Цветы, которые ты не увидишь

✦───────✿───────✦

Как можно любить человека, который одним только своим существованием рядом — пусть и неосознанно — приносит тебе невероятную боль и страдание?! Феликс, еще пару минут назад низвергнувший из себя очередную порцию алой блевоты — густой, с тягучими сгустками крови и спелыми, ставшими уже практически черными, будто их вручную раскрасили акриловыми красками, цветами — все никак не мог понять: Почему… Почему, несмотря на все то, что ему каждый день приходилось переживать — бессонные ночи, адскую, разрывающую тебя напополам боль, кровавый кашель, что выдирал тебе глотку все сильнее, безжалостнее, на все то цветущее гниение, что разъедало твои легкие, заполняло их, не давая тебе совершить, казалось бы, такое простое, базовое действие, как вздох, — он до сих пор не возненавидел Хван Хенджина. Ликси сплевывает в раковину — красные разводы мешаются с водой, исчезая в темном сливе. Горло саднит — состояние, к которому за столько времени он уже даже немного попривык, от чего кажется, что это першящее, неприятно царапающее при каждом сглатывании ощущение — стандартное, будто оно было с ним всегда. Что когда-то было по-другому, легче, — Ли потихонечку уже стал забывать. Взгляд медленно — вверх. Там, где в большом настенном зеркале, что было по периметру всей зоны с умывальниками, его отражение. Он смотрел в него и, как бы ни пытался, не узнавал в этом измученном мальчике себя. Белая, почти прозрачная, словно рисовая бумага, кожа — такая тонкая, что даже не присматриваясь, за обильной россыпью веснушек можно было увидеть раскинувшуюся по лицу паутину голубоватых капилляров. Сухие потрескавшиеся губы с торчащими, словно окрашенными в малиновый тинт, ошметками — которые Феликс, по новой идиотской привычке, постоянно ковырял. Впалые, уставшие глаза, зрачки которых были неестественно расширены, как будто Ликси на постоянной основе баловался травкой — убийственным сортом, название которого — Хенджин. Он отличается от привычной тем, что с одного затяга уносит так, будто ты скурил весь стафф за раз. Один затяг — и ты уже больше никогда не захочешь попробовать что-то другое. Всего один затяг — и тело скручивает в дикой агонии нахлынувшего передоза. Феликс проводит влажной, смоченной под струей прохладной воды ладонью по лбу — старается стереть с него выступившие испаринки липкого пота. Пальцы двигаются ниже по лицу, цепляют уголок губ, проходят по нему с чуть большим нажимом, стирая затекшие остатки крови. Вернемся к вопросу о любви… Как будто логично было пробудить в себе необузданную ненависть к другу. Чтобы спастись. Чтобы не мучиться. Чтобы не умирать… Но вместо этого Ликси, с каждым прожитым часом, с ужасом осознавал, что его любовь к лучистому Джинни не уменьшалась, а наоборот — это чувство только росло. Взгляды, случайные касания, дурацкое и одновременно ласковое sunshine, произнесенное голосом Хенджина, — все это накрывало огромной, непреодолимой волной, что не позволяла ощущать, чувствовать ничего другого, кроме безграничной любви. Растекающейся по организму, словно яд. Выдох — тяжелый, с небольшим свистом. Ли закрывает кран, и шум воды, что в моменте казался таким громким, стихает, разрезая пространство опустошающей тишиной. Она давит на виски, заставляет сердце биться чуть сильнее — хотя куда уж сильнее, Феликс не понимает. Ему кажется, что последнее время этот бедный орган и так работал на износ. Последний раз смотрит на себя, примеряя маску «у меня все хорошо» — так, чтобы она не выглядела слишком уж искусственно. Вымученная улыбка — тихий хмык. И он, наконец, покидает стены маленькой туалетной комнаты — в какой бы из них ни оказался, за последние месяцы они все стали для него одинаковыми: скрывающими от посторонних глаз убежищами.

✦───────✿───────✦

Внешний мир встречает его коктейлем из гулких звуков, что доносятся из конца небольшого коридорного тоннеля. Фоновая музыка — что-то из популярной у молодежи попсы, Ликси слабо различал слова песни. Мотив был знакомым, но не настолько, чтобы он знал его наизусть, а отвратительная акустическая система у этого места — песня периодически шипела, кряхтела — вообще лишала какой-либо возможности разобрать, о чем там группа людей поет. Плюсом ко всему не помогал в разборе и грохот шаров, что неустанно с раскатистым «бух» разбивали строй кеглей. Он прикрывает за собой дверь. Вслушивается внимательнее — ко всему прочему добавляются голоса: разговоры, громкий смех, визг девчонок, что, видимо, выбили наконец «страйк». Ли выдыхает… этот шум давил, пробуждал в нем желание остаться на месте, никуда не идти. Но это неправильно. Хотя бы потому, что это все не просто очередная вылазка с одноклассниками в ближайший боулинг. Сегодня особенный день… …день, когда семнадцать лет назад на этот свет пришла его самая большая в мире любовь. — О, вот ты где! — голос, такой родной, тот, который он мог бы узнать из тысячи, звучит совсем рядом. Вспомни Джинни — и он появится. Феликс вздрагивает от неожиданности, инстинктивно делая шаг назад, упираясь спиной в прохладную поверхность металлической двери. Хенджин, словно из-под земли выросший, стоит перед ним — в своем нелепом днемрожденческом колпаке, с чуть растрепанными влажными от пота волосами и улыбкой, которая, осматривая друга, в тот же миг исчезает, заставляя лицо приобрести более озабоченный вид. — Ты чего из туалета сегодня не вылезаешь?! — наклоняясь чуть вперед, в шутливой форме спрашивает он, и прежде чем Феликс успевает хоть что-то ответить, теплая ладонь друга ложится на его лоб. Пальцы касаются кожи, и Ликси кажется, что все его тело под этим прикосновением будто растворяется, само сжигает себя изнутри. — Горячий… — Все нормально… — выдавливает из себя Ли, стараясь сделать голос более будничным, но дыхание тут же перехватывает: тайна, что благоухает внутри, скребет стенки гортани, пытаясь показаться. Вырваться наружу — здесь и сейчас. Феликс тяжело сглатывает собравшуюся в полости рта слюну. Была бы его воля, он стоял бы так всю жизнь… наслаждался этим прикосновением, этой заботой, этим человеком, что сейчас внимательно, будто не моргая, всматривался в его лицо, пытаясь найти там правдивый ответ о состоянии друга. Пальцы Хвана задерживаются у виска чуть дольше, чем нужно, и внутри Ликси пульсируют, борются две мысли. Сердце глухо отбивает просьбу: «НЕ УБИРАЙ!». Мозг рационально парирует: «ОТОЙДИ!». Феликс хочет слушать сердце. Но приходится включать мозги: шаг назад, он легонько уводит голову в сторону, прерывая этот телесный, полный беспокойства и опеки контакт. — Точно?! — Просто душно, вот и ходил умыться! — тысячу раз отрепетированная в зеркале улыбка касается губ. Он смотрит в обеспокоенное лицо Хенджина, слегка наклоняя голову на бок. — Все хо-ро-шо… Разве я бы тебе не сказал, если бы было плохо?… Джинни отвечает не сразу. Он все еще пристально всматривается, следит за другом — с ноткой недоверия, которая заставляет Феликса чуть сильнее выпрямить спину, чуть ровнее, даже при условии, что сделать это крайне тяжело, дышать — все, чтобы не выдать своего реального состояния: с подкашивающимися ногами, болью и рвотой, что отдает сладким запахом цветов — таким, от которого мутит только сильнее. — Нуу, — наконец тянет друг задумчиво. Чересчур серьезно, и это немного пугает. — Судя по твоему последнему поведению, я больше склоняюсь к варианту, что ты бы как раз и промолчал. — Господи, тебе исполнилось всего семнадцать, а ты уже ведешь себя как папочка, — фырк. — Это в день рождения такое автоматическое расширение функционала происходит?! Если да — не хочу взрослеть… Хенджин закатывает глаза, но уголки губ, что чуть ползут вверх, выдают его с потрохами. Они с Феликсом еще секунду играют в гляделки, а после, не выдерживая, смеются. Тепло, как смеялись раньше… еще примерно год назад. И смех этот, хоть и длится всего-ничего, но ударяет по Феликсу сильнее, чем любые слова. Мгновение… Такое короткое, такое простое, в котором он, хотя бы ненадолго, забывается, тонет в этом приятном звучании и не думает о том, что между ним и Хваном незаметная для одного и слишком ощутимая для другого — пропасть. Из настороженности, лжи, тягучей душной паузы, в которой Ликси пытается скрыть все, что мучает его последние пять месяцев. — Останешься сегодня с ночевкой?… Просьба, которую Феликс очень сильно надеялся сегодня не услышать. Настроение, что повысилось на грамм после предложения Джинни, тут же падает куда-то вниз. Ликси машинально выдыхает, очень сильно пытается сделать вид, что обдумывает. На деле же просто пытается на ходу придумать правдоподобную причину для своего отказа — что-то легкое, при этом достаточно убедительное. Не потому что не хочет идти к Джинни… наоборот, он сам очень соскучился по их совместным тусовкам. Но сейчас, в имеющихся реалиях, оставаться с ночевкой у Хенджина дома, тогда когда Феликс каждые полчаса плюется кровью и вырывает из своей глотки обильное количество противных цветов, которые при желании и маломальской усидчивости можно собрать в небольшой ,да немного облезлый, но все же букет, — равняется собственноручному подписанию себе смертного приговора. — Не знаю… — слова тянутся медленно, с каким-то неимоверным усилием, будто их тащат из него щипцами. Взгляд бегает: он смотрит сначала на свои ноги, потом переводит внимание на кроссовки Хенджина, дальше на узорчатый, немного психоделической расцветки пол. — Мне завтра вставать рано… — Вставать? В воскресенье? — Хван щурится. — Ты решил, не дожидаясь своего семнадцатилетия, заранее занять себе место в автобусе, чтоб быть на одной волне с теми бабушками, что каждое воскресенье в семь утра уже куда-то едут? Похвально. Переживаешь о будущем… Феликс на ответный подкол Хенджина не обращает внимания. Не до него сейчас — вот совсем. — Правда… Хендж… — пытается сказать, уже который раз за вечер тянет доброжелательную улыбку. Но в этот раз Хван на нее не ведется, прерывая друга на полуслове: — Мы так давно не собирались, — на театрально обиженный манер дует губы Джинни. — Ну… Чан новую игру для плойки подарил — поиграем вместе. Мама пиццу сказала сделает, твою любимую — с пепперони! Рванем сразу после боулинга! Давай, sunshine! Запрещенный прием — грязный и бьющий под дых. У Феликса от этого ласкового прозвища в моменте кишки выворачивает наизнанку. — К тому же у меня день рождения! Помнишь правило — нельзя отказывать имениннику?! Так что все… — Джинии… — ХЕНДЖИН! ИДИ СЮДА! — громкий крик разрывает пространство, заставляя Ликси вновь, в который раз за последние пару минут, остановить свою речь, не договорив ее. Они слишком синхронно устремляют взор на невысокого паренька. Кажется, это кто-то из параллельного класса или с художественного кружка, который посещает Хван. Ли, честно, не помнит. Между ними где-то метров двадцать, но нарушитель спокойствия как-то не спешит сокращать дистанцию, стоит на месте, активно жестикулируя руками. — ТАМ ДО ЁН ИЩЕТ ТЕБЯ! — Минутку! — Она просила срочно! — Да… сейчас! — выдыхает Джинни, снова поворачиваясь к другу, когда гонец, утвердительно, в знак выполненной миссии качнув головой, так же неожиданно, как и появился, ускользает обратно в главное помещение, где происходит вся основная движуха. — Я быстро узнаю, что там… и вернусь. Захвачу чего-нибудь попить и выйдем на улицу подышать, окей? Рука Хвана снова тянется к Феликсу, только в этот раз ложится уже не на лоб, а на плечо — чуть-чуть сжимая его. Заботливый жест, словно им он пытается закрепить свои слова, маленькое обещание — не оставить Ликси здесь одного. Прийти обратно — только к нему. Провести время — только с ним. Ни с кем больше. Это распаляет внутри сознания нереальные сцены — слишком приятные, слишком воздушные, чтобы те оказались правдой. Фатальная ошибка — потому что как только в розовато-лиловой дымке воображение рисует первые картинки того, чего нет и никогда не будет, в эту же самую секунду пышные кустарники внутри Феликса, почуяв благодатную почву, своим активным движением вверх, чтобы дотянуться, напиться этими сладкими фантазиями, возвращают его с небес на землю. Заставляют рухнуть с огромной высоты — без какой-либо страховки внизу. — Иди… — тут же задерживая дыхание в попытке остановить новый приступ кашля, протягивает Ликси. Потому что знает: одно неверное движение, один вдох — и этот цветущий аромат, что заполняет помещение вокруг, забьется в ноздри и все… дальше начнется избитый, выученный от и до сценарий, что стал основой его повседневной жизни. Но Хван, будто чует неладное, стоит на месте… еще секунду. Две. Три. Пока из основного боулинг-зала в небольшое пространство коридора, быстрой, словно в небольшом подпрыжке, походкой не выходит Хан. Феликс молится про себя всем богам, чтобы тот не решил задержаться — прошел мимо. Ему, конечно, нравился Джисон как хороший приятель, с которым можно посмеяться над мемами, обсудить игры или вредную математичку. Но сейчас, когда боль расцветает в груди, жжет и не дает сделать хоть какой-то вздох, последнее, что хотел бы Ликси, — это чесать языками. Но сверху, в отделе, отвечающем за жизненные события, на Ли сегодня, видимо, были другие планы. Именно поэтому, завидев знакомые лица, Ханни радостно присвистывая ускоряет шаг, подходя к ним: — Йоу! Вы чего тут?! — на лице широкая улыбка, волосы, выкрашенные в неестественно синий цвет, влажные от пота, липнут ко лбу. В руках он вертит железную зажигалку. Помнится, в ее контексте он рассказывал что-то о хорошем друге и подарке от него, когда тот переехал с родителями в другой город. — Джисон! — перехватывает момент Хенджин. — Выручишь?! Ликсу что-то не очень хорошо, ты же все равно на улицу — возьми его с собой, а?! Я на пару минут к ребятам, а потом к вам поднимусь! ДА, БЛЯТЬ! — Без проблем, мы сегодня с sunshine junior — два брата не разлей вода! Да, Ликси?! — с привычной легкостью говорит он, подмигивая. Феликсу хочется улыбнуться на эти слова, потому что, помимо Хвана, Хан был одним из немногих, кто обращал на этом празднике на Ли хоть какое-то внимание: первым забрал Ликси к себе в команду, пока Джинни был занят другими гостями, подсаживался с ним поболтать и несколько раз даже таскал ему напитки. Жаль, его ситуация в моменте не позволяет дать такую же приятную легкость и дружелюбие в ответ. — Все тогда, — Хенджин улыбается, окидывает близких для себя людей беглым взглядом. И после отступает назад: пара шагов — и он исчезает из виду, растворяясь в шумном, пестром зале. Оставляя за собой лишь только шлейф своего голоса, что эхом раздается у Феликса в голове, и фантомную теплоту руки на плече. — Ну что, идем? — Иди… я догоню, — Феликс даже не пытается сделать шаг к лестнице, ведущей наверх, туда, где находится выход из подвального помещения боулинг-бара. Он облокачивается о стену — ноги не держат от слова «совсем». Пытается подавить спазм, что дерет внутренности. — Мне надо в туалет. Под ребрами ощущение — будто ввинчиваются тысячи тонких, шипастых прутиков, раскаленных в огне до белизны. Царапанье в горле быстро перерастает во что-то, что с каждой миллисекундой становится труднее держать в себе: тягучее, вязкое чувство, карабкающееся по сухим стенкам прочь из организма Ли. — Опять? — Джисон останавливается и чуть хмурится. — Ты ж только оттуда… Ответить Феликс не успевает — кашель, держать который он уже был не в силах, рвет его пополам. Он по инерции закрывает рот рукой, когда дерущим спазмом из горла выскакивает пара лепестков. Он не ждет больше — на последних силах вбегает в первую попавшуюся дверь. — Эй! — Хан следует за ним. Его голос все так же громкий, но в этот раз не такой, как обычно -веселый. Нет. Он приобретает нотки тревожности, страха. Но Ханни старается не думать об этом странном, липнущем к нему ощущении. Заходит в помещение туалета — осматриваясь. Комната, разделенная на две зоны — место для удовлетворения своих жизненно важных нужд и зона с умывальниками, — на первый взгляд была пустая. Для больного Ликси достаточно быстро перемещался в пространстве. Джисон прислушивается — странные звуки: смесь сухого отхаркивания и рвотных позывов доносились из четвертой кабинки с унитазами. — Феликс?! Ты в порядке? В ответ ни одного слова — лишь мычание. Непонятное, дикое, словно зверька подстрелили на охоте, и он мучается в предсмертной агонии. — Нужна помощь? Резкий скрип петель — дверь туалетного бокса не заперта, поэтому легко поддается рывку, открываясь. И в эту же секунду, когда взгляд ползет вниз, Хан со вздохом, в котором заложен неподдельный ужас, замирает. Открывшаяся перед ним картина пробуждает желание избавиться от всего, что он ел за последние пару дней так точно. Ликси, стоявший коленками на кафельном полу, упирался одной рукой в ободок унитаза, — другую же, с какой-то дикой силой, прижимал к своему лицу. Пальцы в крови, что стекала вниз, образуя под парнем небольшую вязкую лужицу, — в ней, помимо алой жижи, мешались слюни и… обрывки тёмно-зелёных листьев. Джисон не успевает задуматься, откуда здесь взялись последние. Феликс, словно телефон на вибрации, дрожит. Тело дёргается — хаотично, рвано. И с каждым таким толчком дыхание словно разрывается от дикого, прерывистого кашля. Приступ забирает всё, оставляя только боль и жгучее ощущение — будто его лёгкие распирает адский сад. Протяжное мычание… Ликси скручивает в очередном спазме — и к ногам Ханни он выблёвывает очередную порцию убивающего его букета. Маленькие бутоны, ошмётки стеблей, листьев — всё это кровавым месивом расползается по кафелю, липнет к пальцам и одежде. Подобное даже в самых жутких хоррорах не показывают. — Тако… кх-кхк… не… было… — в коротких перерывах, захлёбываясь, пытается произнести Феликс. Глаза щиплет, по щекам беспрерывным потоком льются слёзы. Он не хочет чувствовать ничего из того, что чувствует сейчас. Ему страшно… ему больно. И дурацкое осознание скорой смерти добивает окончательно. — Джи… сон… кхк-х… ма… позво… ма… — Я… я не понимаю, Феликс! — Хан где-то не здесь, в какой-то параллельной реальности. Он словно в замедленной съёмке, не отдавая отчёта своим действиям, облокачивается о дверной косяк и сползает вниз, садясь на корточки рядом с содрогающимся в судорогах приятелем. — Сейчас… ЭЙ, КТО-НИБУДЬ! Ты главное дыши, слыш… …но он не успевает договорить. Тело Ликса выгибается так, что кажется: ещё чуть-чуть — и позвоночник треснет, переломится пополам. Крик, что вырывается из него, — такой дикий и громкий, что в первый миг Джисон даже не узнаёт этот голос. Перед глазами пляшут белые вспышки, воздуха не хватает — Ли задыхается, хрипит. Грудную клетку с новой силой разрывает что-то острое, когтистое. Кусты, разросшиеся внутри, пытаются прорваться через плоть: узкой гортани становится мало, поэтому кажется, что упрямые стебли лезут наружу новым садистским способом — через сердце, дырявя грудь живьём, без анестезии. Феликс, в попытках если не избавиться, то хотя бы заглушить это чувство, дёрет на себе футболку, сжимая ткань так, что костяшки пальцев белеют. — КТО-НИБУДЬ! ЭЙ! — последнее, что он слышит, — надрывный ор Джисона, полный паники и такой громкий, что пробивается сквозь гул боли. — ПОЖАЛУЙСТА! ПОМОГИТЕ! …и мир рушится в чёрную тишину.

✦───────✿───────✦

— Потерпи, Феликс… — спокойно просит его медсестра. Она аккуратно, стараясь не доставлять дополнительного дискомфорта, поправляет прозрачную кислородную трубочку так, чтобы та не тянула ухо и не натирала ещё не привыкшие к новому аксессуару носовые пазухи. — Так нигде не давит?.. Ликс отрицательно мотает головой, хотя, по-честному сказать, не особо понимает, о чём его спрашивает женщина: канюля неприятно упирается в ноздри, и ему очень сильно хочется стянуть с себя этот раздражающий — физически и психологически — предмет. Вещь, что ярко тычет Феликсу в тот факт, что всё — конечная остановка: сам его организм поддерживать жизнь больше не в состоянии. Вдох — слишком резкий, слишком глубокий. Поток воздуха втекает в нос ледяной струёй, обжигая изнутри каждую складочку и без того травмированной слизистой. Непривычный холод скатывается вниз — по горлу, оставляя после себя терпкий металлический привкус. Ликси вздрагивает — ощущение, что ему без предупреждения плеснули в лицо ведро ледяной воды, и он, не успев задержать дыхание, втянул её в себя — захлебнувшись. Паника. Короткий, сухой кашель — первая реакция, попытка избавиться от забивающего гортань и носовые пазухи чувства, срывается с губ, рефлекторно заставляя парня потянуться к канюлям, в желании снять их — освободить себя от этой новой, изощрённой пытки. Будто цветов, что заполняют своими пышными кустами тело изнутри, недостаточно для его мучений. — Первый раз? — перехватывая его за запястье и аккуратно уводя руку в сторону, интересуется женщина. Она немного устало, но при этом с толикой понимания смотрит на Феликса. И только сейчас, спустя два часа с момента пробуждения, Ликс наконец обращает на неё своё полноценное внимание. Размытый, безликий силуэт становится очеловеченным, живым: рыжие волосы, завязанные в тугой пучок, зелёные глаза, небольшие морщинки на светлом лице и доброжелательная улыбка на губах. На голубой форме бейджик с именем — Хэ Соль. От неё исходит какая-то достаточно приятная аура — успокаивающая. И Ли тут же расслабляет плечи, опуская руку на белое одеяло, что скрывало нижнюю часть его тела. — Давай всё-таки немного ослабим их… — медсестра снова поправила крепления за ушами, проверяя, чтобы кислородная трубка держалась ровно. Её пальцы слабо пахли антисептиком — спирт с приятной примесью лимона и вишни. То, что разбавляло витающую вокруг безликую, холодную стерильность и запах стоящих в воздухе медикаментов. И только вздохнув ещё раз — чуть глубже, — в момент, когда перед глазами, словно фантом, предстаёт Хенджин, Феликс понимает, почему эта смесь едва уловимой вишни с тонкой лимонной кислинкой показалась ему такой знакомой. Он замирает, стараясь не дышать… …но уже слишком поздно. Рецепторы, что были в какой-то полной боевой готовности, улавливая малейший триггер, реагируют на этот родной аромат слишком остро. Он бьёт в память, как спусковой крючок, запускающий новую волну раздирающего приступа. — Мне нужно… — хрипит Ликс, ощущая, как в груди за секунду начинает подниматься та самая тяжёлая, стремительно нарастающая волна. До омерзения знакомая — наматывающая лёгкие на ржавую проволоку, что перетягивает нежные стенки, блокируя и изгоняя из их пространства оставшиеся крупицы воздуха. Узел — царапающий, удушающий — стремится вверх, к глотке. Он идёт тяжело, застревает, и Ли готов поклясться всем, что может, не видя, но по слишком ярким ощущениям, в деталях описать то, что пытается выйти из него. Феликс закусывает губу — сильно, ещё чуть-чуть, и прокусит её до крови, пытается встать с места. Убежать в уже привычную для такого состояния комнату. Но стоило хоть немного приподняться, как перед глазами тут же темнеет, а тело, начиная от макушки и заканчивая кончиками пальцев, пронзает острая пульсация. Хэ Соль, понимая, что происходит, реагирует очень быстро: она предотвращает попытку пациента подняться — мягко, но при этом достаточно настойчиво прижимая содрогающееся тело обратно к кровати. — Спокойно, Феликс… Спокойно? Как можно оставаться спокойным, когда тебя буквально разрывает изнутри?! Резкий толчок в груди. Сначала лёгкий, будто его несильно ударили кулаком под дых. Но через секунду спазм ощущается куда жёстче. Ротовая полость тут же начинает наполняться вязкой жидкостью. Ликси жмурится, тело чуть подаётся вперёд — правая рука хватается за железный поручень больничной койки, сжимая его. Он пытается отвернуться, чтобы не смущать незнакомого человека… Но медсестра не отводит взгляд, тянется к прикроватной тумбочке, на которой располагались различные медицинские приборы, и перед лицом Феликса возникает металлическая миска. — Давай сюда… — приятное поглаживание по предплечью. — Всё будет хорошо. «Хорошо» уже не будет никогда, — думает Ли. И в подтверждение своих слов очередной спазм сжимает грудную клетку, провоцируя хриплый кашель. Толчок — и на дно посудины с характерным звуком падает первая — большая кровавая капля. За ней вторая, третья. Ликси высовывает язык так сильно, насколько может — освобождает проход, хрипит — в удушье. Каждый новый подход, каждое мизерное движение в гортани — ощущалось как самое настоящее насилие. Плевок — отхаркивание интенсивное, нервное. Канюля в носу сбивается, один из её концов выскальзывает, и Феликс злобно тянется к ней — выдёргивая вспомогательный для дыхания предмет полностью. Это скорее усугубляет положение, нежели как-то спасает его. Но он не успевает подумать о правильности своего действия, потому что — в это же мгновение, с протяжным «КХК-Х», к алой слизи в миске добавляется шлёпнувшийся на дно бутон. Тёмный, с потрёпанными лепестками. Ликса пугает его размер — если к одиночным лепесткам он уже привык, то здесь волна первобытного ужаса и шока накрывает его так же сильно, как накрыла в тот день, когда у него случился первый приступ. Ли дышит через рот. Получается откровенно — херово. Отдышаться не выходит от слова «совсем». Он откидывается на подушку, чувствуя, как мышцы в груди всё ещё мелко дрожат. Хэ Соль убирает поднос, накрывая его салфеткой. — Снова наденем, и потом я дам тебе прополоскать рот, — говорит она, потянувшись за дыхательной трубкой. — Не надо… — Надо, — без лишних споров отрезает женщина. — Ты же хочешь помочь своему организму? А это облегчит ему нагрузку. — Оно не помогает. — Ты просто спешишь. Давай вместе, — она ловко возвращает трубочки на место: заправила за уши и подогнала под нос. — Старайся дышать не так рвано… вдох — медленнее, не глубоко. Выдох. Феликс повторяет следом. Всё ещё не особо приятно — особенно если учесть, что эти ощущения мешаются с остаточным чувством недавно закончившегося приступа. Ещё раз… ещё и ещё… На пятую попытку холодный воздух жжёт ноздри явно меньше. — Вот видишь, уже получается лучше. Ты молодец. Хм… такое странное ощущение, когда тебя хвалят — казалось бы, за банальное действие, что обычные люди совершают даже не задумываясь, на автомате. Ликси тихо хмыкает — осознание, что теперь для него простое дыхание — это большой подвиг, почему-то смешит его. Очень сильно — что-то на грани подступающей истерики. Ему казалось, что когда наступит момент явного невозврата — он справится с ним. Сейчас же, лёжа на больничной койке в белоснежной палате, окружённый пищащими приборами, с ебучей трубкой в носу и кустарниками в теле, — до Феликса всё отчётливее доходило, что он не справился. Что всё это время он жил в какой-то иллюзии: до этого всего не дойдёт, он поправится — как-то, сам. В один день проснётся и поймёт, что его больше не распирает изнутри адский пожар, что нет в воздухе стоящего затхло-сладкого аромата камелии. Нет больше кашля — кровавого, с лепестками… Иллюзии всегда больно бьются о реальность. — Ли Енбок Феликс, верно? Дверь в палату скрипнула, пропуская внутрь глухой, приглушённый шум коридора — голоса, стук колёс каталок, звон металлических лотков. Хэ Соль, проверяющая систему, из которой в вену Ликса потихоньку капал какой-то препарат, едва обернулась и почти незаметным движением головы кивнула новоприбывшему. Феликс также поднял голову, смотря в сторону выхода. На пороге стоял мужчина — лет тридцати, в белом идеально выглаженном халате. Будто он только что забрал его из химчистки, где дополнительно одежду ещё и подогнали прямо под его параметры. Тёмные волосы аккуратно зачёсанные назад, на переносице — очки в тонкой оправе. Выражение его лица на первый взгляд было спокойным, но это до тех пор пока не начнешь присматриваться чуть внимательней. Тем самым различая более широкий спектр эмоций — что-то между сосредоточенностью и умело скрываемой усталостью человека, что за свою жизнь видел слишком много вещей, в которых излишние эмоции были явно лишним, мешающим фактором. — Меня зовут Ким Тэ Сон. Давай мы осмотрим тебя и немного побеседуем, хорошо? — у него в руках папка, которую он, перед тем как сесть на край больничной койки, передаёт Хэ Соль. — Как ты себя чувствуешь, Феликс? Головокружение? Тошнота? — Голова… чуть кружится, — хрипло выдавливает из себя Ли, стараясь говорить коротко. — И… в груди… тяжело. Врач кивает, будто и не ждал какого-то другого ответа. — Расстегни рубашку, я послушаю лёгкие, — медсестра подаёт ему стетоскоп. — Давно был приступ? — Минут пять назад, — отвечает женщина. Мужчина хмыкает, следит за тем, как Ликс медленно, осторожно — стараясь не совершать резких движений — сел более ровно. Дрожащие пальцы неуклюже расстегнули верхние пуговицы пижамы. Холодный металл стетоскопа коснулся кожи под ключицей, заставляя её покрыться мурашками. Врач слушал долго, водя мембраной по разным участкам груди, иногда хмурясь и слегка кивая, но ни единым словом не выдавая и не показывая, что он там, с помощью своего чудо-прибора, услышал. — Сделай глубокий вдох… — скомандовал он. Феликс попробовал вдохнуть, как просили. Но воздух снова обжёг его изнутри, на что лёгкие ответили тихим, рваным хрипом. — Достаточно. Часто случаются подобные приступы в последнее время? — Да… Ли отводит взгляд в сторону, к бледным полоскам света уличного фонаря, что проходят сквозь жалюзи и ложатся на стену. Губы поджимаются сами собой. — Понятно, — спокойно говорит врач, отстраняясь. — Можешь застегнуть кофту. Хэ Соль, рентген делали? — Да. Принести? — Будь добра. И пригласи, пожалуйста, родителей, они в коридоре — нам нужно поговорить всем вместе. Родители. Они — здесь. Они всё знают. И от осознания этого факта ощущение тревоги подступает к нему всё ближе. Медсестра кидает последний взгляд сначала на систему, потом на Феликса — который в секунду напрягся. Руки сжимают белоснежное одеяло, взгляд падает куда-то вниз — он чуть сильнее сжимает челюсть, вслушиваясь в уходящий топот небольших каблуков, ударяющихся о бетонный пол. Паника усиливается, растёт особенно сильно, когда копошения за дверьми палаты становятся явно активнее. Ликси отчётливо слышит всё — шуршание накрахмаленных халатов, без которых дальше приёмного покоя не пускают, тихий разговор, громкие выдохи. Ощущение, словно ему в уши воткнули усилители слуха или наушники с записанным звуком, что выкрутили на максимум. Носовые канюли снова ощущаются слишком ярко, и он тянется к ним инстинктивно, пытаясь поправить. — Не трогай, — вставая с кровати и поднимая на него взгляд, говорит врач. — Чем меньше будешь их дёргать, тем быстрее привыкнешь. И на этих словах дверь снова открывается. — Ликси! Слава богу… Первой в небольшое помещение залетает мама. Слишком быстро, как будто боялась, что не успеет, опоздает к чему-то важному. У неё опухшие от слёз глаза, в которых Феликс, взглянув лишь раз, замечает смесь страха и крупицу облегчения. Она успела — её сын перед ней, видок у него скорее всего так себе: сидит с опущенной головой, кусает губы. Но это как-то отходит на второй план, он живой… Еще живой. Мисс Ли садится на то место, где минуту назад сидел господин Ким, пододвигается ближе, аккуратно беря небольшую, свободную от капельницы ладошку Ликса в свои руки, чуть сжимая её — будто проверяя, что этот болезненный, напичканный трубками мальчик — её ребёнок. Следом за ней, с чуть более тяжёлым шагом, входит папа. Он сдержанно кивает врачу, но в этом кивке явно прослеживается немой, волнующий его сейчас больше, чем что-либо, вопрос: «Насколько всё плохо?» — Ты нас так напугал… малыш, — говорит мама, голос её дрожит. Ещё чуть-чуть — и сорвётся на безудержный плач. — Боже… Феликс ничего не отвечает. Стыд противно липнет к коже. Потому что он понимает и во всех красках представляет, что будет дальше. Он уже отчётливо слышит в своей голове этот диалог. Эти попытки скрыть в сухих, медицинских формулировках истинное положение его состояния. Эти взгляды, по которым понимаешь, что всё — финита аля комедия. Доигрался. — Мистер и миссис Ли, — голос Ким Тэ Сона раздаётся ровно, спокойно. С одной стороны, такой тон будто не очень подходит нарастающей вокруг атмосфере. С другой — он явно отрезвляет, особенно маму, что наконец смещает свой вектор внимания, уводя пристальный взгляд с Феликса на мужчину в белом халате. — Мы сделали Феликсу полный комплекс обследований, включая рентген, анализы и мониторинг дыхательной функции. К сожалению, все наши догадки подтвердились: у вашего сына — ханахаки, и результаты анализов говорят нам о том, что заболевание достаточно быстро прогрессирует. В этот момент вернувшаяся Хэ Соль молча передаёт папку с плёнками рентгена врачу, тихо отходя в сторону. Ликс замечает, как она коротко смотрит на него мягко, с долей сочувствия и грусти. Он, не выдерживая подобного, отворачивается. Господин Ким достаёт первый снимок, поднимая его на свет от потолочной лампы, и пару минут разглядывает его сам, после показывает родителям, так, чтобы они видели тёмные прожилки и плотные белёсые участки, заполняющие пространство лёгких. — Вот о чём я говорил. Скажи, пожалуйста, Феликс — как давно у тебя это всё началось? — В конце декабря. Он слышит, как мама судорожно втягивает воздух. И этот всхлип — звук, после которого хочется удавиться саморучно, без помощи каких-то там цветов. — Ханахаки опасна тем, что она не лечится традиционными способами — таблеток от неё попросту не существует, — продолжает пояснять врач. — Чаще всего в случае её обнаружения у пациентов мы прибегаем к хирургическому вмешательству. По-другому — с помощью операции чистим поражённые органы вручную. — Тогда чего мы тут болтаем? Делайте операцию! — не выдерживает, врывается в разговор отец. — Вы сами говорите, что всё прогрессирует слишком быстро, и тратите время нашего ребёнка на бесполезные разъяснения! — Милый… — Что? — Мистер Ли, я понимаю ваше состояние. Но всё не так просто, как кажется на первый взгляд, — врач делает едва заметную паузу, доставая из папки второй снимок. — Наша проблема в том, что мы упустили слишком много времени. Сейчас поражено около восьмидесяти процентов ткани, сильный удар приходится на лёгкие. Корни слишком сильно вросли в них и пошли дальше по диафрагме к брюшной полости. — И что вы хотите этим сказать? — При таких поражениях шанс, что мы вычистим полностью организм, минимальный. И даже если мы, проигнорировав все риски, всё же отправим Феликса на операцию сейчас… — голос Ким Тэ Сона звучит всё так же ровно, но от этого слова режут сильнее. — …мы можем прийти к тому, что ваш сын просто не проснётся после наркоза. Мама охает, тут же зажимая рот ладонью, плечи её мелко подрагивают. Феликс хочет кинуться к ней, обнять. Но вместо этого вновь прерывисто кашляет. Все присутствующие устремляют на него свой взор, следят внимательно, как на покрывало сначала падает капелька крови, следом с губ слетает лепесток. Жухлый по краям, увядающий. Мисс Ли тут же подскакивает к сыну ещё ближе. Пытается взглянуть в его лицо, понять, что делать, найти подсказку, как помочь. Но видит лишь боль… такую, что сердце в её собственной грудной клетке замирает. От непринятия, от желания задушить Феликса за его молчание — и в то же время забрать всё, что мучает её ребёнка, на себя. Прижать, пообещать, что всё будет хорошо. Они вылечат его. Справятся… — Хэ Соль, будь добра, убери… — дождавшись, пока кашель утихнет, говорит врач. Медсестра кивает, достаёт из переднего кармана своей формы салфетку, в которую аккуратно заворачивает вышедший лепесточек. Выкидывает его в рядом стоящую урну — с глаз долой. — Всё хорошо. Если снова повторится — не переживай и не держи в себе… — говорит она. Ликси кивает, сминая сильнее одеяло в попытках спрятать расползающуюся по нему алую кляксу. Плечи опускаются — вместе с ними и голова, он прячет глаза. Не в силах поднять их, посмотреть на людей, что окружают его, — в немом крике переживания. — Нам что делать, доктор?! — разрезает неожиданно упавшую на плечи тишину отец в попытках продолжить разговор. Вынудить хоть какое-то решение, какое-то «но» в сложившейся ситуации. То, что спасёт. Исправит всё, что Феликс наворотил своим молчанием. Всё то, что они, как родители, не замечали всё это время. — Просто смотреть на то, как наш сын умирает?! — Ханьюл! Умирает. Приговор, что до этого никто не мог осмелиться сказать вслух. В палате становится тяжело дышать, и Ликси осознаёт, что это ощущение удушья не только у него одного. — Я правда очень хочу вам помочь, — господин Ким хмыкает в попытках прочистить горло. Снимает с себя очки, протирает стёкла платком, хотя на них нет ни единого пятнышка, — даёт себе время подобрать правильные слова. Самое отвратительное в его работе — забирать у людей дурацкую надежду, на которую они так сильно полагаются, когда лицом к лицу сталкиваются с тем, с чем не посчастливилось столкнуться семье Ли. — Можно попытаться связаться с нашими заграничными коллегами и попросить поддержку у них. Но вы должны понимать, что это дело не одного дня и даже не одной недели… Как бы мы ни хотели ускорить весь процесс, но я уже сказал — случай Феликса крайне тяжёлый, не каждый хирург возьмёт на себя ответственность, осознавая, к чему это всё может привести. Он делает короткую паузу, переводит взгляд с матери на отца, далее на мальчишку и снова на родителей. И в этой густой, почти осязаемой тишине Феликс судорожно ищет хоть за что-то зацепиться сознанием — за любой, даже самый крохотный звук, способный удержать его здесь, в реальности. Лишь бы не дать себе утонуть в вязком омуте родительских эмоций, которые звенят в воздухе громче любых слов. — Как нам быть, пока это всё решается… В этот раз он фокусируется на том, как в системе капает раствор — медленно, с чёткими промежутками: кап… кап… кап — из прозрачной ёмкости вниз по трубке, прямо к нему в вену. — Мы сместим вектор внимания на то, чтобы помочь организму Феликса. Медикаментозная поддержка, кислородная терапия должны немного облегчить симптомы и боль при приступах, — господин Ким выдыхает. — На данный момент времени это максимум, который можно сделать.

✦───────✿───────✦

Феликса выписывают из больницы на следующий день. Не потому что ему стало лучше, нет. Решающим аргументом в пользу дома было то, что там спокойнее. «Родные стены лечат. Дают силы и энергию, которая нужна, чтобы не опускать руки и продолжать бороться за свою жизнь», — вроде что-то такое говорили ему мама и врач. Феликс честно не помнит — не особо слушал их в тот момент, смысла не видел. Потому что в какой-то момент ему стало всё равно, где быть. В палате госпиталя, у себя в комнате, где-то ещё — итог будет везде одинаковым. Те же приступы, та же боль. Та же медленная, вязкая усталость, пронизывающая каждое движение. И те же цветы — которые, стоило только кому-то ещё узнать о них, будто зацвели в нём быстрее. Жаднее. С каким-то демонстративным рвением, словно пытаясь показать, что власть над его телом принадлежит теперь не ему. К тому же понимание, что это всего лишь красивые слова для того, чтобы успокоить, было слишком явным. Как и то, что никакой операции с чудо-хирургом никогда не будет. Наверное, поэтому господин Ким не особо вдавался в разговоре с родителями в подробности о том, что случится с Ликсом, если он волшебным образом доберётся до операционной и медики вычистят из него эту благоухающую заразу. Интересно, согласились бы мама и папа на то, что их сын станет эмоциональным импотентом — без возможности когда-либо почувствовать хоть что-то, кроме серого безразличия. Хм… а разве это не то же самое, что умереть? Просто, наверное, не так эгоистично для окружающих, с которыми останется твоя безликая оболочка. Когда они с родителями вернулись домой, переступили порог их небольшой обители, всё вокруг Феликсу показалось каким-то своим — привычным, но в то же время таким чужим и от него далеким, будто он не был в этом месте не сутки, а несколько лет — не меньше. Всё вроде бы было на своих местах: уютная комната, чистая постель, его комиксы на прикроватной тумбе и смешной ночник в виде лежащей утки в чёрных солнцезащитных очках — там же. Постеры с любимыми героями из лиги и цветастые рисунки, которые дарил ему Хёнджин, в хаотичном порядке развешенные на стенах. Единственного, чего не хватало, — это грязных кружек, фантиков от конфет и разбросанных по полу носков с одеждой. Видимо, мама к его приезду решила навести здесь порядок. Войдя на свою территорию, его тут же облепило странное ощущение — какой-то потерянности. Совсем скоро всё, что тебе когда-то принадлежало, перестанет быть твоим. То, что имело ценность для тебя, станет бесполезными вещами, которые покроются толстым слоем пыли и в конечном итоге переедут в тесные коробки на чердак. В голове неожиданно пронеслось: его ведь тоже поместят в тесную коробку. Только из-за огромного количества старых книг, игрушек, фигурок, что он с такой любовью и упорством собирал, одежды и коллекции цветастых дисков — для самого Феликса места под крышей в доме как-то не останется. Придется съезжать... Черт, вот совсем не так он когда-то представлял этот этап своей жизни. Не раздеваясь — хотя стоило бы, Ликс ложится на аккуратно заправленную кровать. Тело после больничной койки и сорокаминутной поездки на машине, с перерывом на остановку, в которой его вновь рвало мелкими бутонами и прочей кустовой ботвой, словно магнитом тянулось к чему-то более удобному. Тяжкий выдох — Ли поправляет канюли, к которым, хоть Хэ Соль и обещала, он так за сутки и не привык. Они всё ещё ощущались инородно, мешали, и кожа под ними от нескончаемого трения краснела и начинала побаливать. Парень вытягивает ноги, утыкаясь взглядом в потолок. Белое полотно над ним усыпано фосфорными звёздочками, что они с мамой на пару клеили года три назад, когда Ликси слёг с ангиной и не смог поехать с классом в поход смотреть на звездопад. Глаза неторопливо скользили от одной к другой, до тех пор, пока не нашли две особенные, что выделялись среди остальных однотипных. Желтые, шестиконечные, они располагались достаточно близко друг к другу — будто своими лучиками держатся за воображаемые ручки. Их сделал Хёнджин. И приклеил сам на скотч, потому что скотч — это надёжно! — Хочу оставить след на твоём персональном небе! — радостно тогда сказал он и, в попытке достать до потолка, чуть не упал со стула. — Это будем ты и я — типа как символ бесконечной дружбы! Феликс на секунду улыбается. Ностальгическое тепло, что дарят ему эти воспоминания, расползается по телу медленно, тягуче, словно мёд, который он одно время так любил добавлять в свою порцию вечернего чая. И кажется — вот она, тихая, приятная гавань, дарующая тебе спокойствие… Но именно в тот момент, когда Ликс расслабляется, позволяя себе нырнуть в это событие чуть глубже — разрешает себе воспроизвести в голове ту сцену: майский день, запах шоколадного брауни, запыхавшийся Хёнджин со смешными красными прядями в тёмных волосах, громкий заразительный смех… «Бесконечная дружба». Дружба. Дружба. Дружба. … грудная клетка Ли сжимается в очередном болезненном спазме.