28. Фундамент из трещин
16 октября 2025 г., 23:32
Примечания:
Спасибо за прочтение!
Дилан тяжело вздыхает, понимая, что Глен в очередной раз прав. Ему срочно нужно остыть, иначе эта буря внутри разнесёт всё к чертям. Парень ступает в ванную комнату и замирает, стоя у зеркала, уставившись на своё отражение, словно на незнакомца. Он так же выглядел, когда брал большие заказы в кратчайшие дедлайны — те ночи напролёт за компьютером, кофе вместо сна, адреналин, что жёг вены. Вот только тогда в жизни более-менее было всё хорошо: стабильный доход, друзья на связи, планы на будущее. А сейчас? Хаос.
На подбородке уже виднелась тёмная щетина, а впалые щёки подчёркивали и без того острые скулы, будто выточенные ножом. Казалось, ещё чуть-чуть — и можно об них порезаться, как о лезвие. Синие уставшие глаза разглядывали отражение, замечая каждую деталь: мешки под глазами, трещины в уголках губ, морщины на лбу, которых раньше не было. Голова гудит, как после удара, но мыслей — ни одной конкретной. Только звон в ушах, этот проклятый спутник, следующий за ним по пятам, словно насмешка над его разбитым рассудком.
Холодная вода немного привела его в чувства — он плеснул ею в лицо, чувствуя, как ледяные капли стекают по коже, проникая в поры. Но руки, ещё недавно державшие Джодаха за ворот, всё ещё дрожали, пальцы подрагивали, отказываясь повиноваться. И откуда у него столько храбрости? Почему же он, ни секунды не думая, кинулся на мужчину, что был почти на полторы головы выше него и в два раза шире в плечах? Ненависть? Нет, это не похоже на неё — ненависть была бы горячей, ослепляющей, а здесь что-то иное, более глубокое, как трещина в фундаменте.
Дилан делает глубокий вдох, сжимая край раковины так, будто он пытается опереться об этот керамический кусок, чтобы не рухнуть. Пальцы белеют от напряжения, суставы хрустят.
«Нет, это не дело, нужно засунуть свою гордость куда подальше...» — подумал Дилан, наконец-то осознав своё поведение. Гордость, эта последняя опора, которая держала его на плаву, но теперь она же и топит.
Вода стекала с его лица ледяными ручьями, затекала за воротник гольфа, пропитывая ткань, вызывая озноб. Но дрожь в руках не унималась — она пульсировала в венах, напоминая о вспышке ярости. Он снова посмотрел в зеркало, но теперь видел не тень былого успеха, а измождённое лицо загнанного зверя. Того самого зверя, что только что рычал и рвался в бой, готовый разорвать собственных союзников, не разбирая пути.
«Засунуть гордость куда подальше». Легко сказать. Сделать — куда сложнее, когда эта самая гордость — единственное, что осталось от того человека, каким он себя знал.
Он выпрямился, провёл мокрыми пальцами по волосам, откидывая непослушные пряди со лба, и вытер лицо полотенцем, стараясь не смотреть в зеркало. Нужно было возвращаться в гостиную, к остальным. Но он не успел выйти из комнаты, как в проходе возникла высокая фигура.
Джодах.
Тот стоял, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди, как барьер. Его фиолетовые глаза, обычно такие острые и холодные, пронизывающие насквозь, сейчас казались тусклыми, будто выгоревшими от бессонницы и вины. Тени под ними были глубокими, как пропасти. Дилан напрягся, выпрямляясь инстинктивно, мышцы спины окаменели. Он хотел пройти мимо, игнорируя, но мужчина шагнул вперёд, загораживая проход. Не угрожающе, но твёрдо, как стена, которую не сдвинешь без усилий.
— Мы можем поговорить? — мужчина явно был подавлен. Его голос, обычно такой уверенный и звучный, с нотками адвокатской бравады, сейчас был тихим, почти надтреснутым шёпотом, в котором слышалась хрипотца от невысказанных слов, бессонной ночи и, возможно, слёз, проглоченных в одиночестве.
Дилан почувствовал, как по его спине пробежали мурашки, холодные и колючие. Грубость подкатила к горлу сама собой, став единственным доступным щитом — привычным, как старая броня. Он уставился куда-то в пространство над плечом Джодаха, отказываясь встречаться с этим выцветшим, уставшим взглядом, который мог бы растопить лёд.
— Я не в состоянии сейчас разговаривать, Ави, — отчеканил он, и каждое слово будто пропитано ядом, острым и жгучим. Он сделал шаг вперёд, ожидая, что тот уступит дорогу силе его ненависти, что стена дрогнет.
Но произошло нечто иное.
Джодах не стал спорить, не попытался оправдаться или давить. Он просто замер на секунду, и Дилан увидел, как что-то в его глазах окончательно гаснет. Какая-то последняя, едва теплившаяся искра надежды на диалог, на мостик через пропасть. Мужчина молча кивнул, коротко и резко, освобождая проход, плечи его поникли.
— Прости.
Одно слово. Тихое, сдавленное, но такое тяжёлое, что Дилан невольно замер, как вкопанный. Ави не стал добавлять ничего больше. Ни оправданий, ни объяснений, ни аргументов. Просто развернулся, опустив плечи, и ушёл в свою комнату, шаги его были тяжёлыми, как приговор. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, но этот звук отозвался в груди Дилана, как удар молотка по наковальне, отдаваясь вибрацией в рёбрах.
Он стоял, глядя в пустой коридор, и чувствовал, как гнев, который он так старательно подпитывал, начинает трещать по швам, осыпаясь трещинами. «Прости». Так просто. Слишком просто. И всё же… это было первое, что Джодах сказал без своей обычной адвокатской бравады, без расчёта. Парень сжал кулаки, пытаясь разобраться в своих чувствах — ярость, вина, жалость? — но в итоге лишь тяжело вздохнул и направился к гостиной, ноги казались свинцовыми.
В комнате Саймон уже лежал на диване, бледный, как мел, но с ясным взглядом, в котором мелькала упрямая искра жизни. Глен, как всегда собранный, раскладывал аптечку на столе, методично сортируя бинты, антисептики и шприцы с обезболивающим, его движения были точны, как у хирурга. Лололошка стоял рядом, держа миску с чистой водой, его пальцы нервно теребили край полотенца. Дилан вошёл, не глядя ни на кого, и молча взял ватку, пропитанную спиртом, запах ударил в ноздри, резкий и медицинский.
— Давай помогу, — буркнул он, присаживаясь рядом с Саймоном, стараясь не встречаться с его глазами.
Глен кивнул, не отрываясь от своего занятия, но Саймон повернул голову, внимательно глядя на вошедшего. Его глаза, несмотря на слабость и боль, были цепкими, будто он пытался прочитать его мысли, разобрать по косточкам.
— Ты перегибаешь, Рид, — начал Саймон, его голос был тихим, но твёрдым, как сталь. — Джодах не ангел, но он не враг. Ты слишком давишь на него, и это нас всех подрывает.
Дилан стиснул зубы, его пальцы замерли над бинтом, вата пропиталась спиртом, капая на пол. Он хотел ответить, выплеснуть всё, что кипело внутри — предательство, страх, ярость, — но вместо этого лишь молча продолжил обрабатывать края раны Саймона. Тот поморщился, но не от боли — от упрямого молчания Дилана, от этой стены.
— Я серьёзно, — продолжил Саймон, не сдаваясь. — Ты сейчас как пёс, который грызёт всех подряд, не разбирая, кто друг, а кто враг. Это не поможет. Ни тебе, ни нам. Мы и так на грани.
Дилан наконец поднял взгляд, и в его глазах мелькнула смесь усталости, боли и чего-то сломленного.
— А что поможет, Солус? Сидеть и ждать, пока нас всех поодиночке прикончат? Или доверять каждому, кто машет перед носом обещаниями и планами? — Его голос дрожал от сдерживаемого гнева, слова вырывались рваными. — Ты лежишь тут из-за него. Из-за его «гениальных» планов, которые чуть не угробили тебя. А теперь он ещё и Монику хочет выгнать, когда она, возможно, наш единственный шанс на выживание.
Саймон вздохнул, его взгляд смягчился, морщины на лбу разгладились.
— Я знаю, — тихо сказал он, положив руку на плечо Дилана. — И я не оправдываю его. Но… спасибо. За то, что ты за меня переживаешь. За то, что ты всё ещё здесь, несмотря на весь этот бардак.
Парень замер, не ожидая этих слов. Его губы дрогнули, и он выдавил еле заметную улыбку, первую за день. Лололошка, стоявший рядом, незаметно для всех взял его за руку, сжав её так, чтобы никто не заметил — тихая, отчаянная поддержка. Но Ричард заметил. Его взгляд скользнул по их сплетённым пальцам, и уголок его рта приподнялся в лёгкой, почти незаметной улыбке, полной понимания.
Когда всё было сделано, Саймон устало откинулся на подушки, выдохнув с облегчением, а остальные начали разбираться по комнатам, шаркая ногами в усталой тишине. Но Ричард вдруг окликнул Ло и Дилана, когда они уже направились к выходу.
— Эй, вы двое, — его голос был спокойным, но с лёгкой насмешкой, разряжающей воздух. — Погодите-ка.
Лололошка и Дилан остановились, переглянувшись. В их взглядах читалась настороженность, смешанная с лёгким раздражением, но Ричард лишь улыбнулся шире, скрестив руки на груди, его глаза искрились.
— Ну, так что у вас там? — спросил он прямо, кивая на их всё ещё соприкасающиеся руки. — Вы теперь официально пара или просто "очень близкие друзья", которые держатся за ручки в моменты апокалипсиса?
Ло покраснел, моментально отдёрнув руку, как от горячего утюга, а Дилан кашлянул, отводя взгляд в сторону, щёки его слегка порозовели. Оба молчали, не зная, как ответить — слова застревали, неловкость висела в воздухе. Напряжённая тишина повисла, но Ричард не стал давить. Вместо этого он просто рассмеялся — легко, искренне, разряжая атмосферу.
— Ладно, не парьтесь, — сказал он, поднимая руки в примирительном жесте. — Я просто рад за вас. Серьёзно. Вы двое… вы как будто созданы друг для друга. И я всегда буду за вас, ясно? Если что, я ваш главный болельщик, с помпонами и кричалками.
Лололошка неловко улыбнулся, потирая шею, а Дилан, всё ещё глядя в сторону, пробормотал:
— Да ладно, Ричи, не начинай. Это просто… — он замялся, подбирая слова, — ну, знаешь, просто так вышло. В такой ситуации…
— Ага, «просто так», — Ричард подмигнул, явно не веря ни единому слову, но не настаивая. — Ладно, валите спать. Но я серьёзно рад за вас.
Ло и Дилан переглянулись, и на этот раз их улыбки были чуть искреннее, теплее. Они пробормотали что-то невнятное в ответ, переводя всё в шутку, но тёплый взгляд Ричарда говорил о том, что он действительно за них рад, без подвоха. Когда они ушли, Ричи остался стоять в гостиной, глядя в тёмное окно, за которым кружился снег, вихрями заметая следы их бегства.
***
Ричард потёр запястье, где ещё недавно был гипс, теперь рука была замотана в эластичный бинт, и он с удовольствием шевелил пальцами, наслаждаясь вновь обретённой свободой движений — мелочь, но в их аду это было как глоток свободы. Это было маленькое, но чертовски приятное облегчение в их бесконечной череде проблем, напоминание, что не всё потеряно. Он сидел на подоконнике в своей комнате, глядя на заснеженную улицу, где ветер гнал сугробы, и впервые за долгое время позволил себе задуматься о прошлом, не отгоняя мысли. Его мысли унеслись к семье. К отцу, который всегда был слишком занят работой в офисе, бесконечными отчётами и встречами, чтобы заметить, как его сын взрослеет, как меняется. К матери, чьи звонки он игнорировал, потому что «потом позвоню», откладывая на завтра то, что могло быть последним. К Лаки, его золотистому ретриверу, который, наверное, до сих пор ждёт у двери, виляя хвостом, дожидаясь своего хозяина. Ричард грустно улыбнулся, вспоминая, как Лаки тыкался мокрым носом ему в ладонь, требуя ласки, или приносил мячик с таким энтузиазмом, будто это величайшая победа. Почему они не ищут его? Или ищут, но он слишком глубоко в этом дерьме, скрыт в глуши, чтобы они могли его найти? Мысль кольнула, как игла. Он вздохнул, откидывая голову назад, холод стекла под затылком. Любые другие родители уже давно бы разрывали телефоны, осаждали полицейские участки, расклеивали листовки на каждом столбе, кричали в СМИ. Их лица были бы на первых полосах газет, их горе — в новостных сюжетах, с заголовками вроде «Пропал сын успешной семьи». Но Саймон, рискуя, ездил в город и проверял обстановку, возвращаясь с пустыми руками. Никаких листовок. Никаких срочных новостей в телеэфире. Тишина. Гробовая, оглушительная тишина, которая эхом отдавалась в голове. И эта тишина кричала громче любых слов. Она говорила ему, что его отсутствие — всего лишь удобная строка в ежедневнике для людей, которые его растили. Возможно, они даже вздохнули с облегчением: беспроблемный сын, не требующий внимания, исчез — какое счастье, меньше хлопот. Нет скандалов, нет расспросов о планах, просто покой. Ричард грустно улыбнулся в полумраке комнаты, тени плясали на стенах от тусклой лампы. Он всегда казался себе таким независимым, таким самодостаточным, королём своей жизни. А теперь осознал, что всё это время его эго держалось на хлипком фундаменте — на молчаливой уверенности, что где-то там, в большом мире, есть место, куда он всегда может вернуться, где его ждут. Теперь этого места не было. Оказалось, он не просто прятался от Харриса и его ищеек. Он был по-настоящему один. И это одиночество было куда страшнее любой погони, любого выстрела — оно разъедало изнутри, как кислота. В этот момент раздался стук в дверь. Негромкий, но настойчивый, пробивающийся сквозь его мысли. Труман был так глубоко погружён в пучину своих размышлений, что не услышал, как кто-то по ту сторону осторожно, но твёрдо тарабанит в дерево. Стук повторился, уже чуть громче, требуя внимания. Он неохотно поднялся с подоконника, ноги онемели, и открыл дверь, морщась от сквозняка. На пороге стоял Глен. В его руках были две кружки с парящим чаем, аромат травяной смеси витал в воздухе. Он молча оценил Ричарда взглядом — помятая одежда, опущенные плечи, отсутствующий взгляд, красные глаза. — Я не помешал? — спросил Глен, его голос был ровным, без обычной сухости, почти заботливым. — Нет, всё хорошо, — Ричард автоматически отступил, пропуская его внутрь, жестом приглашая. — Проходи, бро. Глен вошёл, задвинул защёлку двери с тихим щелчком и поставил кружки на тумбочку, пар клубился, согревая холодный воздух комнаты. Он присел на край кровати рядом с Ричардом, не сводя с него спокойного, изучающего взгляда. — Ричи, ты в норме? — наконец нарушил молчание Глен, его тон был прямым, но мягким. — Да, всё отлично, — Ричард попытался изобразить на лице что-то похожее на улыбку, но получилась лишь жалкая гримаса, кривая и неубедительная. — А что? Как-то не так выгляжу? Глен не ответил сразу. Он просто смотрел на него, и под этим взглядом все защитные барьеры Ричарда начали рушиться сами собой, как карточный домик. — Я вижу, что ты явно не в норме, — мягко констатировал собеседник, не давая уйти от правды. Ричард молчал. Долго молчал, глядя в пол, на свои собственные руки, бессильно лежащие на коленях, пальцы переплетены. Он чувствовал, как ком в горле растёт, сдавливая дыхание, давя на грудь. Затем он почувствовал тепло — Глен положил руку ему на спину. Не похлопал, не потрепал по плечу, а просто положил, твёрдо и тяжело, а затем начал медленно, ритмично водить ладонью по его напряжённой спине, кругами, успокаивая. Этот простой, почти отцовский жест оказался той последней каплей, которая переполнила чашу, сломав дамбу. — Бро, я думаю, ты со всем справишься, — тихо сказал Глен. — Всё будет хорошо. Не загоняйся, угу? Мы прорвёмся. В его голосе не было пустого утешения. Была уверенность. Та самая, которой так не хватало Ричарду, как воздуха. — Глен, я... — голос Ричарда предательски дрогнул, сорвался на хрип, и он снова замолчал, стиснув зубы, борясь с собой. Он хотел рассказать. Выложить все эти чёрные, липкие мысли о семье, о ненужности, о пустоте. Хотел, чтобы кто-то сказал ему, что он не один, что он важен. Но он боялся навязываться, выглядеть слабым, жалким. И так жизнь летит по такой пизде, что это уже не просто пизда, а пиздище вселенского масштаба! А тут ещё и он со своими надуманными проблемами. — Ричард, — парень снова заговорил, его рука не прекращала своих успокаивающих движений, тёплая и надёжная. — Я не хочу на тебя давить. Но если ты расскажешь, тебе самому будет лучше. Ты же это понимаешь? Зачем держать в себе яд? И снова Глен прав. Всегда прав. Как так получилось, что при разнице всего в один год, пропасть между ними была такой огромной? Глен был скалой, непоколебимой, с планами на десять шагов вперёд, а он — песчинкой, которую вот-вот смоет очередной волной хаоса. — Не, бро, всё норм, — выдавил наконец Ричард, отчаянно пытаясь взять себя в руки, выпрямляя спину. — Не нужно за меня переживать, у всех и так дел по горло. Тот не стал настаивать. Он не стал читать лекций или заставлять говорить силой. Он просто улыбнулся — не привычной сдержанной улыбкой, а какой-то усталой, но безмерно теплой, одними уголками губ, глаза смягчились. И затем он просто обнял его, притянув к себе. И Ричи не выдержал. Вся его показная бравада, все замки и засовы рухнули в одно мгновение. Он рыдал. Глухо, безутешно, по-детски, уткнувшись лицом в грудь друга, слёзы пропитывали ткань рубашки. Он не произносил ни слова, не пытался объяснить причину своих слёз. Он просто плакал, выпуская наружу всю накопившуюся боль, страх и одиночество, годами копившиеся внутри. А Глен молча держал его, одной рукой продолжая гладить по взъерошенным волосам, терпеливо ожидая, когда та буря внутри него утихнет, не судя, не торопя. Прошло несколько минут. Рыдания сменились прерывистыми всхлипами, а затем и тишиной, прерываемой только тяжёлым дыханием. Ричард, обессиленный, отстранился, смущённо вытирая лицо рукавом, красные глаза, мокрые дорожки на щеках. Парень подал ему одну из кружек с чаем. Пар всё ещё поднимался над ней, аромат мяты и ромашки успокаивал. — Теперь расскажешь? — заботливо, без тени нетерпения или осуждения, спросил он, сам беря вторую кружку. — Это не так важно, как проблемы других, это просто... ну, я загнался, — глядя в своё отражение в чае сказал тот, делая глоток. Горьковатый травяной вкус разлился по рту, но не смог перебить горечь в душе. Глен не отводил от него спокойного взгляда, взвешивая в голове слова. — Все проблемы важны, Ричи, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал с неожиданной мягкостью, проникая в душу. — Боль — это не соревнование. Нельзя мерить её линейкой и говорить: «А вот у того нога сломана, так что моя ссадина — ерунда». Твоя боль — твоя. И она реальна, живая. Он сделал паузу, дав словам проникнуть в самое нутро, как лекарству. — Никто не живёт без проблем. Но для того, чтобы идти дальше, люди их обговаривают и не держат в себе. Потому что хранить в себе... — Глен слегка нахмурился, подбирая нужные слова, взгляд стал серьёзным, — это как оставлять рану под повязкой, не обрабатывая её. Со стороны вроде бы ничего, кожа цела, всё прилично. А внутри уже идёт гниение. Сначала маленькое пятнышко, почти незаметное, зудящее. Потом оно разъедает ткани, проникает в кости, отравляет кровь. И однажды ты понимаешь, что от тебя самого ничего не осталось — одна пустая, ноющая оболочка, которая только и делает, что скрывает ту самую, изначальную, давно забытую царапину. И тогда уже поздно. Парень посмотрел на Ричарда прямо, и в его глазах не было ни капли снисхождения, только честность. — Я видел, как это происходит. С людьми, которые считали, что могут справиться со всем в одиночку. Они не сходили с ума, нет. Они просто... постепенно переставали чувствовать. Становились автоматами, роботами на автопилоте. И в один день ломались навсегда, потому что внутри уже не осталось ничего живого, что могло бы их держать вместе. Не доводи до этого, Ричи. Выплесни это. Сейчас. Пока не поздно, пока есть кому. Ричард поднял на него глаза. В них читалась борьба — желание выговориться и страх показаться слабым, эгоистичным, обузой. — Мне просто... стало страшно, — тихо признался он, снова опуская взгляд в кружку, пальцы сжимали фарфор. — От всего этого. От Харриса, от погонь, от этой чёртовой жизни в бегах... Но больше всего — от тишины. От этой пустоты. Он глубоко вздохнул, грудь вздымалась. — Я тут сижу и думаю... а кому я вообще нужен? Родителям? Они, наверное, даже не хватились, не заметили. Друзьям? У меня их, по сути, и не было настоящих — только поверхностные связи. Я... я просто один. И если я сейчас исчезну, ничего не изменится. Труман произнёс это без надрыва, почти монотонно, и от этой простой констатации стало ещё хуже. Это была не истерика, а холодное, трезвое осознание собственной, как ему казалось, ничтожности, как удар под дых. — Ричи, у тебя есть Лололошка, Дилан, я, почему же у тебя нет друзей? — Глен мягко, но настойчиво повторил свой вопрос, не давая уйти. Ричард горько усмехнулся, всё ещё не поднимая глаз, губы искривились. — Это дружба по несчастью, Глен. Мы не в одной компании пиво пили у костра и не за одним столом учились, не делили секреты. Мы — как пассажиры тонущего корабля, которых волной выбросило на один крошечный плот в океане. Вы — самые важные люди в моей жизни сейчас, да. Но это потому, что другой жизни у меня просто нет, она на паузе. Он наконец посмотрел на Глена, и в его глазах стояла неподдельная боль, голая и уязвимая. — А что будет, когда всё это закончится? Если, конечно, закончится... Разъедемся по своим углам, в свои реальности. У Дилана с Ло своя жизнь будет, с работой, домом, может, детьми. Ты... ты исчезнешь в своих схемах и планах, в тени. А я... — голос его дрогнул, сломался, — а я вернусь в свою пустую квартиру, где меня неделями никто не ищет, где пыль на полках — единственный компаньон. И окажется, что эта «дружба» была лишь красивым сном в аду. И я снова останусь один. Может, поэтому я и не заводил друзей раньше... Подсознательно знал, что всё равно всё закончится одиночеством. Глен молчал. Он не стал бросаться пустыми утешениями, не стал говорить "да нет же, всё не так, тебя никто не бросит" — они оба были не того возраста, чтобы верить в сказки и розовые очки. Вместо этого он взял Ричарда за плечи, заставив того поднять опущенную голову, и посмотрел ему прямо в глаза — твёрдо, без колебаний. — Ричи, всё не так. Ты не понимаешь. Вы же наоборот станете даже крепче семьи. Одно дело — просто общаться с человеком, пить с ним пиво и болтать о пустяках, о футболе или сериалах. Совсем другое — пройти через ад вместе. Видеть друг друга в моменты страха, ярости, отчаяния, когда маски слетают. Знать, что этот человек прикроет твою спину, когда за тобой охотятся, и не продаст за спасение. — Он слегка встряхнул его, чтобы слова дошли до самого нутра, прорвались сквозь сомнения. — Мы постоянно ходим по тонкому льду, каждый день уже считай подарком, пока нас не пришли и не переубивали. Такое не забывается. Такое не отпускает, оно въедается в кожу. Он говорил тихо, но с такой непоколебимой уверенностью, что ей невозможно было не верить, она была как скала. — Мы это пройдём вместе. И будем оставаться рядом. Понял? Не потому, что должны, а потому что после всего пережитого другая жизнь уже будет казаться ненастоящей, пресной. Мы стали частью друг друга. Не как случайные попутчики на дороге, а как шрамы на коже — навсегда, часть истории. Глен отпустил его плечи, но его взгляд по-прежнему держал друга, не отпуская. — Так что хватит нести чушь про "дружбу по несчастью". Наше несчастье и показало, кто нам по-настоящему важен. И твоё место — здесь. С нами. Не в пустой квартире, а в этой странной, но настоящей семье. Ричи медленно кивнул, всё ещё не в силах вымолвить слово. Ком в горле мешал дышать, но теперь это был ком облегчения, распухающий от странной смеси стыда и благодарности, тёплой волной. — Ладно, чёрт возьми. Ты прав. Как всегда, блять, прав, чёртов гений. Уголок рта Глена дрогнул, и он позволил себе лёгкую, почти невесомую улыбку. — Привыкай, — произнёс он с лёгкой, сухой насмешкой, в которой не было злобы, а лишь констатация давно установленного факта. — В конце концов, кто-то же должен в этом бардаке сохранять рассудок. И раз уж ты ввязался в эту авантюру, тебе придётся мириться с моей непоколебимой правотой. Без вариантов. Ричард фыркнул, поднимая с пола свою кружку, пальцы всё ещё дрожали. Чай остыл, но он сделал глоток, просто чтобы чем-то занять руки, почувствовать нормальность. Парень поднялся с кровати, и его кости тихо хрустнули от напряжения дня. — Теперь иди умойся. Ледяной водой, чтобы встряхнуться. А потом — спать. Выключай свою головушку, Ричи. Завтра будет не легче, и тебе понадобятся все силы, все резервы. Ричард кивнул, чувствуя, как невыносимая тяжесть на душе наконец-то сдвинулась с места. Она никуда не ушла, не испарилась волшебным образом, но теперь её можно было нести, шаг за шагом. Она больше не парализовала, не давила. — Глен, — позвал он, когда тот уже взялся за ручку двери, голос тихий. Тот обернулся, бровь вопросительно поползла вверх. — А? — Спасибо. Серьёзно. Не за чай, — Ричи ткнул пальцем в кружку, усмехаясь сквозь слёзы. — А за... вот это всё. За то, что не дал утонуть. Тот задержался на секунду. Он улыбнулся, кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь, оставив после себя тепло. Ричи даже не стал умываться — усталость взяла своё, и он рухнул на кровать, уставившись в мрачный потолок. Этот разговор с Гленом был первым по-настоящему откровенным. Ричард и представить не мог, что от него можно услышать такое. Даже засыпая, он не мог сдержать улыбку.***
12 декабря, четверг, 7:00 Как обычно, в доме самым первым проснулся Джодах. Ещё до рассвета, когда серый свет только начинал размывать очертания комнаты, пробиваясь сквозь щели в шторах. Он лежал, уставившись в потолок, стараясь заглушить в голове поток нескончаемых мыслей. Он так и не поговорил ни с Саймоном, ни с Диланом. Слова застревали в горле комом, густым и липким, а их взгляды — откровенно презрительные у Дилана, полные ярости, и устало-отстранённые у Саймона — говорили сами за себя, раня глубже ножа. Его не хотят слушать. Зачем? Чтобы услышать очередные оправдания? Ави и сам знал, что поступил подло, предательски. Цель не оправдывает средства — эта банальная истина обожгла его теперь изнутри, как кислота. «И тебя из-за него...» — мысль, острая как лезвие бритвы, пронзила мозг, заставив вздрогнуть. Он резко сел на кровати, сжав виски пальцами, пытаясь унять пульсацию. Не нужно продолжать самоистязание. Результат его действий сейчас стоит, опираясь о стену в соседней комнате. Костыли — постоянное, молчаливое напоминание о его предательстве, о крови на руках. Чем дальше заходит дело, тем хуже становится. Он слышал крики Лололошки по ночам, те самые, что пробивались сквозь стены, леденя душу, — вопли ужаса от кошмаров, от которых не спастись. Он видел потухший взгляд Ричарда, когда тот с глухим упорством пытался завязать шнурки одной рукой, бормоча проклятия. Он замечал напряжённый вид Глена, который, казалось, был собранным и непробиваемым, как машина, но в уголках его глаз читалась такая усталость, что казалось — ещё чуть-чуть, один неверный шаг, и он рухнет, как подточенное дерево от ветра. Истерики Дилана стали чаще, взрывы ярости, после которых он, весь трясясь, матерясь сквозь слёзы, сидел и собирал в кучу осколки разбитой тарелки или чинил сломанный стул, пальцы в крови от заноз. А Саймон... Саймон передвигался с помощью костылей, хромая, или же опирался на кого-то из ребят, но ни разу не заговорил с Джодахом по поводу той ночи. Ни слова упрёка. Ни одного вопроса. Только молчаливая стена, холодная и непреодолимая, как арктический лёд. Эта тишина со стороны Саймона была хуже любых криков. Она означала, что тому даже не стоит тратить силы на выяснение отношений, что он уже вычеркнул его из списка доверенных, что мост сожжён дотла, пепел развеян ветром. «Я просто хотел сделать всё, чтобы остановить Харриса, почему тогда я монстр?» — эта мысль, как заевшая пластинка, крутилась в его голове, сменяясь другой, более жалкой и оправдательной: «Я же оставил ему ключи. Он же не добирался пешком до дома в снегу, так почему все так ополчились на меня, как на убийцу?» Логика, его верный слуга и оружие на протяжении всей карьеры, теперь работала против него, строя ловушки. Она выстраивала безупречные цепочки доводов: цель была высокой, благородной, риск — просчитанным с вероятностями, отступные пути — предусмотрены на все случаи. Но она была слепа к тому, что видели все остальные: Саймон, истекающий кровью в грязи и снегу, лицо, искажённое болью, панический ужас в его глазах в ту секунду, когда он понял, что его бросили одного, без поддержки. Он с силой провёл рукой по лицу, пытаясь стереть с себя и эти мысли, и тягостное ощущение вины. Нужно срочно заварить кофе. И нужно наконец извиниться перед Солусом. Не оправдываться, не искать логических лазеек и алиби, а просто извиниться, пасть ниц. Потому что Саймон — не кто-то посторонний, случайный. Он — тот самый человек, который был с ним все эти пять лет ада, через суды, угрозы, ночи в бегах. Саймон знал всю его подноготную, все его страхи и слабости, и во всем его поддерживал, не судя. Он был тем якорем, что не давал Джодаху окончательно превратиться в циничного монстра, каким его видел Дилан, в машину для манипуляций. И теперь молчание этого самого человека — не гневное, не обвиняющее, а просто… уставшее, разочарованное — резало душу острее ножа. Оно говорило о разочаровании, которое глубже злости. О потере веры, доверия, того, что скрепляло их. Джодах поднялся с кровати, ноги коснулись холодного пола, и, стараясь двигаться бесшумно, вышел в коридор, крадучись, как вор. Он прокрался на кухню, где его встретил беспорядок вчерашнего вечера: немытая посуда в раковине, пустая пачка сигарет на столе, забытая кем-то зажигалка с гравировкой. Он включил чайник, гул его заполнил тишину, и принялся расчищать пространство на столе, механически расставляя кружки, вытирая крошки. Мысли продолжали свой мучительный хоровод, кружили вихрем. «Он бы сделал то же самое на моём месте. Это была необходимая жертва для большего блага». Но тут же всплывало лицо Саймона — не то, что было в ту ночь, искажённое агонией, а обычное, спокойное, с лёгкой улыбкой у глаз, морщинками от смеха. Лицо человека, который без лишних слов протянул ему руку, когда весь мир отвернулся, когда карьера рухнула, друзья разбежались. И эта мысль — что он предал не просто союзника, а единственного друга, брата по несчастью — заставляла его содрогнуться, как от озноба. Чайник выключился с глухим щелчком, пар взвился наверх. Джодах вздрогнул, вырванный из транса. Он медленно налил кипяток в френч-пресс, наблюдая, как кофейная гуща поднимается тёмной бурей, кружится, как его мысли. Нужно было идти. Сейчас. Пока не передумал. Пока трусость не заставила его снова спрятаться за маской холодной целесообразности, расчётов. Он взял две кружки — одну для себя, простую, одну для Саймона, чёрную, без единой надписи, его любимую, помня каждую деталь. Сахар. Ложку. Размешал, аромат усилился. Наконец, откладывать было некуда. С глубоким вдохом, как перед прыжком в ледяную воду, Джодах взял поднос, руки слегка дрожали, и направился к комнате Саймона. Сердце бешено колотилось где-то в горле, отдаваясь в ушах. Он замер у двери, прислушиваясь к тишине. Ничего. Ни храпа, ни скрипа кровати, ни шороха. Он постучал. Сначала еле слышно, пальцами, потом чуть громче, костяшками. — Солус? — его голос прозвучал хрипло и неестественно тихо, дрожа. — Я... с кофе. Можно войти? Пожалуйста. За дверью наступила пауза, такая густая, что Джодаху показалось, будто он оглох, мир замер. Он уже готов был развернуться и уйти с позором, поднос в руках — как приговор, как вдруг из-за двери донёсся низкий, безразличный голос, усталый: — Дверь открыта. Заходи. Ави толкнул дверь плечом, поднос качнулся, и замер на пороге, осматривая комнату. Саймон сидел на кровати, прислонившись к стене, подушки под спиной. Его лицо было бледным, но абсолютно невозмутимым, без тени эмоций. Взгляд, обычно такой живой и насмешливый, с искрами, теперь был пустым, как заброшенный колодец, бездонным. — Поставь на тумбочку, — коротко бросил он, даже не глядя на поднос, глаза в окно. Джодах молча выполнил просьбу, руки его предательски дрожали, и кружки звякнули о дерево, кофе плеснулся. Он чувствовал себя мальчишкой, вызванным к директору за проступок. — Солус, мне нужно... — он сглотнул ком в горле, голос сел. — Мне нужно извиниться. По-настоящему. Саймон медленно перевёл на него взгляд. В его глазах не было ни гнева, ни прощения. Лишь усталое, леденящее душу равнодушие, как у человека, потерявшего интерес. — За что именно? — спросил он ровным тоном, без интонаций. — За то, что оставил меня истекать кровью в снегу? Или за то, что оставил мне ключи от машины? Выбери пункт, Джодах. Мне сложно концентрироваться на длинных речах, голова болит. Джодах стоял под этим взглядом, чувствуя, как пол уходит из-под ног, земля осыпается. Он сглотнул, пытаясь найти слова — не адвокатские уловки, манипуляции, а что-то настоящее, сырое, из глубины. — За то, что оставил, — тихо начал он, голос дрожит. — Но не ключи. А тебя. За то, что видел, как ты падаешь, кровь на снегу, и отвернулся. Побежал, спасая свою шкуру. Он говорил медленно, с трудом вытаскивая из себя каждое слово, будто осколки стекла, царапающие горло. — Ты прав. Все эти «ключи», «расчёт», «необходимость». Это просто слова. Красивая упаковка для трусости, для эгоизма. Я испугался. Не пуль, нет, не смерти. Я испугался, что всё напрасно. Что мы провалимся, и Харрис останется безнаказанным, продолжит жрать жизни. И в этот момент... в этот момент ты стал для меня не Солусом, другом, а риском. Стал переменной в уравнении, которую можно вычесть. И я поступил с тобой, как с переменной. Отбросил, как ненужный балласт. Саймон молчал. Его неподвижное лицо было как каменная маска, без трещин. — Я пять лет прожил с мыслью, что я самый умный. Что могу всё просчитать, контролировать. Но я не просчитал самого главного... — голос мужчины сорвался, слёзы подступили. — Что, вернувшись с этим чёртовым дневником, доказательствами, я буду смотреть и понимать: цена оказалась слишком высокой. Что никакая победа над Харрисом не стоит того, чтобы мой друг... Он не смог договорить, голос утонул в хрипе. — Ты был единственным, кто остался со мной, когда всё рухнуло, —он выдохнул, и в его голосе впервые зазвучала не манипуляция, а голая, незащищённая боль, дрожащая. — А я отплатил тебе тем, что стал тем, с кем мы все эти годы боролись. Холодным циником, для которого цель оправдывает любые средства, даже кровь друга. Ты был тем, кто не давал мне окончательно превратиться в монстра. А я... я его в себе выпустил. И теперь не знаю, как загнать обратно, как починить. Он умолк, опустив голову, плечи поникли. Признание, вывернутое наизнанку, жгло изнутри постыдным облегчением, как исповедь грешника. Саймон несколько секунд смотрел на него всё тем же пустым взглядом. Потом медленно, с видимым усилием, оторвался от стены, мышцы лица напряглись. — Подойди сюда, — его голос прозвучал хрипло, но это был приказ, не терпящий возражений. Джодах, не раздумывая, сделал шаг вперёд, ноги ватные. Саймон, опираясь на костыль, поднялся, лицо исказила гримаса боли, пот выступил на лбу, но в глазах, наконец, появилось что-то живое — не гнев, а усталая, беспощадная ясность, как после бури. — Заткнись, — отрезал он, прежде чем тот успел что-то сказать. — Наслушался твоих умных речей, хватит. И прежде, чем Джодах осознал, что происходит, старый деревянный костыль со всей силы шлёпнул его по бедру. Удар был тяжёлым, унизительным, по-мужски простым, отдающимся в кости. Ави ахнул от неожиданности и боли, отшатнувшись, рука инстинктивно потянулась к ушибу. — Это за подлость, — пояснил Саймон, тяжело дыша, хватаясь за стену. Второй удар, ещё более увесистый, пришёлся по рёбрам, воздух вышибло. — А это... — Саймон облокотился на костыль, чтобы не упасть, лицо побледнело. — Это за то, что заставил старого дурака волноваться. Думал, сдохну там, в грязи. Он постоял так секунду, потом, кряхтя, опустился на кровать и потянулся к кружке с остывшим кофе, пальцы дрожали. — Ладно. Всё. Выговорился? Отмучился? — Он отхлебнул и поморщился, как от яда. — Хреновый из тебя монстр, Джодах. Настоящие монстры по утрам кофе не носят и не извиняются душой. Они даже не понимают, за что, им плевать. Ави, всё ещё потирая ушибленные места, смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. По его лицу текли слёзы, горячие, но он даже не пытался их скрыть, позволяя им течь. — Солус... — прохрипел он, голос надломленный. — Иди уже, — буркнул Саймон, отворачиваясь к окну, где снег падал лениво. — И в следующий раз сахар в кофе клади нормально. Я больше не буду пить эту горькую бурду, как наказание. И в этих простых, грубых словах Джодах услышал то, чего не смог бы выразить никакой долгий разговор, никакие клятвы. Прощение. Не полное, не забывающее шрамы, но настоящее, выстраданное. То, что дают не потому, что заслужил, а потому, что иначе нельзя. Потому что ты — свой, часть стаи. Потому что война ещё не окончена, а воевать в одиночку — верная смерть, самоуничтожение. Мужчина молча кивнул, развернулся и тихо вышел, прикрыв за собой дверь. Он не чувствовал ни боли от ударов, ни тяжести в ногах. Только лёгкость, как после снятия гири. Камень, грозивший раздавить его, наконец сдвинулся с места. Мост, казалось бы, сожжённый дотла, дрогнул и выдержал его вес, скрипнув, но не рухнув. Дилан спускался по лестнице, ступени скрипели под ногами, и его взгляд сразу наткнулся на Джодаха, стоявшего в прихожей, прислонившись к стене. Ави просто смотрел в стену, его лицо было опустошённым, будто он только что пережил катарсис, вывернутый наизнанку. Все обиды, вся ярость, что клокотали в Дилане, как вулкан, вдруг схлынули, сменившись одной простой и горькой мыслью: «Он сломался. Так же, как и все мы, под этим прессом». Не думая, почти на автомате, Дилан подошёл к нему и резко развернул его к себе за плечи, хватка железная. — Слушай меня, придурок, — его голос был хриплым, но без злобы, выжженной. — Я до сих пор в ярости. Я, блять, в бешенстве от твоих фокусов. И ты заслуживаешь, чтобы я вломил тебе за Саймона, за всё. Джодах не сопротивлялся, его взгляд был пустым и уставшим, фиолетовые глаза потухли. — Но мы не можем сейчас, — Дилан сжал его плечи, почти тряся, чтобы вбить слова. — Понял? Мы не можем грызться, как собаки. Этот ублюдок Харрис уже выиграл, пока мы тут рвём друг друга. Я ненавижу тебя за то, что ты сделал, за предательство. Но я ненавижу его... — голос Дилана дрогнул, — я ненавижу его ещё больше, за весь этот ад. Он глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках, отпуская. — Так что держись, чёрт побери. Держись за нас, за эту команду. Не предавай больше нашего доверия. Адвокат медленно поднял на него взгляд. В его фиолетовых глазах что-то дрогнуло — не оправдание, не защита, а просто... понимание, общее, как шрам. Он кивнул, коротко и резко, кулак сжался. — Я... Я не предам никого из вас, — его голос был тихим, но твёрдым, как клятва. Дилан отпустил его, отступив на шаг, дыхание выровнялось. Примирение было хрупким, зыбким, построенным не на прощении, а на общей ненависти к другому, более сильному врагу, на выживании. Но его было достаточно. Достаточно, чтобы идти дальше. Вместе, плечом к плечу.***
11:00 Утро в доме началось не с криков и не с выяснения отношений, а с едкого, неприятного запаха горелого масла, который въедался в шторы и стены, пропитывая воздух, и отчаянного, сдавленного возгласа Лололошки, донесшегося с кухни, полного паники. — О, нет, нет, нет! Блять! Дилан, спускаясь по лестнице, ступень за ступенью, почувствовал, как по спине пробежал холодок адреналина, инстинкт опасности. Он резко ускорил шаг, почти сбежав вниз, сердце заколотилось. На пороге кухни он застал картину, одновременно жалкую и комичную, разряжающую напряжение: Ло, утонувший в огромном, не по размеру, фартуке с дурацким цветочным принтом, стоял перед пышущей жаром плитой и с немым ужасом взирал на сковороду. Там, на дне, бесформенная масса омлета по краям почернела и дымилась. Парень беспомощно помахивал силиконовой лопаткой, зажатой в дрожащей руке, явно не зная, с какой стороны подступиться к этому кулинарному изыску. — Ну, я хотел как лучше... сюрприз для всех, — виновато пробормотал он, заметив тень Дилана в дверях. Его глаза были полны растерянности ребенка, разбившего вазу, щёки красные от жара плиты. И тут подскочил Ричард — свежий, улыбчивый и будто бы полностью отдохнувший, несмотря на все вчерашние переживания, слёзы и откровения. Казалось, он черпал энергию прямо из воздуха, из этой нелепости, его глаза блестели озорно. — Что тут у нас? Уже утро, а у нас на кухне полноценный кулинарный провал века? — Он весело подмигнул Дилану и ловко просунул голову через плечо оцепеневшего Ло, нос задорно вздрогнул, улавливая запах гари. — О, идеально! Как раз так, как я люблю! Хрустящую, почти угольную корочку обожаю всем сердцем! Не дав никому опомниться, Ричи ловко выхватил сковороду из ослабевших пальцев Лололошки и с мастерством уличного повара принялся счищать на свою тарелку самый что ни на есть подгорелый край, демонстративно облизывая губы. — Не переживай, гурман, твой шедевр не пропадёт зря! Я — ценитель, я понимаю! Ло сначала смотрел на него с немым недоверием, будто ожидая подвоха, розыгрыша, но потом, глядя на то, с каким искренним, не наигранным удовольствием Ричард уплетает его несъедобное творение, жуя с хрустом, его лицо озарила улыбка. — Ты же просто прикалываешься надо мной, да? Не может быть, чтобы это было вкусно, — спросил он, закатив глаза. — Ни капли! — с набитым до отказа ртом пробормотал Ричи, и крошки чёрного омлета едва не вылетели наружу, он жестикулировал вилкой. — Самый вкусный и атмосферный завтрак в моей жизни. Серьёзно. Спасибо, шеф. Пальчики оближешь, в прямом смысле, даже корочка — шедевр! Дилан наблюдал за этой сценой, прислонившись к косяку двери и скрестив руки на груди, уголок губ дрогнул. Эта бытовая, почти домашняя, нелепая сценка была глотком свежего воздуха, глотком нормальности в их безумном, перевернутом с ног на голову мире, где каждый день — на грани. В этот момент в кухню, тяжело опираясь на костыли, медленно вошёл Саймон под руку с Джодахом, помогая ему сделать последние трудные шаги до стола и устроиться на стуле, подвигая его ближе. — Я не хрустальный, сам справлюсь, — буркнул Саймон, морщась от боли в ноге, но помощь не оттолкнул, позволив Джодаху взять на себя часть веса, опираясь. — Молчи и сиди, — тихо парировал Джодах, расставляя костыли рядом со стулом так, чтобы те не упали и были под рукой, проверяя устойчивость. Глен уже расставил на столе идеально чистые кружки, без единого пятнышка, блестящие, и теперь заваривал в большом чайнике крепкий чёрный чай. — Чай готов, — объявил он. — Сахар каждый кладёт сам, исходя из личных диетических потребностей и вкуса. Молока нет. Резервы не пополнены, экономим. Они уселись за стол. Ричард с театральным упоением доедал свой «подгорелый шедевр», причмокивая для эффекта, Ло, наконец-то скинув с себя душащий фартук, с робкой надеждой ковырял вилкой в своей, более-менее нормальной, части омлета, пробуя осторожно. Дилан молча принял из рук Глена дымящуюся кружку, их пальцы едва соприкоснулись, и Глен на секунду, дольше, чем того требовала ситуация, задержал на его лице свой пронзительный, аналитический взгляд, словно сканируя на предмет трещин и повреждений, читая эмоции. Дилан ответил почти незаметным, едва уловимым кивком: «Всё в порядке. Держусь, не сломаюсь». Завтрак проходил в тишине, но это была уже не та гнетущая, враждебная тишина, что висела между ними ночью, пропитанная ядом. Это была уставшая, мирная пауза, как затишье перед бурей, где каждый жевал, пил, дыша в унисон. Никто не думал о вчерашних ссорах, оброненных сгоряча словах, о старых ранах. Они просто ели. Просто пили обжигающе горячий чай. Просто существовали здесь и сейчас, в этом помещении, как самые обычные люди, собравшиеся после тяжёлого, бесконечно долгого дня. Первым нарушил спокойствие Саймон. Он отпил большой глоток чая и с вызовом посмотрел на Глена. — Глен, ты что, заваривал кору с дуба? Крепости хватит, чтобы до вечера продержаться без сна, или мертвеца поднять. Парень только улыбнулся, без насмешки глядя на Солуса. — Такой крепкий чай поможет всем взбодриться и расшевелить мозги. Не жалуйся. Ричард фыркнул, чуть не поперхнувшись остатками омлета, глаза заслезились. Когда тарелки, наконец, опустели, а чайники были осушены до дна, в кухне воцарилась та самая, знакомая до боли, неловкая пауза. Воздух снова стал густым и тягучим, как сироп. Все прекрасно понимали, что завтрак — это лишь временная передышка, антракт в их драме, и пора возвращаться к суровой реальности, к планам, угрозам. Но никто не решался первым нарушить это хрупкое, стеклянное перемирие, сделать тот первый шаг, который вернёт их обратно, в хаос, в страх. Первым не выдержал Джодах. Он молча, беззвучно поднялся, собрал свою и Саймона посуду стопкой, и без единого звона, отнёс к раковине, сполоснув под струёй. Он обернулся, его взгляд скользнул по каждому, оценивая, измеряя степень готовности, напряжение в позах. — Может, перейдём в гостиную? — тихо, но чётко предложил он, голос ровный. Слова повисли в воздухе, как приговор, неизбежный. — Там удобнее. И просторнее для обсуждения. Глен, дочиста вытирающий свою и без того сухую кружку полотенцем, методично кивнул. Его движения были безжалостно эффективны, как всегда. — Согласен. Промедление более не рационально. Нужно обсудить дальнейший алгоритм действий, варианты эвакуации, риски. Один за другим, будто на невидимую нитку нанизанные, они потянулись из кухни в гостиную, шаркая, переставляя ноги. Ричард с внезапной галантностью помог Ло донести оставшиеся кружки, подхватив их. Дилан, отложив свою кружку, молча подошёл к Саймону и стал рядом, когда тот с трудом, кряхтя и стиснув зубы от боли, поднимался со стула, давая ему возможность опереться на плечо, взять вес. В гостиной они расселись кто где мог, инстинктивно заняв свои, уже устоявшиеся за эти дни, позиции: Саймон с облегчением рухнул в глубокое кресло, закинув повреждённую ногу на низкий пуфик, выдохнув. Ричард и Ло разместились на широком диване, но не близко, сохраняя дистанцию личного пространства, плечи напряжены. Глен занял свой привычный стратегический пост у окна, откуда открывался вид на подъездную дорожку, занесённую снегом, сканируя горизонт. Дилан и Джодах остались стоять — первый прислонился к каминной полке, скрестив руки, второй отступил к противоположной стене, скрестив руки на груди, завершив композицию, как стражи. — Ну что, мы доверяем Монике или всё-таки ищем другие пути? — спрашивает Глен, даже не у всех, а скорее у Джодаха, сверля того непоколебимым взглядом. Его глаза, не моргая, фиксировались на зрачках Ави, выискивая малейшую трещину в маске спокойствия, любое колебание в выражении лица. Джодах встретил взгляд Глена твёрдо, не отводя глаз. Он медленно кивнул, потирая ушибленное бедро, где боль от костыля Саймона ещё пульсировала тупо, напоминая о хрупкости альянсов. — Я не буду возражать, если вы все считаете это шансом, — произнёс он тихо, но уверенно, голос хриплый от усталости и недавних откровений. — Глен, ты вроде говорил, что мы должны придумать запасной план? — Верно. Но знаете, о чём я подумал? — Глен оторвался от окна, где снежные вихри плясали за стеклом, шагнул в центр комнаты, его поза была собранной, как у тактика, оценивающего поле боя. Он обвёл взглядом всех. Все в комнате затаив дыхание посмотрели на Глена, тишина звенела, как предгрозовой воздух, даже ветер за окном, казалось, замер. — Джодах, ты говорил, что Моника безумно богата — офшоры, яхты, связи в теневых кругах, — так зачем же ей от нас деньги, если она сама может купить полмира? Нет, деньги — это не главное. Она требует их как прикрытие, но на самом деле жаждет защиты от Харриса. Она знает: без нас, без нашей сети и укрытий, она — мёртвая женщина. Деньги — мелочь, а вот гарантии безопасности, убежище, наши ресурсы против его хватки — вот что ей нужно по-настоящему. — Глен прищурился, слова падали весомо, раскрывая его мысли. — Это меня тоже очень насторожило, — кивнул Ави, выпрямляясь, плечи напряжены. — Непохоже, что она искренне торгуется за бабки — слишком отчаянный блеск в глазах, когда речь заходит о Харрисе. Мне кажется, он её послал проведать, но она использует это, чтобы вырваться из его паутины. Деньги — ширма, а защита — суть. Но... — Но она не соучастница Харриса, — сказали Джодах и Глен одновременно, голоса слились в эхо озарения, отразившись от стен. — Именно, — продолжил Глен, не давая тишине укорениться. — Она в бегах от него, боится, что он сольёт её, как расходный материал. — Парни, давайте устроим ей допрос, как только придёт, — вклинился Ричард, поднимая руку ладонью вверх, его тон был убедительным, с ноткой азарта, как у человека, нашедшего идеальный ход. Он откинулся на спинку дивана, но глаза горели. — Она же сама к нам идёт. Затащим в комнату и выжмем всё: зачем деньги, чего боится от Харриса, что знает. Нужно провести допрос по правилам — начать мягко, потом давить вопросами, чтобы раскрылась. Кто за? Организуем на лету: я веду, Джодах подхватит, остальные наблюдают и фиксируют. Саймон кашлянул хрипло, привлекая внимание. — Идея огонь, Ричи. Допрос — да, но умный, без лишнего давления сразу. Я могу подыграть вопросами о Харрисе, чтобы она разболтала. Главное — изолировать, когда войдёт, и не дать уйти, пока не вытрясем правду. Дилан фыркнул скептически, но кивнул, шагая по комнате. — Рискованно, но логично. Организуем: впустить, закрыть дверь на замок, окружить. Вопросы по списку — деньги, защита, связи с Харрисом. Если сломается — отлично, если нет — запугиваем последствиями. Лололошка подался вперёд, бледный, но решительный. — Согласен. Допрос нужен, чтобы понять её игру. Я буду "хорошим" — разряжать атмосферу, подливать кофе, чтобы расслабилась. Но давить надо: "Что Харрис на вас держит? Почему именно мы для защиты?" Глен кивнул резко, взгляд на окно. — План: ждём стука, впускаем, допрашиваем. Запасной — если запахнет жареным, эвакуация. Ричард, твой допрос — ключ. Джодах оживился, инстинкт адвоката вспыхнул. — Хорошо, организуем: мягкий старт, жёсткие вопросы. Выжмем, чего она жаждет на самом деле. Они продолжали обсуждать детали допроса — роли, ключевые вопросы, сигналы тревоги, — гул голосов нарастал, единство ковалось в спешке, без глубоких техник, просто на инстинктах и логике. Прошло всего полчаса, как вдруг раздался стук в дверь — резкий, настойчивый, эхом отозвавшийся в тишине. Снег за окном бушевал, но все замерли: Моника. Она пришла сама, без звонков, без предупреждений. Дилан кивнул Глену, рука потянулась к ручке, глаза всех обратились к входу — допрос начинался прямо сейчас.
