Школьные этюды

Михаил Юрьевич устало откинулся на спинку стула и прикрыл воспалённые глаза. Казалось бы, 9 июня, практически пора каникул... но на самом деле для классных руководителей всё ещё особая головная боль. Время отчётов и проверок. Кусают со всех сторон – и родители, и коллеги, и начальство, – а что ты им всем ответишь?.. Ещё не все экзамены приняты, не все итоговые отметки стоят в журнале, а руководство уже негодует. Вот сегодня Алексей Рюрикович поймал Михаила Юрьевича в коридоре и сурово отчитал его за невыставленные в журнал оценки восьмого класса. «Вы не представляете, какую я головомойку от директора получил! А если не исправите уже сегодня, получу ещё и завтра! Вы меня в могилу свести хотите?!» Никого Московский в могилу сводить не собирался и вообще испытывал к Смольному большую симпатию и уважение, но получить от него, завуча, по ушам было очень неприятно. Экзамен по истории дети сдали буквально пару дней назад, и Миша, загруженный и по всем остальным фронтам, попросту не успел добраться до журнала. Пришлось проглотить эту горькую пилюлю, вздохнуть: «Извините, всё исправлю» и вместо заслуженного отдыха плестись в пустую учительскую корпеть над документацией. День и без всяких журналов был тяжёлый и до сих пор далёкий от своего завершения. Официальные рабочие часы уже закончились, но вечером предстояли родительские собрания с родителями детей, которые поступили в 5 класс и допоступили в другие. И ко всем Мише надо было зайти, представиться, рассказать про особую программу по истории и с лёгкой улыбкой ответить на все вопросы. Лёгкая улыбка даже сейчас получалась вымученной, потому что Михаил Юрьевич был на ногах с 8 утра, причём уже успел эти ноги промочить – на улице был настоящий потоп, и не было ничего удивительного в том, что новые туфли не выдержали... Миша открыл глаза и грустно уставился в монитор. Там ровными рядами чернели ряды оценок. Хотя он закончил со всеми своими журналами – внёс коррективы по итогам года и доставил отметки, – чувство удовлетворения так и не появилось. Может, мешало осознание предстоящего загруженного вечера. А может, грядущего дня, в который Москве в очередной раз надо было заявиться к 9 утра и ассистировать на последнем экзамене своего класса – по древнерусскому языку. Экзамен ожидался непростой и долгий, как всегда у Старой Ладоги, которая с виду казалась божьим одуванчиком, но на деле была одним из самых суровых учителей в школе. И Миша морально готовился не меньше, чем его ученики, судорожно листавшие конспекты в попытках запомнить ещё хоть что-то. Михаил Юрьевич решительно встал и огляделся. До собраний оставалось ещё добрых полтора часа, поэтому надо было как-то отвлечься. Взгляд упал на заваленную тетрадями парту у стены. А ведь это тетради для контрольных по истории... и именно учеников Московского... Москва очнулся в тот момент, когда аккуратно складывал стопочки чистых листов на стол русистов. – Н-да... увлёкся, – хмыкнул он сам себе под нос. Часть тетрадей, исписанных почти до конца и порванных, разделилась на листы для контрольных и макулатуру. Другую часть Михаил Юрьевич разложил по нескольким стопкам, по классам – в этих ещё можно было писать. Теперь надо было их отнести в кабинет историков, чтобы, когда учительскую начнут приводить в порядок, никто не позарился на бесхозную бумагу. Миша взял со стола ключ от своего кабинета, сунул его в карман брюк, сложил стопки тетрадей друг на друга и, аккуратно выглядывая из-за них, направился в коридор рекреации. Правда, не успел он пройти и десяти шагов, как его окликнул знакомый голос: – Михаил Юрьевич! Вам помочь? Московский удивлённо обернулся. На ступеньках зоны отдыха сидели Саша и Костя. У Саши на коленях лежал открытый учебник по древнерусскому, Костя держал в руках тетрадку и ручку. Не было сомнений, что эти двое усердно готовились к завтрашнему экзамену, когда Саша заметил классного руководителя. Но всё-таки – почему здесь, в школе? – Вы что тут забыли, молодые люди? – Миша приподнял брови и улыбнулся уголками губ. – Древнерусский учим, – вздохнул Костя, отложив тетрадь и поднявшись со своего места. – Давайте, Михаил Юрьевич. Вас за этими тетрадями не видно даже. – Спасибо, – Миша без излишних церемоний и жеманничанья вручил подбежавшим Романову и Уралову равные стопки – каждому по два класса. – Да вижу я, что древнерусский... почему не дома, а в школе? Костя бросил быстрый взгляд на Сашу. Саша, как-то стушевавшись, напротив, неловко отвёл глаза. – Да так, – промямлил он, глядя куда-то в сторону. – Дома... не всё просто. В школе спокойнее, поэтому я решил поготовиться здесь. Соня ушла к подругам. А Костя решил составить мне компанию, чтобы я помог ему со склонениями. Михаил Юрьевич поджал губы. Да, это был неожиданный нюанс из жизни умницы Саши Романова, о котором знали немногие, включая классрука. Хотя Саша был из внешне благополучной семьи, его (и Сонины) родители были какими-то очень высокопоставленными чиновниками и почти не бывали дома. Обеспечивая детей материально, они совершенно не интересовались тем, что происходит в их жизни, и «спихивали» на родственников. По этой причине Саша и Соня, от природы довольно спокойные и разумные, повзрослели раньше времени. Особенно Саша, который трогательно заботился о сестре как старший брат. Когда родители всё же приезжали из командировок, они либо ругались друг с другом, либо проверяли дневники детей и читали им нотации о том, как правильно жить. Неудивительно, что юные Романовы предпочитали общество друзей этому издевательству. Миша вообще не понимал позиции подобных родителей и мысленно ругался на них не своими словами. Это ж надо – иметь ТАКИХ детей и совершенно их не знать... зачем тогда заводили? И вообще удивительно, что Саша и Соня с эдаким подходом росли не истеричными провокаторами, как тот же Руслан Енисейский, а приятными и рассудительными детьми... – Всё в порядке, не переживайте, правда! – Саша, покосившись на Михаила Юрьевича, сконфуженно улыбнулся и поспешно перевёл тему. – А что за тетрадки? Куда они? Миша, поняв, что ему не хочется говорить о домашних проблемах, не стал настаивать. – Да контрольные, по истории, – усмехнулся Москва. – Бережём лес, экономим ваши тетради. Ещё на будущий год хватит. – Несём боль и слёзы учеников, понятно, – фыркнул Костя, бочком толкнув очередную дверь между коридорами. – Ну зачем же? – возразил Саша. – Это ведь история, а не математика... и не физика... – Юра знаешь сколько над этой историей мате... ругался, то есть? – Так это Юра!.. – Зато наработал-таки на свою честную тройку и ушёл с чистой совестью с экзамена, – вклинился в их диалог Михаил Юрьевич, открывая кабинет ключом и пропуская мальчиков внутрь. – Вон туда, в дальний шкаф, на верхнюю полку. Спасибо. – Да-а, – Костя хихикнул, дожидаясь, пока Саша, оставивший свои тетради на парте, откроет шкаф. – Вы бы видели, какой он счастливый был... клялся, что на Алексея Рюриковича молиться будет, танцевал что-то непонятное, в духе эскимосов... – Дотанцевался, – меланхолично заметил Саша, убирая свою стопку, а затем забирая и Костину. – Я тебе говорю, он станцевал не пойми что – а теперь у нас дожди... – Ты так говоришь, как будто тебе не нравится дождь, – пожал плечами Екатеринбург. – Нравится, – вздохнул Петербург. – Но не когда я рискую захлебнуться в ближайшей луже... – Я тебя обязательно вытащу из любой канализации, – пообещал Костя, – я хорошо плаваю! Саша от души рассмеялся: – Спасибо, Костя, ты настоящий друг! Но я тоже отлично плаваю, ты же знаешь! – Нет, ну мало ли, тебя затянет в ВОДОВОРОТ ЖИЗНИ, а я сильнее тебя... – Ой-ой, как-нибудь ВЫПЛЫВУ! – Лишь бы не ВСПЛЫЛ! Миша смотрел в окно, задумчиво улыбаясь. Шутливый спор Романова и Уралова напомнил ему собственное детство. Да, очень непростое, но были же и светлые времена... – Михаил Юрьевич, Вы грустный. Что-то случилось? Московский вынырнул из своих мыслей и повернул голову. Саша настороженно смотрел прямо ему в лицо. – Нет, Саш, – Москва хмыкнул. – Всё в порядке. Просто задумался. Они ещё секунд пять играли в гляделки. Саша сощурился. Кажется, понял, что у Миши тоже есть на душе что-то, чем он не хочет делиться. – Хотите – я Вам на пианино сыграю? – вдруг предложил Романов. – Я недавно выучил кое-что... думаю, Вам понравится! Михаил Юрьевич удивлённо приподнял бровь. Конечно, он знал, что Саша играет, и притом хорошо; но обычно Петербург не очень афишировал свои таланты и умения в области музыки. А тут сам предложил. – Пусть сыграет! – попросил Екатеринбург. – У него так хорошо получается, что даже мне весело становится! Москва подавился смешком. Обычно Уралов ходил с довольно угрюмым выражением лица – не потому, что ему что-то не нравилось, а просто, по умолчанию. С друзьями в компании он чуть оживал, но уж если сказал «весело» – значит, Романов действительно что-то бодрое разучил. – Что ж... почему бы и нет? – Миша покосился на пианино, стоявшее в конце класса, рядом со скелетом Кешей. В актовом зале затеяли ремонт и зачем-то притащили инструмент сюда – со второго этажа на третий. Московский всё гадал, чем руководствовались рабочие, но сейчас им был очень даже признателен. – Только не очень громко. Хорошо? Под мою ответственность. – Конечно! – Саша горячо закивал. Костя притащил ему к фортепиано стул нормальной высоты. Саша уселся на него, поёрзал, с видом знатока понажимал пару клавиш, сыграл гамму до-мажор, чтобы разыграться (Миша немного разбирался), зачем-то откашлялся – и вдруг серьёзно взял одну ноту. Уже со второго такта Миша прыснул со смеху в кулак. Костя был прав – не развеселиться было невозможно. Саша по памяти играл «Калинку», иногда запинаясь и хмурясь, но почти тут же вспоминая и торопливо нагоняя темп. Московский положил руку поверх инструмента и непроизвольно принялся похлопывать ладонью в такт. Костя заметил это и ободряюще пихнул Сашу в плечо. Тот, не отрываясь, кивнул и заулыбался. Его план «развеселить Михаила Юрьевича» работал – что ещё было нужно? Москва сам не заметил, как Петербург увлёкся – к третьему припеву «Калинка» гремела на весь этаж. Сообразил это Московский только тогда, когда в кабинет заглянул Смоленск. Саша было замер, но Алексей Рюрикович кивнул ему – мол, продолжай, – и подошёл к Михаилу Юрьевичу. Тот шёпотом попытался объясниться (пианино нельзя было трогать просто так), но Смольный досадливо отмахнулся, с интересом наблюдая за раскрасневшимся Сашей, чьи пальцы легко бегали по клавишам, уже без запинок, словно это ему ничего не стоило. Романов взял последний аккорд и поднял руки, напряжённо повернувшись в сторону учителей. – Алексей Рюрикович... – несмело начал он. – Романов, на День гимназиста «Гаудеамус» будешь играть ты, – с совершенно непроницаемым выражением лица объявил Смоленск. – Пусть десятиклассники отдохнут. – Эм... хорошо? – Петербург, растерявшись, кивнул. – Михаил Юрьевич, а Вы выйдите со мной – мне надо пару слов Вам сказать, – Алексей Рюрикович хлопнул Москву по плечу. – Алексей Рюрикович! – перепуганно вскочил Саша. – Это наша идея! – Это мы попросились! Михаил Юрьевич не виноват! – Костя начал нервно переминаться с ноги на ногу. – Спокойно, – Смольный обвёл их строгим взглядом. – Мы просто побеседуем. Московский благодарно кивнул чуть не плачущему Саше и озадаченному Косте и направился вслед за завучем. Остановившись за углом, Алексей Рюрикович обернулся с грозным видом: – Вы почему мне не рассказали, что Романов такой талант? Молчите, как пленный партизан! – Я молчу?! – Михаил Юрьевич задохнулся возмущением. – Да я Вам каждую четверть талдычу, что у меня полный класс талантов! Кто на пианино, кто на саксофоне, кто на арфе играет, кто поёт, кто танцует, кто стихи пишет! Романов все конкурсы музыкальные повыигрывал! Уралов рисует не хуже Шишкина! А кто, простите, на 9 мая больше всех участвовал в празднике?! Вальс танцевали, «Тёмную ночь» играли, стихи, слайд-шоу опять же? Забыли разве?! Алексей Рюрикович, ну ладно я, а дети?! – А, да?.. – Смоленск впервые за день улыбнулся и неловко запустил пальцы в волосы. – Слушайте, и правда – забыл... Извините, Михаил Юрьевич. Что-то я переработал, видимо. Миша краем глаза заметил, как из-за угла выглядывали Саша и Костя. Поэтому украдкой погрозил им кулаком – и их как ветром сдуло. – Да уж, и правда, – вздохнул Москва. – Ничего, бывает. Вы бы хоть кофе выпили перед собранием. – Здравая мысль, – кивнул Смоленск. – Составите компанию? – Через пару минут, – пообещал Миша. – Разберусь со своими архаровцами и приду в учительскую. – Но Романов будет играть «Гаудеамус», – Алексей Рюрикович важно скрестил руки на груди. – Обязательно, – подтвердил Михаил Юрьевич. *** Вечером, перед самым собранием, проходя мимо своего открытого кабинета (Миша оставил ключи Саше и Косте, чтобы не шарахались по школе), Михаил Юрьевич услышал обрывок разговора. – ...Я вот вообще не понимаю, зачем мы учим парадигму по слову прахъ... Ну серьёзно, кто вообще таким словом пользуется? – Так это же очень смешно, Костя! Это же такой бред, что он отлично запоминается! Встаёшь ты такой перед Ольгой Рюриковной и выдаёшь с чувством: «О, праше!» Сдавленный смех. – Ага, а она тебя сразу на пересдачу... – Если на пересдачу, значит, недостаточно чувств вложил! – Мне больше нравится в двойственном числе это прахоу. Как будто Санта-Клаус из ада: прахоу-хоу-хоу! Новый взрыв хохота. – Ты же помнишь, что это просто диграф, который читается как у?.. – Да, но так смешнее! Миша с удовольствием бы послушал ещё или даже заглянул к ним, но времени не было – надо было торопиться на собрание. Зато он не сомневался, что эти двое завтра всё сдадут на «отлично». И он даже будет свидетелем этому. *** Правда, наутро всё пошло не по плану. Ольга Рюриковна, увидев Мишу в своём кабинете, уставилась на него в немом ужасе, а затем всплеснула руками: – Миша! Я же всё перепутала! Мне не Вы ассистируете, а Алёна Всеволодовна! Миша даже рот не успел открыть – такой коллективный вздох ужаса издали восьмиклассники, уже сидевшие со словарями. Еле сдержавшись, чтобы не рассмеяться (Тула принимала ещё строже), Михаил Юрьевич покачал головой и со вздохом ответил: – Ничего, Ольга Рюриковна, бывает. – Да как бывает, Вы, бедный, через полгорода с утра добирались! – Невская схватилась за голову. – Простите, Михаил Юрьевич, так стыдно перед Вами! Москва ещё минут пять убеждал её, что всё в порядке, прежде чем Ладога со вздохом удалилась в учительскую за своим кофе, который он же ей и заварил. – Ну, – Миша окинул взглядом макушки своих учеников, – удачи вам, значит? Дети обернулись. Аня Камская шмыгнула носом: – Бросаете нас, Михаил Юрьевич... – Мы все умрём, – пробормотал Юра Татищев, низко опустив голову. – Без вариантов... Московский постоял немного, воровато оглянулся и широким жестом перекрестил их всех. – Я умирать не разрешаю! – заявил он. – Вы мне живые нужны! Всё – мысленно я с вами! Сдадите! – Спасибо, МихалЮрич... – уныло пробормотало несколько голосов. Миша вышел из кабинета, подмигнул тем, кто ждал своей очереди под дверью, и направился к учительской. Ему было смешно, приятно и жалко разом. Жалко – учеников с их отчаянными взглядами, потому что это действительно был самый убийственный экзамен из всех. Смешно – от этого коллективного ужаса, потому что экзамен всего лишь одно из не самых трудных жизненных испытаний. А приятно – потому что восьмиклассники смотрели на него с такой мольбой, что он действительно понимал – его присутствие их бы сильно ободрило. Хотя слишком снисходительным он никогда не был. ... в итоге Михаил Юрьевич ушёл домой в районе обеда, потому что заболтался с учениками. Опять же – жалеть ему было не о чем.