Школьные этюды

Миша любил наблюдать за школьниками во время письменных контрольных или экзаменов. Особенно если проверять эти работы предстояло не ему. Конечно, с удовольствием от нормального, «живого» урока такие часы молчаливого созерцания сравниться не могли; но Михаил Юрьевич научился находить в них свою прелесть. Обычно на простых уроках понаблюдать за детьми не удавалось – в пылу общения с ними, за дискуссиями и объяснением материала было не до того. А тут освобождённый от привычных обязанностей Миша только и должен был, что многозначительно покашливать, когда кто-то особо ушлый, вроде Татищева, начинал в открытую скатывать; да периодически проплывать между рядами, как большая и важная акула, заставляя ученические головы вжиматься в плечи. Всё остальное время Московский сидел за учительским столом да время от времени обводил всех своих подопечных взглядом. Другие его коллеги тратили «пустое» время на заполнение журналов или проверку последних контрольных, диктантов или сочинений, но Миша к началу экзаменов уже освобождал себя от бумажной волокиты – чтобы обеспечить себе вот это самое удовольствие наблюдения. Сейчас в классе были открыты нараспашку все окна и дверь – наконец, наступила весна, и было почти жарко, особенно в помещении. Задёрнутые шторы периодически трепал ветерок, и на сосредоточенные лица школьников падали весёлые солнечные лучи. Дети морщились, щурились и заслоняли глаза ладонями, не отвлекаясь от своих бумажек; особо вредные, вроде Енисейского, даже тихонько фыркали – но не более того. Кабинет был полностью забит сборной солянкой из разных классов – пятого, седьмого и восьмого. Мише почему-то радостно было осознавать, что он каждого из этих обормотов знает в лицо и по имени и про каждого может что-то сказать, и лестное, и нелестное. Он был один из немногих учителей с нагрузкой в каждом классе, даже самом младшем из средних, и немножко гордился этим; тем более что с каждым классом складывались свои, не похожие на другие, отношения. И чем старше были дети, тем доверительнее становились отношения. Но сейчас они все – от самых маленьких до постарше – были очень похожи друг на друга. У всех серьёзные, хмурые даже лица. Кто-то подпёр щёку ладонью и старательно выводит на черновике цифры; кто-то трёт лоб, в прострации глядя на лист с заданиями; кто-то почти лежит на парте, переписывая ответ в чистовик. Кто-то кусает ногти или ручку, кто-то поджимает губы; кто-то ёрзает на стуле, а кто-то меняет скрещённые ноги или постукивает кроссовком по полу. Соня Романова вообще с ногами взобралась на стул, обхватила одной рукой колени, а второй перерисовывает график. Миша сначала хотел сделать ей замечание, но потом решил не трогать – Соне, как и её старшему брату, математика и так давалась нелегко, а с коленок она, девочка серьёзная и старательная, списывать бы не стала. У некоторых покраснели щёки от волнения, у некоторых уши. Кто-то, как Костя Уралов, периодически задирал голову к потолку и задумывался – то ли о жизни, то ли о биквадратном уравнении. Изредка кто-то тихонько чихал, кто-то отвлекался попить воды, кто-то тяжело вздыхал... Миша тщательно скрывал улыбку. В какой-то момент Московский отвлёкся на тихое обсуждение со Смольным планов на последний звонок. Когда Алексей Рюрикович вышел, Михаил Юрьевич развернулся и «для профилактики» грозно окинул аудиторию взглядом. Правда, он тут же беззвучно прыснул со смеху. Саша Романов, сидевший за первой партой, в трагичном немом жесте всплеснул руками, отбросив ручку. Заметив, что Миша смотрит на него и давится смехом, Саша сделал большие глаза, кивнул на листочек с заданиями и мученически воздел руки к потолку. Москва сделал вид, что закашлялся, и попутно подмигнул ему. Он искренне сочувствовал Романову-старшему. Один из лучших учеников по всем гуманитарным предметам – по языкам, литературе и истории, – Саша Романов очень мучился над предметами точными, техническими и естественными. Мучился, тратил на них время, но справлялся. И при этом умудрялся не превращаться в «ботаника» – то ли благотворное влияние твёрдого хорошиста Уралова сказывалось, то ли природная живость характера и любознательность брали своё. В любом случае, Миша Сашу по-человечески уважал и ценил. Впрочем, он уважал всех своих учеников; хотя отношение к ним складывалось разное. Вот, например, сидит у окна ещё один отличник – Коля Сибиряков. Очень умный паренёк, серьёзный, обстоятельный. Этому легче даются как раз точные и естественные науки – он очень недолюбливает неточные и несчитаемые гуманитарные (хотя тоже учится по ним на пятёрки). Но, в отличие от Саши, Коля был довольно замкнутым, необщительным и сосредоточенным скорее на внешних результатах, то есть, на пятёрках. Миша уже устал давать ему дополнительные задания-эссе, за которыми Коля регулярно подходил, если возникали проблемы по истории; но отказать ему не мог – сам же разрешил, если ученик желал, исправлять оценки. Коля желал. И вообще его очень нервировала перспектива быть «не самым лучшим» в классе. С Сашей у них было негласное соревнование – на пару они выигрывали суммарно все школьные олимпиады. Но Саша не расстраивался случайным промахам или четвёркам – так, пожимал плечами и убегал с Ураловым гонять голубей и ругаться с Татищевым, чтобы на следующий урок выйти к доске и спокойно блестяще ответить тему; а вот Колю Миша один раз успокаивал в углу за учительской – Сибиряков до слёз расстроился, что кто-то из одноклассников решил задачу быстрее него... Колю Миша чуть больше жалел, чем уважал. Был ещё один повод – своей нелюдимостью и (за)умным видом он провоцировал издевательства над собой. Не то чтобы это поддерживалось классом – в основном дети были адекватные. Но у Руслана Енисейского, озлобленного на весь мир (исключая его лучшего друга, Дугара Ангарского) троечника (при том неглупого, особенно в области физики и химии), было своё мнение на этот счёт. Он задирал Колю с каким-то садистским удовольствием, тем большим, чем больше сам Сибиряков его игнорировал. Пробовал было задирать и Сашу, но Романов раз так жёстко поставил его на место, что Руслан до конца учебного дня ходил как пришибленный. Вернее, без «как» – довольно хрупкий с виду Саша оказался неожиданно вертлявым и метким, поэтому синяк под глазом у Енисейского остался конкретный. Это хорошо ещё Кости рядом не оказалось, иначе ходил бы Енисейский со сломанным носом или ребром. К чести Руслана, жаловаться он не стал – учителям угрюмо сообщил, что не вписался поворот, а к Романову и Уралову с тех пор избегал подходить ближе, чем на пять шагов. А вот Коля ответить ему не то не мог, не то не считал нужным, и Руслан с удовольствием отыгрывался на «ботанике». Рубашка Сибирякова всегда была потыкана ручкой, в тетрадях прямо поверх аккуратно выведенных букв периодически появлялись разноцветные корявые каракули самого неприличного содержания; его очки для работы вблизи бились чаще, чем это было нормально даже для школьных условий; его куртка и сменка то и дело пропадали из гардероба, а на стуле оказывались то кнопки, то пятна пролитого сока, то жвачка. Больше всего Руслана бесила именно реакция Коли. Сибиряков в самом деле не жаловался никогда и ни на что: на следующий день он появлялся в чистой отутюженной белоснежной рубашке; тетради, переписанные в ночи, поражали своей аккуратностью; в отсутствие очков он дальнозорко щурился и отодвигался от листа, но задачи решал без помарок; в отсутствие куртки задерживался до ночи после уроков; в отсутствие сменки предпочитал прийти на урок в одних носках, чем в грязных ботинках; а подходя к своему месту, привык проверять свои стул и парту ладонью. Всё это провоцировало Руслана на ещё более изощрённые выходки, в которых компанию ему составлял один Дугар, и тот нехотя, как бы через силу. Остальные косились осуждающе, но молчали. Правда, некоторых, типа тех же Романовых, с их обострённым чувством справедливости, так и подмывало что-то сказать, однако они воздерживались, давая Сибирякову возможность справиться самому. Пока он не очень справлялся, и близок был тот день, когда кто-то из одноклассников должен был наглядно разъяснить Енисейскому, что что-то он делает не так. Учителям это, разумеется, тоже не нравилось. Да ладно учителям – даже старшеклассникам... рассудительный десятиклассник Матвей уже не раз беседовал что с Русланом, что с Колей, но первый фыркал и внаглую заявлял, что у Тумова нет никаких доказательств, а второй молча равнодушно пожимал плечами – мол, я выше этого. Миша пока не встревал, но его терпение подходило к концу. Его так и подмывало вызвать Руслана к себе в кабинет и прочитать лекцию на тему «Как проявлять симпатию нормальными способами». Да, ему было очевидно, что на самом деле Енисейский таким извращённым методом проявлял интерес. Но... Ушедший в мысли о странной природе подростков Михаил Юрьевич подскочил от неожиданности, когда на всю школу оглушительно заиграла музыка. С 9 мая они учатся по этим долгим и несуразным вырезкам из военных песен, а он всё никак не привыкнет! Обычно вместо звонков тоже была музыка, но из классики, и вопросы вызывал максимум отрывок «В пещере троллей» из «Пер Гюнта», и то потому, что весь педсостав недоумевал, кто в школе тролли – они или дети. А это... Впрочем, конкретно этот бессловесный фрагмент «Смуглянки» в современной аранжировке Мишу раздражал не так сильно, как другие. Да, долгий – целый куплет и припев, – зато весёлый. На переменах старшеклассники, хохоча, танцевали, подхватывая друг друга под руки, когда она играла. Да и младшие – вон как заулыбались. Некоторые тихонько хихикают; кто-то, вроде Дарена Кубанова и его старшего брата Лёши Донского, даже пританцовывает, не вставая со стула... Саша хитро поднял глаза на Мишу. Московский в свою очередь сделал большие глаза и кивнул ему, и Романов прыснул со смеху. Уралов, сидящий прямо за ним, отвлёкся и тоже заулыбался. Юра Татищев повернулся к Ане Камской и состроил ей смешную рожу, от чего Анюта – та ещё боевая барышня – выронила ручку и замахала руками. Дугар наполовину сполз под парту и под общий шумок перекинул Руслану в соседнем ряду записку, которую тот тут же спрятал в рукав рубашки. И только Коля, зажав руками уши, продолжал серьёзно смотреть в свой лист с заданиями, безмолвно шевеля губами. Надо было встать, отобрать у Енисейского записку, отругать их с Ангарским, шикнуть на всех остальных и вновь по-акульи проплыть между рядами, но Михаил Юрьевич позволил себе немножко несерьёзности. Дождавшись, пока музыка доиграет, он хитро улыбнулся и важно провозгласил: – Танцевальная пауза окончена, продолжаем мучиться! Несколько детей тихонько фыркнули, и умиротворённый Миша подумал, что всё-таки ему очень даже нравится быть учителем.