КРОВЬ на СНЕГУ

Зал Малфой-мэнор, переживший адское напряжение, затих, будто придавленный тяжёлым бархатом ночи. Пламя в камине успокоилось, вытягиваясь ровными языками, а тени Пожирателей, словно призраки, замерли за длинным столом. Во главе, восседая в резном кресле, Волан-де-Морт медленно проводил пальцем по краю бокала с вином. Его тонкие губы искривились в улыбке, лишённой тепла: девочка-провидица, дрожащая под болью оберега, наконец принадлежала ему. — Мой лорд… вы позволите? — Голос Миры прозвучал чётко, но в нём дрогнула сталь. Её пальцы вцепились в подлокотник кресла, словно пытаясь вдавить в него остатки сил. Тёмный Лорд кивнул, лениво махнув рукой: — Не задерживайся. Твоё тело… хрупко, как стекло. Жалко, если разобьётся. Драко рванулся вперёд, но Люциус впился ему в плечо, пригвоздив к месту. Его шёпот прожёг воздух лезвием: — Ты опозоришь наш род, сын. Сиди. Смирно. Нарцисса, не меняя выражения ледяного спокойствия, встретилась взглядом со Снейпом. Тот, не отрываясь от Волан-де-Морта, скользнул рукой в складки мантии. Золотой флакон мелькнул, как украденный луч солнца. — Помоги ей, — прошелестел Снейп, едва шевеля губами. Нарцисса скользнула в полумрак коридора, её бархатные одежды шуршали, как змеиная чешуя. Тени гобеленов Малфой-мэнор тянулись за ней, будто пытаясь удержать. Где-то в этих стенах Мирослава прятала своё израненное оберегом тело. Волан-де-Морт повернул голову, его алые глаза сузились, следя за Драко. Юноша сидел, впившись ногтями в колени, взгляд прикован к дверному проёму, куда исчезла Мира. — У тебя… изысканный вкус, Драко, — прошипел Тёмный Лорд, и смех его напоминал скрип ветвей над могилой. — Необузданное создание. Опасно близко к сердцу берёшь. Драко задрожал, словно морозный узор пополз по его позвоночнику. Люциус резко выпрямился, бледный как мраморная статуя: — Мой лорд, — голос его звенел ледяной вежливостью, — мой сын… уже связан обязательствами с Пэнси Паркинсон. Тишина повисла, густая и тягучая. Волан-де-Морт медленно приподнял бровь, его палец замер в воздухе, будто нацеливаясь для удара. — Паркинсон? — он растянул слово, словно пробуя на вкус гнилой плод. — Ах, да… те, чья гордость — в пыльных гроссбухах, а кровь — разбавлена грязью галльских торгашей. Смешки Пожирателей вспороли тишину. Эйвери фыркнул, прикрыв рот перчаткой, а Гойл громко хрюкнул, тупо поддакивая. — Скажи, Люциус, — Волан-де-Морт наклонился вперёд, и свет люстр заиграл на его лице зловещими бликами, — ты всерьёз веришь, что жалкая кровь Паркинсонов удержит твоего сына от… — он медленно обвёл взглядом Драко, — …от огня? Люциус замер, его пальцы сжали спинку кресла так, что костяшки побелели. Драко не поднимал глаз, но в уголке его рта дрогнула мышца — крохотная трещина в маске чистокровного наследника. — Мой лорд… — начал Люциус, но Волан-де-Морт резко вскинул руку, обрывая его. Ноготь, длинный и желтоватый, вонзился в тишину как кинжал. — Ты слеп, Люциус, — прошипел Тёмный Лорд, его голос струился по залу, словно дым от тлеющего папоротника. — Мальчишка выбрал не кровь, а… силу. — Он повернулся к Драко, и его улыбка растянулась, обнажая острые зубы. — Трофей, который я тебе доверяю, драгоценнее всех Паркинсонов вместе взятых. Люциус замер, словно превратился в одну из мраморных статуй, украшавших зал. Его пальцы сжали спинку кресла так, что золотая инкрустация затрещала. — Оберегай её, Драко, — Волан-де-Морт протянул слова, будто нанизывая их на невидимую нить судьбы. — Сломал — ответишь. Потерял — умрёшь. Взгляд Тёмного Лорда скользнул к Люциусу, и тот почувствовал, как холодная ладонь смерти коснулась его затылка. Драко кивнул, заставив себя не моргнуть. Слово «обещаю» вырвалось сквозь стиснутые зубы, будто выкованное в кузнице страха. Где-то в подсознании мелькнул образ Пэнси — её натянутая улыбка, фальшивый смех. Свобода? — насмешливо шепнул внутренний голос. Теперь каждый его вздох будет под прицелом алых зрачков. Люциус опустил глаза, смирившись. Винный бокал в его руке дрожал, роняя кровавые капли на скатерть. А Волан-де-Морт откинулся на спинку трона, наслаждаясь музыкой тишины — болезненными постанываниями от оберега Мирославы вдали, прерывистым дыханием Драко и тихим звоном разбивающихся надежд. Мира стояла в узкой проходной комнате, её пальцы впились в резную спинку дивана до побеления костяшек. Звон в ушах нарастал, сливаясь с гулом крови в висках. Надо перевести дыхание. Оберег на спине ныл, будто на обожжённую кожу сыпали соль. Ноги стали ватными, голова тяжёлой — мир поплыл, закрутившись воронкой. Только не теряй сознание… — но колени уже подгибались, пол уходил из-под ног. Чья-то уверенная рука резко подхватила её под локоть, не дав рухнуть на паркет. — Тише, тише, моя дорогая, — прошипела Нарцисса, придерживая Миру так, будто та была хрупкой фарфоровой статуэткой. Помогла опуститься на диван, поправила подушки с холодной грацией аристократки: движения мягкие, но пальцы не дрогнули ни разу. — Ты большая молодец. Голос её звучал приглушённо, будто стены комнаты могли донести шепот до кабинета Темного Лорда. Из складок мантии она извлекла склянку с золотистой жидкостью, переливавшейся, как расплавленное солнце. — «Лунный эликсир». Снейп передал. Тебе станет легче. Мира послушно проглотила зелье. Жидкость обожгла горло, но почти сразу боль от ожога начала стихать — словно кто-то приложил к ране кусок льда, завернутый в шёлк. Девушка сидела на диване, её пиджак скрывал спину, но Нарцисса помнила багровые прожилки на ней — следы оберега, который одновременно защищал и мучил. Эта девочка отдала слишком много, чтобы спасти ее сына. — Спасибо тебе… за Драко, — прошептала Нарцисса, коснувшись алой пряди волос. Прикосновение было лёгким, словно боялось оставить след на хрупком мифе о неуязвимости. В памяти всплыл образ: Мира, забирающая на себя внимание Темного Лорда с Драко, её глаза — два осколка лунного камня — даже не дрогнули перед вспышкой зелёного света. Какая боль скрывается за этой маской? — Мирослава… — голос Нарциссы прозвучал мягче, чем обычно, — почему твой отец желает твоей смерти? Девушка откинула голову, и свет люстры высветил шрам на шее — тонкий, как паутина. — Потому что я — живое напоминание о его слабости, — голос её был ровным, будто она диктовала приговор. — Он не выносит, что мать посмела подарить ему меня вместо сына. Нарцисса сжала веер в руке, костяные пластинки впились в ладонь. — А твоя мать… — начала она, но Мира перебила, резко вскинув подбородок: — Мертва. — Слово упало, как гильотина. — Он отравил ее. — Её глаза, бледные, как пепел после пожара, встретились с взглядом Нарциссы. — Полагаю, это был «подарок». Госпожа Малфой подавила дрожь. У Драко есть семья. У неё — только оберег да ярость. Нарцисса замерла, изучая лицо Миры. Лунные глаза девушки отражали усталость, которую не скрывал даже алый цвет волос — эти локоны, обычно пылающие как боевое знамя, теперь походили на угасающие угли. Она держится только на воле, — поняла госпожа Малфой, и что-то ёмкое сжалось под рёбрами — не жалость, нет. Признание. — Пойдём, — сказала она резко, как отдаёт приказ слугам, но пальцы, обхватывающие локоть девушки, сжались с осторожностью, с какой берут старинный свиток, готовый рассыпаться. — В таком состоянии тебе в Хогвартс нельзя. Мира попыталась вырвать руку, но слабость выдала её: ладонь дрогнула и диван неведомой силой снова притянул к себе. — Снейп всё уладит, — Нарцисса произнесла это, глядя вперёд, на коридор, где тени от канделябров танцевали на стенах. Не утешение — констатация. Её каблуки отстукивали ритм, заглушая прерывистое дыхание девушки. Нарцисса щёлкнула пальцами, заставив эльфов в грязных наволочках затрепетать. — Принесите рубашку цвета лунной пыли и бульон из мандрагоры, — её голос разрезал воздух, как лезвие. — Если кто посмеет дышать в сторону той комнаты — принесите мне их языки в серебряном блюде. Вернувшись в зал, она застала Драко у камина. Его пальцы нервно перебирали запонку с гербом Малфоев, а взгляд метнулся к матери, ища ответа на незаданный вопрос. Пламя отражалось в его глазах — две узких щели, как у змеи перед ударом. — Нарцисса… — Волан-де-Морт растянул её имя, облизывая тонкие губы языком, раздвоенным на кончике. Он восседал на резном троне, отливающим кромешной тьмой. — Моя жемчужина не треснула от вашей… заботы? Она села, поправляя складки платья так, чтобы фамильная брошь с аметистом коснулась горла — древний знак неприкосновенности чистой крови. — Водянова отдыхает. Завтра Драко сопроводит её в Хогвартс, — гладила рукой горностая на подлокотнике, чьи стеклянные глаза следили за Люциусом. — Превосходно, — Тёмный Лорд поднял палочку, и тени на стене зашевелились, приняв очертания Мирославы в клетке. — Твоя прозорливость всегда была… очаровательно коварной. Люциус дёрнул головой, когда паучок Арагога выполз из его рукава. Нарцисса сжала его запястье, вонзив ноготь в синюю вену — молчи. Снейп возник из мрака, словно материализовавшаяся угроза. Его пальцы, напоминающие скрюченные корни мандрагоры, протянули жестяную коробку с гравировкой змеи, обвивающей чашу. — Наносить ровно в полночь и полдень. Если не хочешь, чтобы на её коже расцвели шрамы, как паутина… — он щёлкнул ногтем по крышке, и та открылась, обнажив мазь цвета ментоловой слизи, — …не жалей «Исцеляющего Инея». Даже след от Круциатуса тает под ним. Драко узнал название — в кабинете Малфоев хранился единственный флакон этой мази, подаренный Слизнортом в обмен на услугу. — Но… это же… — он попятился, задевая статую дракона, чья тень внезапно ожила и зашипела. — Скажи, что это отбросы от зелья для гангрены, — Снейп впился взглядом в шею Драко, где пульсировала вена. — И если проболтаешься о её нежных руках… — он провёл пальцем по воздуху, оставляя кровавую полосу, — …следующую партию мне придется замешивать из её слёз. Драко кивнул, пряча коробку во внутренний карман пиджака. Его рука непроизвольно потянулась к горлу, поправляя галстук, — жест, который он перенял у отца, чтобы скрывать волнение. — Мать… — он сел рядом, делая вид, что изучает меню ужина. — Она… Нарцисса прервала его, поднеся к губам бокал с вином. В отражении рубина она увидела, как сын сжимает нож так, что узоры на рукояти отпечатались на ладони. — Она в безопасности, — ответила Нарцисса, рисуя вилкой на скатерти руну Эйваз — символ защиты. — Ты отнесёшь ей ужин. Позже. Рука женщины легла на плечо Драко, и под перчаткой вспыхнуло едва заметное тепло. Каждый палец будто прирос к ткани его пиджака — отпустить значило предать. — Ты рискуешь, — не вырвалось, а выдохнулось. Слова осели ледяной пылью между ними. Драко не отвел взгляда, но зрачки его сузились — точь-в-точь как тогда, в детстве, когда он врал о разбитой вазе Слизерина. Она видела. Видела, как его горло дёрнулось спазмом, когда Тёмный Лорд внезапно взметнул палочку — зелёный свет «Авада Кедавра» рванулся к Мирославе. Как пальцы сжимали рукав костюма, оставляя заломы на дорогой ткани. Эти морщины на атласе кричали громче, чем любой патронус: он любит. Капли пота стекали за воротник, но в его позе читалось нечто новое — гордость, смешанная с ужасом. Именно тогда Нарцисса осознала: огонь Мирославы сжёг не только заклятье. Он спалил последние цепи, что удерживали её сына в роли покорного слуги. — Она погубит тебя, — прошептала в пустоту, уже зная, что это ложь. Настоящая гибель была в его глазах перед началом учебного года — до встречи с Мирой. Сейчас же, глядя, как он стискивает челюсть, чтобы держать самообладание, Нарцисса поняла: сын наконец-то жив. И это пугало куда больше, чем гнев Волан-де-Морта. С последним исчезновением Пожирателей Малфой-мэнор вздохнул. Драко, не дожидаясь формальностей, рванул вверх по лестнице — пиджак строгого костюма хлестал по ступеням, словно пытаясь остановить. Он срывал с себя одежду ещё до того, как дверь спальни захлопнулась: жилет с фамильным гербом шлёпнулся в пыль, рубашка, пропитанная потом не своего страха, а за неё, прилипла к спине. Всегда за неё. В кабинете Люциус бил кулаком по дубовому столу. Серебряная змея на его трости дребезжала в такт каждому удару. — Безмозглый щенок! — шипел он, вены на висках пульсируя. — Выставить нас под удар из-за этой русской выскочки! Нарцисса провела пальцем по краю бокала — след остался мутным, как её мысли. — Она выстояла под «Авада Кедавра», — голос её звучал тише шелеста платья. — Лорд сам назвал её дар бесценным. Разве ты не видел, как он жаждал её видений? Люциус резко обернулся. Плащ взметнулся, сбивая свечу — воск пролился на карту Азкабана, застывая кровавым пятном. — Ты защищаешь чужеродку? Её пророчества — мина под нашим домом! Она встала. Бархат зашелестел предупреждением. — Ты видел её глаза, Люциус. Видел, как огонь лизал её пальцы, когда Лорд направил на неё палочку. — Нарцисса приблизилась, в её голосе звенели осколки того самого пламени. — Она не отпрянула. Не закричала. Сожгла «Авада Кедавра», как ребёнок сдувает одуванчик. И он… — её губы дрогнули, — он засмеялся. Ты слышал? Люциус сжал трость так, что змеиная голова впилась в ладонь. — Это не сила. Это безумие. — Безумие, которое заставило Тёмного Лорда отступить на шаг. — Она указала на окно, за которым чернел сад. — Ты действительно веришь, что он оставит её в живых, если она не полезнее страха? Тень пробежала по лицу Люциуса. Он вспомнил: Мира, стоявшая перед Пожирателями, сжала кулаки. Зелёный свет «Авада Кедавра» рванулся от палочки Лорда — и рассыпался искрами, сожжённый внезапным вихрём пламени, что вырвался из её раскрытых ладоней. — Убейте её! — прошипел Волан-де-Морт, и три палочки взметнулись. Люциус до сих пор слышал тот гул: заклятья сливались в радугу смерти, но огонь Миры пожирал их одно за другим. Пурпурные «Круциатусы» таяли, как воск. Она не отступала ни на шаг, лишь вскидывала руки, будто дирижируя адским оркестром, а её волосы полыхали красным отсветом костра, который сам гнулся под её пальцами. — Драко… — начал он, но Нарцисса перебила, мягко, как закрывают книгу с опасной правдой. — Драко перестал грызть ногти. Перестал вздрагивать от шепота за дверью. Ты хочешь отнять у него это? — Её ноготь вонзился в подоконник, оставив царапину на чёрном мраморе. — Она горит так ярко, что его тьма кажется… терпимой. Люциус, тяжело вздохнув, опустился в кресло. Пальцы сжимали подлокотники, пока он смотрел в потолок, где тени от камина танцевали как призраки прошлых решений. Драко, стиснув зубы, нёс поднос по мраморному коридору. В кармане его брюк отдавалось лёгким звоном жестяная коробочка — мазь Снейпа. У двери гостевой спальни присел на корточки домовик с перебинтованной лапой. — Хозяйка приказала не пускать! — проскрипел он, выставив вперёд костлявые пальцы. Драко, не замедляя шага, пнул его ногой. Существо кувыркнулось в сторону, зашипев проклятия. Дверь захлопнулась, но вой домовика всё ещё резал уши. Драко прижался спиной к деревянной панели, будто пытался заслонить Миру собой. Палочка выскользнула из рукава — быстрый, отточенный жест. — Коллопортус! Щелчок раздался не снаружи, а где-то в висках, как хлопок захлопывающейся ловушки. Воздух дрогнул, обволакивая стены мерцающей пеленой. Звуки схлынули: приглушённые шаги в коридоре, скрип половиц, даже треск камина — всё растворилось, будто их комната провалилась в пустоту. Он провёл ладонью по дверной ручке. Дерево под пальцами стало гладким и холодным, как лёд — верный признак, что заклятье легло правильно. Теперь никто не услышит. Ни крика, ни шёпота. Даже если сам Лорд встанет за этой дверью. Мира лежала на животе, подперев подбородок ладонью. Книга «Обереги древних славян: кровь, огонь и жертвенный пепел» лежала перед ней, страницы испещрены пометками Нарциссы — изящные буквы сливались с древними символами. Драко подошел к столу, поднос предательски дрожал в руках. Его пальцы впились в деревянную поверхность столешницы так, что побелели суставами. Наконец-то. Пара часов невыносимой разлуки — и вот они одни, без всевидящих глаз Пожирателей. — Ты… — голос сорвался, он кашлянул, ставя поднос на стол с таким грохотом, что фарфоровый кувшин едва не упал. — Голодна? — спросил резче, чем планировал. Ненавидел эту дрожь в голосе. Она обернулась, и его сердце ёкнуло — как тогда, когда её огонь поглотил «Круцио» пожирателей. — Только пить, — Мира потянулась, и рубашка сползла, обнажив лопатку. Там, где шёлк прилип к коже, проступали багровые линии — руны оберега, выжигающие остатки тёмной магии. Ни мази, ни сострадания. Только её плоть, медленно заживающая. Он налил воду в бокал из зелёного стекла, руки дрожали так, что струя билась о край. Когда их пальцы коснулись при передаче, Драко задержал дыхание. Капля упала ей на грудь — он, не думая, провёл большим пальцем по её подбородку, дальше, к шее, задержавшись на секунду дольше нужного. Спасибо тебе, глупая капля, — пронеслось в голове. — Спасибо, — она жадно пила воду, а он смотрел, как двигаются мышцы её спины под тонкой тканью. Багровые узоры пульсировали — живой щит, съедающий её же плоть.  Спина как карта боли, а глаза… Её глаза, цвета мерцающей в ночи луны, излучали спокойствие, но зрачки сузились, как лезвия, когда Драко приблизился. Его колени подкосились сами — будто невидимая нить дернула за рёбра — и он рухнул на край кровати, вминая шелковое покрывало. Тишина взорвалась грохотом пульса: сердце колотилось о грудную клетку, угрожая прожечь рубашку. Мирослава приподнялась. Теперь они сидели друг напротив друга, а в щели между их взглядами просачивалось невысказанное. Его пальцы вцепились в край покрывала, выворачивая золотую вышивку. Каждая прожилка на руках девушки напряглась, будто она удерживала незримый щит — но уголки губ дрогнули, смягчившись на миг. Он ощущал слабость, как ржавые цепи: невозможность заслонить её от ударов, перебить приказы, вырвать из рук палачей. Лишь игра — холодные поклоны, мёртвые улыбки, — где каждый жест отзывался осколком в горле. Сердце, дикое и непокорное, рвалось к её спине, где обожженная кожа напоминала о ее невероятной силе духа. Мирослава выдохнула. Ровное дыхание, пахнущее мёдом и полынью, коснулось его подбородка. Воздух между ними прогрелся, заставив мурашки побежать по его спине. Её мизинец шевельнулся, почти касаясь его колена, но замер в сантиметре — осторожно, как крыло мотылька над пламенем. Губы Драко задрожали, прежде чем сломаться в том самом признании. Прости… — шёпот вырвался сквозь стиснутые зубы, влажный от слёз, которые он не позволил себе пролить. Его пальцы впились в рукав рубашки так, что ткань затрещала по швам — единственный способ не схватить её лицо, не проверить, реальна ли она. Мира придвинулась ближе. Пружины кровати тихо заскрипели, а её колено коснулось его бедра — лёгкое, как прикосновение крыла совы в темноте. Ты сделал всё правильно — её голос, густой и бархатистый, обвил его сознание, как корни древнего дерева, что годами сдерживают оползень. Он закрыл глаза, чувствуя, как её звуки заполняют трещины в его разуме, не давая им превратиться в пропасть.. Её ладонь легла на его плечо — не весом, а присутствием. Касание прожигало ткань рубашки, как будто её кожа хранила память о каждом его вздрагивании, каждом подавленном рывке в её сторону, когда он останавливал себя. - Ты был рядом… как я просила — её пальцы скользнули к основанию его шеи, туда, где пульс бешено стучал, выдавая то, что он годами хоронил за маской холодности. Драко замер, чувствуя, как её дыхание смешивается с его — неровным, прерывистым. Она видела. Не его дрожь или сжатые кулаки. Она видела стыд — тот, что грыз его изнутри, потому что даже сейчас, обжигаясь её близостью, он не смел поднять глаза. Драко… — его имя на её губах прозвучало как заклинание освобождения. Он рванул её к себе, и кости Миры хрустнули в объятии, но она не вскрикнула. Его ладонь вцепилась в её затылок, пальцы спутались в волосах — пепел и соль его слёз теперь на её коже. Вторая рука прижала её к себе так, что обожжённая татуировка на её спине отпечаталась на его ладони, будто выжигая клятву прямо в плоть. «Больше никогда. Никогда не отпущу». Она вжалась в него всем телом, и её дыхание — ровное, тёплое — заставило его грудь сжаться.  Я… я чуть не умер — прошептал он в её шею, и губы обожгли её кожу. Не от страха. От стыда, что она слышит его настоящего — мальчика, который до сих пор прячется в тени Малфоя. Знаю — её губы коснулись его височной кости, и он вздрогнул. В этих двух слогах прозвучало то, что не требовало слов: она чувствовала его смерть — не физическую, а ту, что случилась в главном зале Малфой-мэнор, когда её лицо осветил зеленый луч «Авада Кедавра» и разорвал что-то в самой глубине его существа. Драко медленно отстранился, доставая из кармана жестяную коробочку. Внутри переливалась мазь Снейпа — густая, как лунный свет. — Снейп велел наносить в полночь, — Мира потянулась за склянкой, но его пальцы сжали её запястье. — Я помогу. Голос звучал как шелест пергамента, скручиваемого в свиток приказа. Она повернулась спиной, расстегивая пуговицы с такой медлительностью, будто развязывала узлы на собственной тревоге. Рубашка сползла, обнажив спину, и Драко замер. На фарфоровой коже расцветала руническая сага — бордовый оберег из старославянских узоров, чьи линии теперь горели алыми трещинами. Шрамы пульсировали, словно под кожей билось второе сердце, отравленное магией. — Не двигайся, — его голос прозвучал резче, чем требовалось, когда Мира вздрогнула. Крышка коробочки щёлкнула с излишней силой, выдав дрожь в запястье. Арника и календула пахли горьковато-сладким упрёком — “Ты же знал, чем это закончится”. Первый мазок по воспалённой коже. Мира втянула воздух, ощущая, как масло зверобоя в составе мази проникает в поры — холодное, обжигающее, живое. Его пальцы скользили по её позвоночнику, и под ними расцветали мурашки, будто невидимые молнии чертили карту её нервных окончаний. — Ты… — в горле встал ком, когда палец замер над переплетением рун. Багровый узор пульсировал в такт её дыханию, а его собственное сердце бешено стучало, словно пыталось вырваться через рёбра. — Ты могла сказать «нет», — выдохнул он, ненавидя, как голос смягчился на последнем слове. Мира не ответила. Воздух сгустился, как расплавленный янтарь, когда её стон — низкий, влажный, с дрожью на последней ноте — прорезал тишину. Драко вдохнул глубже, и аромат мази ударил в нёбо: горьковатая полынь сплелась со сладковатым аконитом, создавая ядовитый коктейль, от которого закружилась голова. Её голова. Он мысленно проклял Снейпа — этот запах был сильнее любого Притягательного Зелья. Его ноздри дрогнули, улавливая другой запах — её пот, солёный и тёплый, смешанный с маслом мирры, что она любила втирать в волосы. Кончик носа сам собой потянулся к мокрой тропинке за ухом, но он резко отклонился, будто обжёгся. Вместо этого пальцы впились в её бёдра с силой, которая должна была передать раздражение, но лишь прижали её ближе. — Драко… — её предупреждение превратилось в стон, когда он случайно коснулся губами изгиба шеи, где пульс бился как пойманная птица. — Тише, — прошипел он, но это прозвучало как мольба. Его рука, втирающая мазь, дрогнула, оставив неровный след вдоль позвоночника. Проклятье. Он всегда презирал неряшливость. — Ты пахнешь как… — голос сорвался, когда язык сам коснулся её шейного позвонка. Вкус оказался гуще, чем ожидал — мед и что-то электрическое, как грозовой разряд. — Как что? — её шёпот заставил его пальцы непроизвольно сжать ткань её рубашки. Он замер, осознав, что цитирует строки из запретной книги отцовской библиотеки: — Как алтарь, — выдохнул, ненавидя себя за искренность, — который я… — зубы впились в губу, чтобы перебить признание, — …готов осквернить. Её спина выгнулась, прижимаясь к его груди так, что он почувствовал, как бьётся её сердце сквозь слои одежды. Его собственное сердце колотилось в унисон — предательски, неконтролируемо. Пальцы, втирающие мазь, вдруг замедлились, превратив резкое движение в поглаживание. — Это… — он начал, глотая слова, когда её рука накрыла его ладонь, — …необходимая часть процедуры. Ложь обожгла горло. Никакие инструкции Снейпа не требовали, чтобы его мизинец дрожал, скользя под край её рубашки. Ни один учебник не объяснял, почему её родинка у четвёртого позвонка выглядит точнее любой руны. Когда она вскрикнула, он резко отпрянул, опрокинув склянку с мазью. Звон металла слился с его хриплым: «Вот что бывает, когда вертишься». Но трясущиеся руки, поправляющие манжету, кричали правду — он боялся не сломать склянку, а сломать эту хрупкую грань между «должен» и «жаждет». Мира натянула рубашку, дрожащие пальцы скользили по пуговицам, будто зашивая раны на своей гордости. Шёлк прилипал к коже, как второе нутро, пропитанное стыдом. Не мазь Снейпа, а его губы, — подумала она, чувствуя, как холод разума тает под рёбрами, словно лёд в пламени драконьей пасти. Она потянула воротник выше, но багровый след на шее пульсировал, будто клеймо. Они сидели друг напротив друга, колени почти соприкасаясь, простыни между ними скомканы в немые крики. Драко застёгивал манжету с преувеличенной тщательностью, будто каждый щелчок серебряной застёжки — заговорщицкий шифр. Пуговица, входящая в петлю, стала немой клятвой: «Я видел. Я знаю.» Его мизинец дрогнул, коснувшись её колена через истончённую простыню — случайно-намеренно, как падение звёздной пыли на запретную страницу гримуара. — Спасибо, — голос Миры треснул, как фарфоровая кукла под сапогом. Грудь предательски вздымалась, растягивая швы рубашки, и она знала — он видит.  Всегда видит. И он видел. Видел, как её пальцы, всегда такие точные в создании рун, сейчас дрожали, поправляя воротник. Как капля пота скатилась за линию декольте, спрятавшись в тенях между грудями — живое признание там, где слова застревали в горле. Даже её «спасибо» звучало как надломленная печать на письме, которое они боялись прочесть вслух. Его собственные руки выдавали его: застёгивая манжету, он намеренно замедлил движение, давая ей время передумать. Давая себе время не сорваться вновь. Перламутровые пуговицы стали бусинами чёток, которые он перебирал в тщетной попытке унять дрожь в кончиках пальцев. Их взгляды столкнулись. В его глазах — война: презрение к себе за то, что позволил ей стать слабостью, страх перед Тёмным Лордом, чьё имя висело между ними незримой пеленой, и жгучее желание впиться зубами в её губы, чтобы перекрыть кислород лжи. Пальцы сжали кружевную оборку простыни — ткань рванулась с шелестом, словно крылья мёртвой феи. Её ресницы дрогнули — микроскопическая судорога, но для него этого хватило. Он рванулся вперёд, не меняя позы — лишь корпус наклонился, как мост обрушенный между их телами. Губы нашли её с безошибочной яростью, но поцелуй был не огнём, а удушающим газом. Его руки впились в её бёдра сквозь тонкую ткань, пальцы оставляли синяки-отпечатки, пока она не прогнулась назад, опрокинувшись на подушки. Он глотал её стоны, как голодный — крохи хлеба. Её ладони упёрлись в его грудь, но не оттолкнули — вцепились в смятую рубашку, будто боясь, что исчезнет, как мираж. Его пальцы замерли на последней пуговице её рубашки, будто на краю пропасти. Мира видела, как кадык Драко дрогнул — крошечное предательство тела, пока его лицо оставалось мраморной маской. Шёлк соскользнул с её плеч, обнажая шрам от инициации, и он, словно загипнотизированный, провёл по нему языком — не поцелуй, а расшифровка тайнописи. Губы обожгли кожу, а дыхание споткнулось, выдав дрожь, которую он тщетно пытался скрыть. Она ответила, срывая его рубашку с яростью архивариуса, уничтожающего запретный свиток. Ногти случайно оцарапали грудную клетку, оставив алую нить — извинение, выжженное на плоти. Пуговицы зазвенели о пол, как рассыпавшиеся бусины чёток, а её пальцы замерли на мгновение, наткнувшись на шрам от гиппогрифа. Вдвоём они напоминали разбитые витражи — синие прожилки вен на его алебастровой груди, перламутровые блики на её фарфоровой коже. Всё это дрожало, как воздух над пламенем Ферулы Игнис, где даже лёгкое дуновение могло разжечь пожар. Драко втянул воздух, когда её ладонь коснулась рубца. Не больно — странно. Как будто кто-то влил огненный виски в старую рану. Его руки, обычно такие сдержанные, дрожали, расстёгивая её пояс. Пальцы скользили по коже, оставляя мурашки — немые заклинания, которые он так и не осмелился произнести. Кожаный ремень упал с глухим стуком, и этот звук эхом отозвался где-то под рёбрами, заставив обоих замереть. — Ты… — начал он, но голос сорвался, растворившись в тяжёлом аромате ладана и пота. Мира ответила без слов — притянула его к себе, впиваясь губами в уголок рта, где всегда пряталась язвительная усмешка. Их дыхание сплелось в клубящийся туман, как дым от перегретого котла с зельем. Он вскрикнул, когда её зубы впились в нижнюю губу, но это был звук не боли, а капитуляции — белый флаг, выброшенный в поле боя между их рёбрами. Кожа девушки мерцала в лунном свете, как пергамент с запретными заклинаниями. Драко прижал ладонь к её ключице, и под пальцами пульсировала тайна — ритм, который сводил с ума сильнее, чем эликсиры Снейпа. — Назови меня сумасшедшим, — прошептал он, целуя изгиб её шеи, где билась жилка, тонкая как трещина в стеклянной сфере. Его губы скользили вниз, оставляя следы, и каждое прикосновение было передозировкой: дофамин взрывался в венах алхимией, превращающей страх в жадность. Она вцепилась в его волосы, цвета спелой пшеницы, выжженной солнцем его высокомерия. — Ты… парализован, — выдохнула Мира, чувствуя, как его дыхание останавливается у её груди. — Своим же ядом. Он засмеялся — звук, похожий на лязг цепей. — Тогда утопи меня в нём. Его руки обвили её талию, прижимая к простыням, пропитанным ароматом лаванды и греха. Касания были не лаской, а ритуалом: зубы на её плече — заклинание маркировки, пальцы, впивающиеся в бёдра — призыв духов плоти. Мира выгнулась, и в этом движении было что-то от змеи, сбрасывающей кожу — старая Мира, холодная и расчётливая, осталась где-то в складках смятого шёлка. — Дай мне всё, — его голос сорвался на хрип, когда её ногти впились в спину, прочертив кровавые дорожки сквозь паутину шрамов. Он вошёл в неё резко, как удар проклятия, но она встретила его движением бёдер — вызовом. Их ритм стал дуэлью: он — буря, рвущая паруса её контроля, она — прилив, заставляющий его тонуть глубже. В зеркале напротив мелькали их отражения: его спина, покрытая каплями пота, как роса на паутине; его лицо, искажённое не мучением, а мукой познания — он боялся только себя здесь, в этой комнате, где даже воздух стал элексиром. — Смотри… — прошептала Мира, заставляя его поднять взгляд. В её глазах горел лунный свет — тот самый, что она использовала для демонстрации видений. — Видишь? Это не чары. Он увидел. Себя — без масок Малфоя, её — без доспехов ледяной логики. Два эгоиста в зеркале безумия, где боль стала мостом, а не стеной. Его пальцы сплелись с её, прижимая ладони к изголовью, будто заключая договор: мы обречены обнимать только эту правду. Когда волна накрыла их, Драко зарычал — звук зверя, попавшего в капкан собственной человечности. Мира же молчала, но её тело говорило на языке древних заклятий: мышцы сжались вокруг него, выжимая последние капли яда-бальзама. Шёлк простыней впитывал их тайну, как чёрные шторы в библиотеке Малфоев впитывают солнечный свет — неохотно, оставляя пятна. Драко лежал на спине, рука закинута за голову, пальцы судорожно сжимали подушку с фамильным гербом. Мира прильнула к его груди, рисуя руны, чей алый свет отражался в его зрачках, как запретное заклинание в зеркале. — Надеюсь, эти каракули защитят от чего-то серьёзнее моей тёти Беллы, — он фыркнул, но тут же закусил губу, когда её ноготь прочертил линию вдоль рёбер. Её смех рассыпался осколками по его коже: — Твоя тётя оставляет шрамы снаружи. Ты — внутри. Он резко приподнялся, сбрасывая её руку, будто обжёгся. Фамильный перстень со змеёй впился в ладонь, напоминая о долге. — Теперь я официально свободен от Паркинсон, — бросил он в пространство, глядя, как тень от канделябра рисует на стене силуэт, похожий на Дементора. Мира потянулась к его палочке на тумбочке, намеренно медленно. Его пальцы дёрнулись, но не стали останавливать — лишь вцепились в простыню. — И что, Малфой, — она провернула палочку в пальцах, как когда-то он вертел чёрное перо перед её лицом, — теперь буду я твоим щитом? Или расходным материалом? Он поймал её запястье, резче, чем планировал. Палочка упала на ковёр с глухим стуком. — Ты будешь молчать, — его голос звучал как скрип двери в Северном крыле, — и не высовываться. Но она не отводила взгляда. В её глазах горело то самое пламя, что спалило непростительные заклятья в зале поместья Малфоев. Драко почувствовал, как под ногтями пульсирует её вена — быстрее, чем бьётся его сердце. — Если я умру, — она наклонилась, и прядь красных волос коснулась его шрама от гиппогрифа, — ты станешь героем. Его ладонь шлёпнулась ей на рот прежде, чем он успел подумать. Черный шелк её рубашки (его рубашки, одолженной в спешке) морщился под пальцами, как лицо отца в день собрания Пожирателей. — Заткнись, — прошипел он, но это прозвучало как «останься». Когда она лизнула его ладонь, он дёрнулся назад, будто её слюна была ядом. Но уже через мгновение его губы впились в её шею — не поцелуй, а клеймо. Где-то на краю сознания всплывали слова Волан-де-Морта: «Сломал — ответишь». Он кусал сильнее, пока под кожей не проступила капля крови, словно проверяя, выдержит ли она. Выдержит ли он. — Ты… мой трофей, — выдохнул он в рану, и это было ближе к признанию, чем всё, что он говорил вслух. Её руки вцепились в его волосы, вырывая с корнем аккуратную укладку. — Тогда спрячь меня в свой проклятый сейф, — прошептала Мира, и он почувствовал, как руны на его груди начали жечь — не защита, а предупреждение.