ααα
°°°
Нарсис, будучи однажды сильно пьяненьким, щёлкнул пальцами. Пригласил к себе на родину: в загорную предкраину обжитых земель. Письменное название запомнилось так себе. Еврейские поселения чередовались со славянскими, финно-угорскими, румынскими и цыганскими. Достопримечательности. Избы. Украинские да польские хаты они почти проехали, как и группку туристов, рассматривающую представление по Гоголю — видела такое раньше. До сих пор странно реагировала на Вакулу, или Добчинского с французским (пусть формально) лицом, смеялась. Было немного стыдно, но снова смеялась. Надо отдать должное — играли хорошо. Оригиналы, в сердце Европы, где возродился мир, считались безвозвратно утерянными. Екатерина пыталась восстановить почивший плеер — там сборники литературы. Как-то заплатила одному юному гению. Тот запаролил флешку. Единому известно как. Павел предупредил, что восстановить нелегко. Даниэль только покачала головой. Гений, несмотря на нежный возраст, учился у безопасников на работе отца-айтишника. Технология сложная — нужно позарез было...соседские дети достали лазить, слушать без спроса (порнорассказы голубой тематики), потом шантажировать начинали. На кассе. — Смотри, — кивнул Нарсис, сидя у заднего окна, автобус смутно напоминающего ПАЗик. Воняло бензином также. — Нечитаемая надпись наша. — А? Не поняла. Проследила взглядом. На огромном указателе буквы. Цеплялось в памяти. Сфоткала, хоть и рука тряслась. — Хм... — Думаешь, Кать? Улыбнулась. Лингва друга, смешанная с еврейским происхождением, отпечатком, наложенным пси да должностью, давали неожиданно-забавный результат. Некоторые слова и имена выходили особенно прикольными. — Думаю. Тут же русские живут? — Ну...в общем, кубанцы и их потомки. Общие. Вот оно! Мозг ускорился, напрягаясь. Голограмма пыталась пробиться, но не везло: электрическая активность нейронов вышибла «нечту» быстро. Логическая цепочка выстроилась. Продолжали катиться мимо полей. Сердце стукнуло. Рисовые чеки. Пшеница. Подсолнух. Тополя. Словно снова попала на секундочку домой. Рядом брели коровы и овцы. Стоило вздремнуть: Тихорецк столько-то, Абинск столько-то, а перед глазами ещё всплывали — Анапа, Новороссийск, Геленджик, Темрюк...указатели, указатели, указатели. Перистые облака. Нарсис потревожил её. — Что с тобой? Почти приехали. — Родину вспомнила. Свой край...°°°
Деревня яркая. Синагога на въезде. Церковь Единства прямо не выражала недовольства, но не и поощряла, хотя раввины, да что лукавить — муллы с папами, брахманами и ламами — ценились, как те, кто умел читать древние тексты. «Папами» называли вообще всех богословов-христиан, чтобы отделить их от священников Единства. Многие из них продолжили служить, но уже Единому. Они и создали этот культ, сложив оружие друг против друга. «Друг против друга, но не против псиоников, нестабильных, — уныло думала Екатерина, устало плетясь под горку; её социалистическое начало шло вразрез тому, что видела теперь каждый день, — новых нечистых нашли. Буквально! Ха!» Навстречу им Ганс. Без формы. В одних штанах. Пришлось отворачиваться — явно не на диване лежал, щепки в волосах, рука перевязана тряпицей. Улыбается. Пот или уличный душ каплями скатывался и скрывался под поясом, родинки стали ярче. Кубиков не было, но пресс, пусть и покрытый жирком, виднелся. Дорожка волос. Шрамы. — А, я думал, Нарси, тебя там съели по дороге? — он потянулся, соски приковывали взгляд, как и задница, часть икры, выглянувшая из-под свободного кроя штанов из клеёнчатой ткани. Сланцы. Хвоя украшала налипшую глину. Ревновать не своего мужчину, с которым непонятные отношения, странно. К другу? Первому другу-мужчине, не лезущему в постель с первых секунд. И вообще. Есть темы, для которых нужен совет мужчины, взгляд со стороны. Для женских: теперь Анна (девушка друга), Даниэль, Кари и Лу (иногда), а ещё Беатрис, но та слишком дерзкая. Колючка. — Привет. — Нарсис шепнул на ухо: — Смотри, спалит. — Кого? — громко переспросил Ганс. — Меня? Расхохотались. Ганс как тот тупой одноклассник или сосед, или родственник с коллегой, что секреты переспрашивает громко. Может, специально? Птицы с насекомыми старались передразнивать их. Перекрикивать. Зашли под деревья: аллея чёрных сосен. Деревья девятнадцатого века. Тень мягко дарила прохладу, укутывая от пали дня. «Старонижестеблиевская» Повторила вслух. Точно. На указателе написано. Наверное, забылись правила по прошествии лет. Пошли пить свежий тыквенный сок из раннеспелых сортов и есть помидоры.°°°
Вечерело. Гуляли с Нарсисом до заката. Тот иногда говорил про Анну, спрашивал совета, смущался. Дул тёплый, почти горячий, поток воздуха, приносивший с полей голоса рабочих и крестьян. Даже фермы тут отличались. Именовали себя колхозами. Левее по пологой реке, берущей начало в глубине ледников, селились выходцы из помоек-белых пятен. Нелюдимее самых мизантропных мизантропов, но потихоньку торговали. Строили свои школы, и даже кое-какие средние учреждения. Полулегально. Двоевластие тянуло себе: кому кого. Они не хотели никого. В этом своя правда? Их вымпелы, часто чёрные или грязно-серые, торчали оборванными краями на заборах-околицах. Мимо катались телеги, увязал в пыли разъездной тракт, который весной и осенью превращался в мутную жижу. Краснели толстым слоем глины крыши лавок, синели мастерские швейников и осколками стекла украшена башенка у стекольщика. Спирт, как валюта. Екатерина слышала: стекляры, провы и прочие такие страсти-мордасти. Реку, конечно, местные нарекли Кубанью, но официальный топоним Ку, множество станиц, сёл, хуторов по течению. Горная и опасная в начале: спокойная, мутная, цвета кофе с молоком в конце. Деревни дальше, у поселений Весёлого Роджера. Название из-за вымпелов. Откуда взялись? То ли реальные пираты: сухопутные только, речные. То ли они в помойках и подземных городах, по заявлению некоторых историков и социологов, заместо дружинников были. Не всегда адекватных, правда. Эдакие флибустьерские разбойники, поющие о море, любящие море, но никогда в жизни в глаза его не видевшие. Уникально. Они жили мечтой когда-нибудь снова увидеть море! Кто-то Средиземное, кто-то Красное, а кто-то Чёрное. — Не от них ли ты подхватил Брагантину? — От них, — ответил, вклиниваясь, Ганс, набросивший на плечи рубашку, не надевая; стрелял глазами, — Брагантину, ха-ха. Нарсис махнул рукой. Пошли к вершине холма: оттуда поселения как на ладони. Мириады звёзд. Водопадик по балочке. Пересечённая почти дикая местность, бывшая некогда кемпингами высокопоставленных лиц, грибной заповедник. Грибница эта, говорят, очень древняя: тут собирали трюфели ещё французские аристократы. Втроём. Тишина вместо договоров.°°°
К ночи Нарсис спать ушёл. На сеновал. К своей любимой старой козе: родилась тогда, когда закончил интернат. Ни на какие имена не отзывалась, кроме «Пси». — Пси, — усмехнулся Ганс, подавая Екатерине руку, — удивительная коза. Умная, немного вредная, но бойкая. — Себя описываешь? Хотелось хулиганить. Укрыть пледом человека рядом, который нравится, и петь песни. — Намекаешь, что козёл? — Прямо говорю, — ответила и вовлекла в нежный поцелуй, — полорогий мой...милый... Стало тесно звёзд над головой. Помчались сначала в поле. Потом на соседний сеновал. С пледами. И термосом хорошего зелёного чая. Любовались небом. Снова целовались, отплёвываясь от колючек, умилялись над шуточками друг друга, ласкались бешено и валялись назло уже порыву посильнее, принесшего почти невозможную, застойную, духоту. — Гроза будет. — Да, Ганс. Сними уже эту...и покажи мне свой, м-м-м. Стой. Екатерина немного ревновала этого мужчину, чувствуя, что не будь у Нарсиса Анны, то...резкость, лёгкая грубость, власть, контроль.°°°
Пси умерла через две недели под присмотром ветеринара: врачи сказали, что двадцать пять — это недостижимая для многих мечта. Живут по восемнадцать-двадцать. — Расстроился? — Болела часто, — успокоить друга обязательно, — спасибо. — И тебе. Что вытащил. Нарсис хитро прищурился, но промолчал. С Гансом просыпалась каждое утро. Не хотелось уезжать: природа, умиротворение, радость, тёплый ветер, тихое место. Спина вся в родинках, которые не терпелось выцеловывать. Делала это с удовольствием. Жарко. Цепко. Обольстительно. Крепко. Так, что мужчина, привыкший к своей привилегированности, стонал и плакал лишь от этого, расслабляясь и покоряясь. Прогибался в спине. Предлагал свою задницу. — Упругая, — шлепок, укус половинки, — моя. — Твоя, — глухо шептал Ганс Гюлер, инквизитор, так долго заблуждавшийся и наделавший зла и глупостей; так долго отрицающий свою сабмиссивность, сейчас поймал волну и кончил, закатывая глаза, — о, Единый! Екатерине нравилось терзать его сладкими пытками, отгоняя мысли о возвращении и возможных проблемах потом. Забывалась. Любила. — Хочешь? Ждал этого вопроса-приглашения, протянул руку. Коснулся половых губ, медленно водя пальцами. Очень медленно. Перевернулся. Смотрел снизу вверх. Почти ровесница. — Сладенькая, — слово вызывало смущение и мурашки по всему телу, будто нельзя говорить, будто застыдят, хотя стыдить тут некому, — во чёрт... Опустилась на него, позволяя обхватить ягодицы руками. Положила свои ладони к нему на грудь, легонько царапая. Невесомо. — Да, — ритмом небыстрым, плавно-издевательским, — подчиняйся. Чуть раздвинь их. Нет! Не ускоряйся...будем тренировать твою выдержку.°°°
Что там говорила про «не своего мужчину»? Ерунда. Трахала до потери пульса и звёзд в глазах столько, сколько возможно и когда сам просил. Умолял. Особенно хорошо смотрелось с утра: Ганс возвращался из душа после утренней разминки с дровами. Не одет. Стенал: взять его то на столе, на диване, на заднем дворе. Как отказать? В Нью-Пари ситуация не изменилась. Почти. Преданный инквизитор робел оставаться просто так. Грустно. Холодно. Одиноко. — Секс с тобой, — на лице при этом было такое смущение, что сердце прыгало в груди, — попытка запредельной близости. Я люблю тебя... Екатерина словами на ветер бросаться не привыкла, но чувствовала то же самое. Гладила по чёрным волосам. Прятала нос, по холоду, в чёрную рубашку. — Знаешь, теперь словно есть смысл ради кого стараться стать лучше, — говорил чуть срывчатым тоном, позволяя видеть себя настолько уязвимым: непозволительная роскошь для того, в чьих руках могла оборваться жизнь, — для себя давно разучился. Целовать в висок и насаживать на фаллос, точнее аккуратно, но не без страсти и бешеного ритма, вжимать вибрирующую игрушку. Глубже. Откровеннее. Ярче. Заставлять ещё больше открыться, растянуться вдоль дивана. Не отвечать: горло сдавило, пусть говорит. Захлёбывается рыданиями и глотает слёзы под её толчками. Пусть теряет себя — поддержит, не даст упасть, отшлёпает и зацелует везде. Пусть кричит и стонет. Её имя. Она позволит. Ей нравится контролировать этот вулкан, пить его лаву и заливать водой, где нужно. — Почему Единый послал мне тебя? — Ганс кусает губу, зная, что так наиболее привлекателен, поддаётся и разводит половинки, надрачивает себе, хватается за воздух, за её новую блузку и край стола. — Прости... Она в одежде: он наг и желает лишь её язык. Многим женщинам было бы противно, и не только женщинам. У неё же от такого доверия подкашивались ноги: опускается и проводит носом по ложбинке, обводя аккуратно. — Катя! — Ш-ш-ш, — успокаивает, ускоряя темп, — не волнуйся. Не надо! Рано, — голос тягуч и тёмен, мрачен, именно со страстной мрачностью и темнотой, когда кто-то кого-то берёт, имеет. Росчерк кончика. До отключки. — Я тебя тоже люблю, — Екатерина была невозможно мокрой, встала на четвереньки, утопая в мягком ковре, — давай! Ему позволено трахать тогда, когда сама его жёстко оттрахает. Сам попросил. Он исполняет просьбу. Или приказ? Экстаз. Пустая голова. Лёгкость.°°°
