. — Стоит, Солус, стоит! — Дилан повернулся к нему на секунду, и в его взгляде читалось отчаяние и горечь. — Этот чёртов адвокат ценит только свою шкуру! Рисковать нами — пожалуйста, посылать нас на пули — без проблем! Но когда рискнуть должен он сам, когда нужно довериться кому-то, кроме своего зеркального отражения.. — Рид, не переходи границ, — голос Джодаха стал тише, но в нём зазвучала опасная, стальная нотка. Его аметистовые глаза вспыхнули холодным огнём. — Почему же?! — Дилан пришёл в настоящую ярость, его пальцы впились в ткань так, что костяшки побелели. — Джодах, ты просто трус. Жалкий трус и эгоист. Прячешься за принципы и осторожность, когда на кону жизни всех нас! Ло и Ричард, до этого нерешительно стоявшие в стороне, наконец бросились вперёд, пытаясь разнять их. — Ди, отпусти его, давай не так, — Ричард попытался обхватить Дилана сзади, но тот вырвался. — Давайте спокойно это обсудим, — голос Лололошки прозвучал почти умоляюще, но его тоже проигнорировали. — Ави, — Дилан притянул Джодаха так близко, что их лбы почти соприкоснулись, и прошипел уже тише, но с непередаваемой горечью и презрением, — ты самый мерзкий, самый бесхребетный человек, которого я когда-либо встречал. Ты хочешь быть против Харриса? Бороться с монстром? Да вы два сапога пара. Только он ещё и серийный убийца, у него есть хоть какая-то чёрная, но цель. А ты просто трусливая мразь, которая прячется за чужими спинами. Воздух в комнате наэлектризовался до предела, став густым и тяжёлым, как перед ударом молнии. Даже Глен замер у стола, понимая — ещё секунда, и эта словесная перепалка перерастёт во что-то физическое, необратимое, что окончательно разорвёт и без того хрупкий союз. Глен медленно поднялся. Он не стал кричать или силой растаскивать их. Вместо этого он шагнул в самое пекло, между трясущимся от ярости Диланом и напряжённым, как струна, Джодахом. Его ладонь легла на сжатый кулак Рида. Он не пытался его разжать. — Хватит, — его голос прозвучал тихо, но с такой неоспоримой, стальной властью, что Дилан инстинктивно разжал пальцы. Глен не повышал тон, но каждое слово било точно в цель. — Вы оба правы. И оба ведёте себя как последние идиоты, делая работу Харриса за него. Он перевёл тяжёлый, оценивающий взгляд на Джодаха, чьё лицо всё ещё было искажено гримасой гнева, обиды и старой, как мир, усталости. — Ави. Ты знаешь Монику лучше нас. Ты видел её в деле. Твои опасения не на пустом месте. Она — хамелеон, и её истинное лицо знает только она сама. Игнорировать это — самоубийство. Затем его взгляд, холодный и пронзительный, упал на Дилана, который стоял, тяжело дыша, с трясущимися руками. — И Дилан прав. Сидеть в этой конуре, дрожать над клочком бумаги из дневника и надеяться, что Харрис просто забудет о нашем существовании — наивно. Это наш единственный шанс не просто отбиться, а нанести удар. Первый и последний. Глен сделал паузу, давая своим словам, как тяжёлым камням, упасть на дно их сознания. Он видел, как ярость в глазах Дилана понемногу сменялась усталостью, а упрямая напряжённость в плечах Джодаха — тяжёлым, безрадостным принятием. — Но мы не сможем ничего — слышите? Ничего — сделать, если будем продолжать грызть глотки друг другу. Харрис уже выигрывает, даже не появляясь здесь. Он не нанимал киллеров — он посеял семена недоверия, и мы сами их поливаем. И Моника... — Глен тяжко вздохнул, и впервые за весь вечер в его голосе прозвучала оттенок усталости, — Моника, хочет она того или нет, просто ещё один его инструмент в этой игре. Осознаёт она это или просто пользуется моментом — неважно. Суть от этого не меняется. Он отступил на шаг, разрывая напряжённое пространство между ними, но его взгляд по-прежнему держал всех в ежовых рукавицах, не позволяя снова сорваться. — Вот что мы сделаем. Мы выслушаем её предложение. Мы дадим ей сказать. Но мы сделаем это с открытыми глазами и включённым мозгом. С предосторожностями, которые подготовлю я. И если это ловушка... — его глаза сузились, и в них мелькнуло что-то опасное и холодное, словно обнажённая сталь, — мы будем готовы ответить. Но сидеть здесь, сложа руки, и ждать, пока Харрис соизволит прислать к нам в гости очередной «десант» — это не вариант. Это капитуляция. В комнате повисла густая, звенящая тишина. Напряжение ещё не рассеялось, оно висело в воздухе. Но слепая ярость постепенно уступала место тяжёлому, неохотному и горькому пониманию. Даже Дилан, всё ещё сжав кулаки, отступил на шаг, разжимая онемевшие пальцы. Его взгляд был устремлён в пол, но плечи уже не были столь напряжены. Джодах медленно, будто каждое движение давалось с огромным трудом, выпрямил смятый ворот свитера. Его взгляд встретился с взглядом Саймона, и в нём читалось молчаливое, безрадостное признание. Возможно, Глен, как всегда, был прав. Возможно, это была ловушка. Возможно, Моника ведёт их к гибели. Но и бездействие, паралич, вызванный страхом и взаимными претензиями, был медленным, но верным смертным приговором. И в этой безрадостной дилемме приходилось выбирать наименее безнадёжный путь. — Хорошо. Поступим так, как ты говоришь. Я пойду к себе. Джодах развернулся и ушёл в дальнюю комнату, притворив за собой дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. Глен лишь пожал плечами, наблюдая за его уходом. Затем его взгляд упал на наручные часы. 18:00. Время перевязок и уколов. Он сделал тяжёлый, усталый вдох. — Ладно, — он потёр переносицу. — Ричи, поможешь Саймону дойти до его комнаты? Ло, принеси аптечку и свежую воду. Дилан... — Глен посмотрел на него оценивающе, — иди умойся. И приведи себя в порядок. Он подошёл к столу, где стояла его кружка с недопитым чаем. Поднял её, залпом выпил остывшую горьковатую жидкость, поморщился и поставил пустую кружку с глухим стуком. — Сегодня будет долгая ночь, — повторил он, уже обращаясь ко всем, но глядя в пустоту перед собой. — И завтрашний день не обещает быть легче. Так что давайте сосредоточимся на том, что можем контролировать. Начнём с перевязок.
