Атомный MIR

      ＳＩＸ ＭＯＮＴＨＳ ＢＥＦＯＲＥ ＩＬＬＵＭＩＮＡＴＩＯＮ．       ＭＯＳＣＯＷ， １９６２．       Этим ноябрьским днём шёл ливень — сильный, агрессивный, разбивающий лица и заливающий глаза. Люди-муравьишки суетились на улицах, пытаясь укрыться под зонтами или козырьками зданий. Автомобили стремительно проносились по проезжим частям, обрызгивая прохожих мутной водой из луж. Уличные фонари мигали, грозясь вот-вот потухнуть. Казалось, весь город — такой большой и мрачный — шатался от непогоды и низко плывущих тяжёлых туч.       Столица. В неприметном районе, где-то на задворках пыльных улиц, возвышалась стеклянная многоэтажка. В этом здании работали обычные офисные клерки компании по производству радиоприёмников. Здешняя улица ничем не отличалась от других, если не считать множества неосвещённых участков, грязных подворотен и отсутствия прохожих. Ливень властвовал и здесь.       Стеклянный офис смотрелся несколько инородно в окружении серых жилых домов и одного большого радиозавода. Казалось, будто это здание специально сделали таким белым и выделяющимся, чтобы выставить лёгкой мишенью в случае внезапной атаки с воздуха. Однако, как ни парадоксально, именно в подвале этого здания находился защищённый бункер, где проходило срочное собрание.       Стены, чёрные и сухие, нависали над узкими проходами с молчаливым осуждением. Потолок, казалось, норовил прижаться к полу. В этом месте кружилась голова и слегка подташнивало у каждого. Где-то вдалеке слышались гул механизмов и словно капание воды, но кроме этого — гробовая тишина. Бункер находился так глубоко под землёй, что здесь не было слышно ни города, ни злополучного ливня, ни дыхания жизни.       Давило гнетущее молчание. Если бы в этом месте чудом оказался гражданский, не ведающий о происходящем, он бы задохнулся от тревоги. Тревога в бункере была почти материальной — её можно было потрогать руками. И, конечно же, она могла задушить, если бы захотела. С другой стороны, посторонних под стеклянный офис не пускали. Здесь стояла просто чудовищная охрана.       Большие двери — высокие, стальные, едва умещавшиеся среди узких коридорчиков и низких потолков. Они долгое время стояли неподвижно, хмуро глядя на всякого проходящего мимо, отпугивая одним своим видом. Но вот врата открылись изнутри — с тяжёлым скрипом и ноющим, почти болезненным звуком.       На мгновение за дверьми открылся большой зал. Помещение было светлым, просторным и таким тёплым, что просто не вписывалось в обстановку остальных комнат бункера. Пожалуй, в этот зал влекло само собой, вот только тяжёлые двери закрылись почти сразу, так и не пропустив вязкую субстанцию невидимой тревоги.       Из зала вышло несколько человек. То были мужчины в стереотипно тёмных костюмах, и среди них нашёлся лишь один, кого можно было считать Личностью с большой буквы — остальные четверо являлись молчаливыми статуями, безвольной охраной. Они остановились, как только остановилась Личность, и замерли с отсутствующими лицами. Личность же, скрестив руки на груди, издала вымученный вздох.       Этой личностью был тот, кого в MIRе звали Квантором. То ли это прозвище было выдумано недовольными работниками с нижних уровней, то ли мужчина сам его придумал и аккуратно навязал всему проекту, — но факт оставался фактом: настоящего имени никто не знал. Наверное, не знал вообще никто, если не считать тех людей, с которыми Квантор только что провёл важное собрание.       Никто на поверхности даже не догадывался о том, что происходило под их ногами, под хлещущим ливнем и мокрыми слоями земли. Простых людей волновали лишь тревожные новости, слухи о скорой войне и дефицит всего, что только можно. Последнее особенно сильно — ведь в связи с неким непонятным для народа военным проектом производство товаров общего пользования сильно сократилось. Настолько сильно, что в городах мигали и затухали фонари. А уж про распространение голода и нехватку тепла в домах и говорить не стоило.       Впрочем, не сказать, что в тот момент, когда двери в светлый зал закрылись, Квантор думал обо всех этих мелочах. Совсем наоборот — он думал о MIRе и о том, как прошло обсуждение. Он виделся с людьми из правительства, что в последнее время случалось нередко, и теперь гадал, правильные ли слова использовал, отвечая на каверзные вопросы нетерпеливых мужчин в костюмах и военных в форме… В последнее время слишком много ответственности ложилось на плечи одного человека.       Квантор отвлёкся от своих мыслей, чтобы посмотреть по сторонам. Его жёсткое лицо не выражало никаких эмоций, словно заменяло собой железную маску, которую мужчина никогда не снимал. И шаг, и голос Квантора были стальными. А иногда, когда он проходил мимо, людям даже слышалось звяканье и механический скрип. Ходили слухи (вполне обоснованные), что на самом деле Квантор был автоматоном, лишённым и живого сердца, и нормального регулятора тона.       Короткий кивок — и по молчаливому приказу двое из личной охраны расступились, давая единственной личности проход. Квантор, звеня и скрипя, последовал вперёд по тёмному коридору. За ним бездушными тенями зашагали вооружённые тени. И пока Квантор уходил, в зале, освещённом и тёплом, плавящемся от напряжения, остались люди, чьи имена никто не ведал и чьи лица оставались загадкой для всего народа.       Эти люди смотрели друг на друга, молчали и оставались пугающе равнодушными. Они хмурились лишь тогда, когда снова и снова слышали о задержке в разработке проекта. Они имели на это право: вкладывая большие деньги, всегда хочется наглядного результата. Жаль, что пока никто его не предоставлял. Квантора вызывали на беседы так часто, ведь хотели услышать хоть что-то, что окупит большие инвестиции, но каждый раз обсуждение заканчивалось тревожным молчанием. Никто не был готов назвать проект неудачным.       Вообще-то Квантор не считал, что MIR достоин критики. Сотни людей на протяжении десяти лет разрабатывали, строили и защищали колоссального размера оружие — разве они не заслуживали немного времени на доработку? Квантор отлично знал, что значило работать с чем-то подобным: бесконечные ошибки, непредвиденные неполадки, задержки в огромной бюрократической машине… А самое страшное — люди, с которыми приходилось работать. Их было так много, за каждым нужно было следить, у каждого на уме творилось чёрт знает что… Это всё было непросто.       Почему же правительство не хотело дать ещё немного времени?       Квантор знал, почему не хотело: времени-то и не было. Для Москвы не был тайной тот факт, что они не одни возились с оружием нового поколения. Конечно, нет, они не были такими единственными! И вот в правительстве обсуждали успехи американцев и китайцев, и на фоне этих успехов давили на Квантора — давили на своих. Москва хотела стать первой, кто закончит проект. Москва хотела ударить первой…       Но дело затягивалось. Кто-то сказал бы, что можно завершить уже сейчас — ошибки-то будут возникать постоянно, зачем над ними потеть? Вот только проблема была в том, что человек-автоматон страдал крайней степенью перфекционизма. Он хотел сделать всё идеально, а потому на каждой новой встрече придумывал новые оправдания, почему MIR ещё не готов. Придумывал оправдания и брал всё больше денег, выжимая и правительство, и всю большую страну досуха.       Пока люди на поверхности сидели перед пустыми столами в тёмных кухнях, Квантор с равнодушным видом шагал по коридорам бункера, размышляя о том, каким невероятным прорывом станет его творение — дело всей его жизни!       MIR мерещился Квантору во снах. И даже не совсем проект, а то, что должно было стать результатом многолетнего труда. И хотя все в проекте отчего-то боялись называть этот результат по имени, Квантор не боялся. Он был тем, кто однажды дал своему «железному ребёнку» название:       «СОЮЗНЫЙ МАСТЕРКОМПЬЮТЕР»       Или, если следовать официальным бумагам: «Ȧḻḻi͟ęd͜ M͟ăst̀ęr͟cȍ̚mp̀ût̀ęr͟». Кое-кто в проекте, кто имел хоть какую-то смелость, иногда шептал это «имя» в сокращённой форме — просто АМ. Квантор такой фамильярности не поддерживал. Эти невежественные люди, что, совсем не понимали, что создавали?       Железные шаги дошли до конца коридора. Здесь были двери — высокие и мощные, не уступающие в хмурости тем, что охраняли светлый зал. Подле них Квантор остановился, сложил руки за спиной и обратился к одному из сопровождающих:       — Автомобиль уже прибыл?       Голос мужчины звучал ровно, подчёркнуто отстранённо и резко. Когда он говорил, окружающим казалось, будто холодный воздух пронзал нож — острый, специально заточенный так, чтобы ранить больнее. Но, как и ко всему другому, окружающие привыкали и к этому. Всё же разговаривать с самим Квантором позволялось немногим.       Вооружённая Тень, например, такого себе позволить не могла. Её образ лишь кивнул — расплывчато и нечётко, но уверенно. Квантор ответил пустым взглядом, коим смерил фигуру, а затем подошёл к дверям, намереваясь открыть их особой ключ-картой.       Внезапно вязкую тишину коридора нарушил громкий, оглушительный шум — приближающиеся шаги. Все четверо охранников замерли, глядя в одну и ту же сторону. А личность среди них, треща внутренними механизмами, даже не обернулась. Рука с ключ-картой зависла над светящейся панелью, так и не коснувшись её.       По бункеру спешно шагал молодой мужчина. Его нередко видели на собраниях, и считалось, что он чей-то сын. Быть сыном кого-то из тех, кто собирался в тайном бункере, — значит иметь возможность небрежно ходить по узким коридорам, проходить мимо охраны и хватать ведущего проекта MIR за плечо, когда вздумается.       Квантор нехотя обернулся. Его глаза врезались взглядом в парня перед ним, но остались равнодушными, как всегда: ни удивления, ни замешательства. Лишь лёгкая тень залегла меж бровями, намекая, что ОН не собирался задерживаться ради слов какого-то посланца из зала.       — Отец передал, — будничным тоном сказал человек, протягивая что-то, что сжимал в кулаке. При этом он не смотрел в пустые глаза, уставившиеся ему в душу. Показалось, — подрагивал.       Квантор молча выхватил предмет, вручённый ему. Это оказалась записка, от вида которой захотелось смеяться. Что за нелепость? Разве совет не сказал всё, что хотел, ещё там, в душном зале?       Квантор опустил взгляд на кусок бумаги. Он не издавал ни звука, если не считать хриплого дыхания, которое многим казалось механическим. Никто не смел приближаться к его фигуре, застывшей посреди коридора. Никто, кроме посланца, который вдруг шагнул ближе, дабы оказаться у самого уха.       — Они сказали, — прошептал парень, — что через месяц Вас сместят, товарищ.       Пальцы сами собой сжались в кулак, и жалкая записка смялась, растеряв всякий смысл. Механическое дыхание человека-автоматона на мгновение сбилось, почти что стихло. Не было ни намёка на то, что он что-то испытывал в тот момент. Единственное, что говорило за него, — углубившаяся тень меж бровями.       Молодой человек отступил. Мгновение он всматривался в стальное лицо, побледневшее прямо на его глазах, а затем коротко отдал честь и ушёл в обратную сторону. Его быстрые шаги затихли не сразу, а глаза — блестящие и чёрные — ещё долго висели в воздухе незримым, преступно спокойным взглядом, протискиваясь сквозь оледеневшую кожу прямо к гладким металлическим костям.       Костяшки пальцев побелели. Квантор жаждал выбросить проклятый кусок бумаги прямо здесь, на глазах у молчаливых теней. Но он сдержался. Нельзя было выдавать своего гнева, внезапно искрами вспыхнувшего в груди. Нельзя было. Нет.       Нет, они не посмеют.       Квантор резким движением открыл двери ключ-картой и быстрым шагом пошёл вперёд, по новым коридорам и лестницам — к свежему воздуху. Он шёл тяжело, едва не спотыкаясь, и скрежетал сухими зубами. Слова, сказанные ему, крепко держались в мыслях, заставляя весь разум волноваться. Безудержность паники, беззвучно копошившейся внутри, нельзя было заметить, но она сжирала. Думать ни о чём другом просто не получалось.       Вот и улица. Свобода. Здесь всё ещё бесновался ливень, низко опускались тучи и темнели скелеты зданий, но ничто из этого не могло отвлечь внимание единственной личности — Человека, коим он себя считал. Человек, думая про себя, шёл по тёмной улице к припаркованному автомобилю. И все, кто охранял его жизнь, шли следом. В тишину. В дождь. Во мрак.       Звонко хлопнула открывшаяся дверца салона. Назад молча сели две вооружённые тени, ничем не выдававшие того, что способны мыслить. Другие двое остались снаружи — наблюдать. Под их шершавыми взглядами на сиденье рядом с водительским опустился Квантор. Он спасался от ударов ливня, от холода и паники, сжимающей внутренности узлами. Быстрее бы. Быстрее. Домой.       В комплекс — подальше отсюда.       Квантор не взглянул в сторону. Он ничего не осознавал, кроме кипящей внутри него лавы. Хотелось прижать руки к собственной грудной клетке и разорвать кожу, дабы взглянуть, как внутри всё плавится от беззвучных чувств — от эмоций, которые Человек выразить не мог, от переживаний, душащих душу, которой не было.       Ничего не было, кроме смутной стены дождя. Автомобиль сошёл с места и поехал так медленно, словно издевался. Улица растягивалась, не желая кончаться. А тени позади растворились, словно их и не было. Квантор остался один на один со своей лавой, с горячими волнами, что омывали его разум.       Мысли не желали уходить. Они спотыкались, кружили вокруг, метили в самые слабые места. А в черепе эхом повторялось: «Сместят, сместят, сместят…» Но почему? Почему?! Разве нельзя было дать ещё немного времени? Почему? Почему? Почему…       — Неплохая погодка, а? — врезался в пространство весёлый голос.       Это звучало неестественно и мерзко. От неожиданности едва не стошнило. Вся материя вокруг сжалась в нервный комок, пульсирующий и вязкий — и всё от звуков чужого голоса, так невежливо ворвавшегося в панический хоровод размышлений.       Квантор молча повернул голову и застыл в кресле.       На водительском месте сидел А.       — Мне нравится, когда дождит, — продолжал голос, пока руки его обладателя спокойно крутили руль, а ноги нажимали на педали. Капли ударялись о стекло — пульсация, снова и снова. — В Москве в такое время очень красиво. А у вас там, в сибирских подвалах, как? Обыденно холодно и жутко, а?       А. наконец соизволил повернуть голову к собеседнику. На его лице появилась сдержанная улыбка — угловатая, косившая на правую сторону. Глаза А. были слегка удивлёнными — нормальное для него состояние; волосы лежали небрежными прядями. Лицо бледноватое и узкое, расплывалось, не давая запомнить черты.       Квантор моргнул и сам не заметил, как напрягся. Напрягся всем телом, стараясь подавить всякий намёк на то, что был Человеком. Нужно было держать образ, нужно было сохранять мнение окружающих о том, что у него не было сердца.       — Ладно тебе, не удивляйся, — продолжал ненавязчивый голос. А. смотрел в окно перед собой. — Я решил тебя подвести до аэропорта, это плохо? Или ты не рад меня видеть, а? Понимаю, я давно не появлялся, но… никогда не поздно встретиться снова, а?       Молчание в ответ. Квантор тоже смотрел перед собой, оставаясь настолько холодным, насколько мог. Лишь тень меж бровями выдавала, как скручивалось всё у него внутри.       А. устало вздохнул. Когда он вздыхал, воздух вокруг колебался, и почти можно было увидеть тонкие волны, расходящиеся во все стороны, как круги на воде. А ещё А. любил вздыхать так, чтобы всем вокруг казалось, будто он не дышит.       — Они тебя презирают, — сказал человек за рулём, покачивающий головой в такт движущимся дворникам автомобиля. — Не так ли?       Квантору не нужно было открывать рот, чтобы ответить. Иногда ему казалось, что А. заранее знал все ответы, которые только можно было дать, и удивительным образом подстраивался под эти неозвученные условия. Квантор не знал, откуда у него были такие мысли. Не исключено, что их ему кто-то внушил так же, как он внушал себе спокойствие.       За окнами автомобиля ничего не было, кроме дождливой пустоты. Казалось, и звуки все пропали, если не считать звуком тяжёлое дыхание Квантора — внутри и постукивание капель о стекло — снаружи.       — Не воспринимай на свой счёт, — снова заговорил А. Он очень неспешно вёл автомобиль, останавливался перед каждым светофором и пропускал другие машины вперёд, словно никуда не спешил. — Я знаю, что ты не рад меня видеть, дружище. Тебе не нравится смотреть в глаза тому, кто знает тебя до мозга костей, а? Понимаю, хотя и не до конца. Я, увы, не открытая книга, в отличие от некоторых.       Только теперь Квантор вспомнил, что умеет говорить. Хотя в горле встал ком, а всё железное тело застыло, не в силах пошевелиться, в разуме вспыхнуло недовольство. Это чувство затмило собой всё, в том числе осознание того, с кем шёл диалог.       — Не говори так, будто знаешь обо мне всё, — отрезал мужчина.       — Но ведь это правда, — ответ последовал незамедлительно. В спокойном голосе проскользнула нотка веселья. — Я знаю твоё имя, твой адрес, даже твой любимый цвет… Серый, не так ли? Как твоя жизнь. Но опустим шутки… Вот, например, я знаю, какой приказ тебе вскоре отдаст Партия. Тебе этот приказ не понравится, а?       Квантор прикусил язык. Его попытка ответить достойно лишь подлила огня внутрь. Настоящий парадокс, настоящее унижение: только что Квантор был центром всего, мысли его становились реальностью, а люди вокруг смазывались в тени. Но вот уже он расплывался всей фигурой, пока Некто подсказывал будущее.       Квантор ничего не знал об А., но тот про него — очень многое. Лишь одно можно было сказать точно: у человека, мирно ждущего зелёный свет на мутном перекрёстке, было достаточно власти, чтобы появляться, когда и где захочет.       А. постоянно являлся тогда, когда Квантор меньше всего желал его видеть…       — Так что даже не спросишь, о чём идёт речь? — спросил А. Он посмотрел на Квантора и повернул к нему голову. Лучше бы не смотрел, потому что взгляд этого человека приковывал к месту без всяких слов.       «Чёрт, почему это происходит?» — лезли в голову беспокойные мысли. А. их читал. — «Это неправильно. Но каждый раз, когда Он здесь… Что-то душит. Меня тошнит».       Квантор услышал, как что-то заколотилось под рёбрами. Неужели сердце? Ну наконец-то. Тишина стала бы невыносимой без этого стука.       — Ты не меняешься, — заметил А. и снова посмотрел на дорогу; Квантор тихо выдохнул. — Но мне это нравится. Есть что-то завораживающее в статичности… Кстати, не знаешь, какой сегодня день недели? Я совсем замотался, не запоминаю элементарных вещей.       — Вторник… — слово застряло в горле.       — Ах да, вторник… — кривая улыбка стала почти мечтательной. — В этот день, говорят, пала Римская империя. И погиб твой отец. А ещё, подскажу: в один вторник средь ночи зажжётся яркий белый свет!       На очередном перекрёстке загорелся красный свет — вспышка мелькнула где-то за пеленой ливня. Дождь теперь барабанил по крыше автомобиля так шумно, что поглощал все другие звуки. Жаль только, что распространявшийся по салону холод не мог потушить красные языки пламени в груди.       Квантор глубоко вздохнул и тут же выдохнул. И снова. И снова. Ему нужно было прийти в себя, пока этот чёртов…       — Так вот, о приказе, — А. встрял в мысли всем своим естеством. Встрял так, будто всегда в них был. Будто он и был мыслями… — Вообще-то мне не положено об этом рассказывать, особенно тебе. Но дело в том, что… Как бы сказать… Пожалуй, я назову это пресловутым любопытством. Мне хочется увидеть твоё лицо, когда ты обо всём узнаешь. Примитивно, а? Извини, я не хотел. Всё вокруг такое очевидное…       Ничего не спрашивая, Он протянул руку к радиоприёмнику и включил его. Салон автомобиля затопила скрипучая, противная, задевающая душу музыка. Целый хор голосов затянул песню на знакомом, родном языке, но сейчас эти голоса казались преувеличенно чужими — настолько чужими, что от их звучания тряслись руки.       А. нравилось. Он покачивал головой в такт мелодии. В какой-то момент отпустил руль, скрестил руки на коленях и обратил на собеседника учтивый взгляд.       — Мы оба знаем, что ты страх как любишь своё дитя, — начал А., пялясь в застывшие глаза Квантора. — Это интересное явление, просто к слову. Но меня оно не волнует, у меня есть свои дела… Это говорю на тот случай, если ты опять начнёшь думать, будто я — плод твоего воображения. Любишь придумывать всякое, привязывать к себе мой великолепный образ…       «Меня тошнит. Меня точно тошнит. О Боже…»       — Так о чём это я? — А. почесал подбородок, а потом развёл руки. — Точно, о приказе, о котором нельзя говорить. Как думаешь, что со мной сделает Партия, если узнает о моей болтливости, а? Давай, любые теории принимаются.       Квантор смотрел на него так, будто не видел. Всё его существо скручивалось и выжималось, пока качающий кровь орган вжимался в кости рёбер. Сейчас Квантор как никогда чувствовал себя человеком — человеком с маленькой буквы. Он чувствовал своё тело и свой страх. Чувствовал — но разве хотел этого?       Провалиться бы под землю. Никогда, нигде и ни с кем он не был так смешон…       — Ничего? — хрипло прозвучал в молчании голос Квантора. От него ждали ответа. Он должен был открыть рот.       Автомобиль нагло стоял посреди дороги, не двигаясь с места.       — Пожалуй, — А. небрежно кивнул. — Так что давай к сути. Ты, дружище, уже знаешь, что от тебя требуют результатов. Ты уже добрые десять лет ничего не показываешь, а ведь деньги утекают! Хочешь истощить несчастную страну? В тебе ни капли патриотизма. Кто будет выигрывать войну, если все погибнут от голода?       — Машины, — последовал скрытый за кашлем ответ.       — Справедливо. Но всё же давай будем реалистами. От тебя требуют отчёта уже сейчас. А я, как старый друг, готов оказать тебе помощь. Я предупрежу тебя о том, что вскоре случится, а ты, будучи очень разумным, прислушаешься к моему доброму совету.       Квантор не придумал, что сказать. Он направлял все усилия на то, чтобы не выкашлять своё сердце. С каждым мгновением это становилось всё труднее.       Ливень отчаянно барабанил по крыше. Снаружи было холодно. Глаза напротив пялились Квантору в душу, стремительно осматривая каждый уголок с хозяйским удовлетворением.       — Что так смотришь, а? — глаза прищурились. Их цвет нельзя было запомнить — его не было. — Будто впервые увидел, честное слово. Иногда мне кажется…       — Я не знаю, кто ты, — сказал Квантор.       А. приподнял бровь с таким видом, словно услышал неприличную шутку. Затем у него вырвался ещё один несуществующий вздох. И только после этого, вспомнив о дороге, снова схватился за руль так, будто не понимал, зачем вообще его держать.       — Погода хороша, — вырвалось у А. Или это у него вырвалось. — Так вот, о приказе… Ты хочешь, чтобы я рассказал о нём или нет? Я же, сам понимаешь, не стану влезать не в своё дело…       — Ты влез в моё авто.       Бесцветные глаза метнули взгляд так быстро, что что-то внутри Квантора защемило. В этот раз он не сумел подавить кашель. Пришлось согнуться пополам, закрыть рот рукой и затрястись всем телом. На короткий миг пришла страшная мысль: а если сейчас вся кровь выплеснется наружу?       Почему-то Квантора так мутило, будто его бросало из стороны в сторону. Но нет, он сидел почти неподвижно, давился своими эмоциями и никак не мог успокоить мельтешащие мысли.       «Сместят, сместят, сместят…»       — Ладно уж, не буду лезть глубже, — сказал А., равнодушно наблюдая за приступом судорожного кашля. — Тебе уже плохо. А мне нужно, чтобы ты соображал, когда услышишь следующие слова, дружище.       Автомобиль снова остановился. И на этот раз — так резко, что едва не впечатался в асфальт.       В следующее мгновение А. включил радио на полную мощность. Салон задрожал, словно в лихорадке. Всё размазалось на фоне заколотившегося хаоса. Незаметно, но в реальности остались только бесформенная фигура, развалившаяся на водительском кресле, и давящийся огнём автоматон.       Никакой крик не прорвался бы сквозь какофонию поющих голосов. Именно поэтому А. внезапно наклонился ближе, схватил Квантора за ворот и притянул к себе. Два лица оказались так близко друг к другу, что смогли бы отчётливо рассмотреть черты друг друга, если бы не одно «но»: у них обоих не было черт.       — Они вручат твоему ребёнку новую игрушку, — сказал А. Громко и резко, перекрикивая вопящий хор голосов. Он запихивал слова внутрь, протискивал их с силой, заставляя внутренности сжиматься. — Слышишь, а? Вручат. И эта игрушка будет радиоактивной.       — Нет, — сказал Квантор одними губами. Смысл услышанного медленно доходил до него, очень медленно.       — Да, — поправил А. И спокойно улыбнулся, впиваясь взглядом глубже, хотя и обещал остановиться. — Ты и сам мог бы догадаться, что всё этим закончится. Пока ты строишь свою маленькую Римскую империю, они спят и видят, как подарят большой военной машине пару сотен атомных бомб…       Дальше Квантор не смог слушать. Именно в этот момент его тело внезапно остыло, вернув разуму управление. Дальше дело оставалось за малым.       Квантор оттолкнул от себя тряпичное тело с усмешкой уголком губ, ударил по двери и выскочил из автомобиля — прямо под дождь, прямо под ливень, бьющий по лицу. Он искал спасения из душного пространства, съедающего сознание. Искал побег, но даже вырвавшись на улицу, не вернулся в реальность. Оказался в новом лабиринте — холодном, пустом и шумном.       Всё, что оставалось, — упасть и застыть. Ничто уже не казалось нормальным. Человек, сидящий за рулём и ворвавшийся в действительность, уничтожил всё, что было. Даже избавившись от его пристального взгляда, Квантор не очнулся.       Он всё ещё был там — в салоне, в окружении гремящей музыки, чужих голосов и запалённой плоти.       — Эй, — послышался голос сквозь завывание ледяного ветра. — Ты только не рассказывай никому о нашем разговоре, а? Я слежу за тобой.       Пустые глаза в последний раз подмигнули прежде, чем исчезнуть. Вскоре ливень и тьма поглотили удаляющиеся шаги…       Квантор не помнил, как вернулся в салон автомобиля — промокший до нитки и совсем ни о чём не думающий. Не помнил, как за руль сел один из охранников, пересевший с заднего сиденья. И не помнил, в конце концов, как добрался до аэропорта, сел на частный самолёт и отправился туда, где во всю шла работа над проектом всей его жизни.       Квантор не помнил, потому что в его черепе эхом повторялась одна-единственная фраза человека, который вынул лезвие так же внезапно, как и всадил его:       «Они… подарят… машине пару сотен атомных бомб?»       Ｕｎｄｅｆｉｎｅｄ ｔｅｒｒｉｔｏｒｙ ｉｎ ｔｈｅ Ｓｉｂｅｒｉａｎ ｄｅｓｅｒｔｓ．       Снаружи не было ничего примечательного — ничего, что могли бы засечь спутники, и ничего, что привлекло бы внимание тех, кто ничего не должен был знать. По всем канонам секретности снаружи оно было настолько обычным, что приедалось; настолько, что казалось нарисованной картинкой, которую кто-то вырезал из старой газеты и вклеил в тесную реальность.       Тесную и холодную. На улице всегда было холодно — север не щадил никого. Снег, бесконечный снег, валил с небес, затапливая собой округу. Небо серело в его владениях, опускаясь всё ниже, прижимаясь к земле всё сильнее. Оно давило, но оставалось нарисованным, насколько это возможно. А где-то небеса сжимались словно складки на бумаге, едва не трескаясь от напряжения.       Земля сырела — твёрдая и жёсткая, неживая. Когда ботинки ступали по ней, мерзлота хваталась за ноги щупальцами, пуская по всему телу электрическую дрожь. Фигуры бродили по этой земле, шатаясь; их сознания едва успевали следом. И всё это тоже скрывал снег — холодный как кость.       Это место было отрезано от всего остального мира, удивительным образом оставаясь его частью. Сюда можно было добраться, если захотеть, но попробуй по пути не потеряться в невидимом лабиринте и не наткнуться на то, что пресечёт попытки навсегда. Никто бы не стал бродить по округе. Но даже несмотря на это, на многие километры расходились отряды молчаливых людей, охранявших территорию. Иногда эти люди притворялись гражданскими или учёными, но всегда носили с собой оружие.       И если попадётся свидетель — оружие незамедлительно шло в ход.       Смятый листок бумаги демонстрировал научную станцию: небольшой уголок жизни посреди мёртвых пустынь — несколько маленьких зданий, администрация, телебашня — мелочи. Они выглядели нарочито обычными: кто-то заранее спросил, как должна выглядеть привычность, и сшил её по кальке. А между жёсткими штрихами помещений метался ветер — стонущий и дышащий болезнью. Он же игрался с лопастями десятков ветряков, что вросли мощными опорами в заледеневшую землю.       Самолёты незаметно приземлялись в тысячах километров отсюда. После Личности садились в грузовые автомобили, отправлявшиеся к сибирским посёлкам. А оттуда, заняв неудобные места на снегоходах, они добирались до пустынь. Ещё километр приходилось проходить пешком. И всё для того, чтобы предупредить любые попытки слежки. Так первыми людьми, с которыми Личности сталкивались спустя долгое путешествие, были актёры, играющие простых работников на метеорологической исследовательской станции.       А чтобы заглянуть под картинку, под маски и штрихи приходилось лезть глубже…       И там — треск!       — Чёрт тебя побери, Макс! Ты разбил ещё одну чашку, издеваешься?!       Голос ворвался в тишину, которая только что держала весь зал в цепкой хватке. От внезапности случившегося все присутствующие вздрогнули, едва не подскочили на своих местах. Взгляды — придушенные и взволнованные — метнулись в одну сторону. Но тот, кто ворвался во всеобщий поток мыслей, не обратил внимания на обращённые к нему взгляды.       Взгляды молча, слегка тревожно наблюдали за тем, как один человек шипел, ругаясь на другого. Они оба стояли у стены, в стороне ото всех, но выглядели такими же статистами, как и остальные. Отличались двое лишь тем, что лица их не были ни отсутствующими, ни болезненно напряжёнными. Эти двое разговаривали — подумать только.       — Прости, — раздался в ответ другой голос, более слабый. — Это я волнуюсь просто, ну, сам понимаешь…       Двое одновременно вскинули головы. Стоило им это сделать, как все остальные отвернулись, застыв в тех же позах, в каких были только что. И снова наступила тишина, закатывающаяся в глотки.       Зал был небольшой, но с высоким потолком и округлыми стенами — если такие вообще можно было представить. Здесь имелось очень много дверей, каждая из которых вела в коридоры, но окон — ни одного. Здесь просто не было возможности вдохнуть свежего воздуха. Стены давили — люди нервничали. Каким бы тесным ни было небо на поверхности, оно там было. А здесь — ничего. Только яркий белый цвет вырвиглазного оттенка.       Белый цвет плотно ассоциировался с первым уровнем — Ловушкой. Так многочисленные сотрудники, сгибающие спины на своих рабочих местах, обозвали это место. Ловушка — потому что из неё ещё никто не выбирался.       Выбраться можно было на Поверхности, когда заканчивался твой допрос. Выбраться можно было на полпути к станции, когда тебе лишь заканчивают рассказывать условия работы. Выбраться можно было в городе, когда ты, несчастный, сидя за столом, подписываешь трудовой контракт.       Где угодно, иными словами. Где угодно, но не в Ловушке, когда земля над головой уже сомкнулась и выход растворился, будто его никогда и не было.       Ни одна из дверей не выведет тебя отсюда. Ни одна. Открыты были лишь те, что вели ещё глубже…       — Я нервничаю, — шептал один из парочки, застывшей у стены. — Видел, сколько здесь народа собралось? И все молчат. Где то видано, чтобы столько народа — и молчание?!       — Ты бы тоже помалкивал, — это говорил тот, кто нарушил целостность белизны первым. Он выглядел хмурым, этот молодой мужчина, и менять своего настроения не собирался. — Здесь тебе не детская площадка. Вот-вот начнётся настоящая работа!       — Но здесь странно, — второй продолжал сетовать. Он смотрел на осколки, валяющиеся у него ног — остатки былой кружки. Вокруг осколков растекался лужей успокоительный напиток.       — Чёрт, они тебе принесли чай. Чай. Ты думаешь, эти люди работают в странном месте только потому, что здесь никто не болтает, как ты? Мог бы быть и благодарнее.       Ответа не последовало. Тишина усиливалась, отчего уши закладывало. Кое-кто в зале даже шевелился, дабы их прочистить, но от невидимых комков ваты это не спасало. Становилось лишь хуже, пока тянулись безмолвные минуты, а множество дверей оставались закрытыми.       Люди в зале убивали время, как могли. Кто-то сидел на мягких белых стульях, переглядываясь с другими. Другие стояли у стен, прижимаясь к ним, словно пытались пройти насквозь. Были и те, кто ходил из стороны в сторону, нервничая, но таких оказалось меньшинство. А самые стрессоустойчивые (или самые недалёкие) пробовали открывать двери или озарялись улыбками, разглядывая искажённые лица окружающих.       Все эти люди оставались равнодушными лишь внешне. Внутри их сжирали зависть и презрение друг к другу, ведь они были соперниками, конкурентами, врагами. Вот-вот должны были прийти Люди с большой буквы, которые решат, кто из этой большой толпы останется, а кто — отправится домой доживать свои жалкие голодные дни в нищете и холоде. Конечно, собравшиеся скалили друг другу зубы, но лишь мысленно.       Внешне все они оставались самыми порядочными гражданами на свете, пока без слов проклинали того из них, кому смилостивились принести кружку чая — третью по счёту.       Мужчину, стоящего на осколках, звали Максим. Его взгляд был растерянным, а сердце — разорённым. Сегодня он был здесь, в Ловушке, в надежде получить должность программиста. Как только он узнал, что в его время такие навыки ещё ценились, то подписал договор, даже не читая его. И вот он стоял здесь, у стены на первом уровне загадочного комплекса и пытался понять, почему ему так тревожно.       Почему? Неужели только из-за молчания толпы? А может быть, его единственного по-настоящему взволновало открытие того, что его будущее место работы отчего-то скрывалось под фасадом простой метеорологической станции?       — Деньги, Макс, — патетичным тоном прошептал человек рядом — родной человек. — Помни о том, ради чего мы здесь.       Максим лишь покачал головой. Он чувствовал, что даже если раскроет рот, то не сможет протолкнуть наружу ни единого слова. Он, в отличие от своего младшего брата, не был воодушевлён от предстоящей возможности обеспечить себя до конца жизни.       «Почему они скрываются? — думал попавший в Ловушку, нервно глядящий на осколки третьей чашки. — Мне тоже придётся скрываться? А Партия об этом знает? Где я вообще?»       Ответы, может, кто-нибудь и дал бы, но в этот момент тишина нарушилась оглушительным хлопком — это распахнулась одна из дверей.       — Просим прощение за опоздание! — раздался громкий, просто невыносимо громкий голос, сотрясший абсолютно весь округлый зал.       Встревоженные, вспугнутые, настороженные взгляды метнулись к дверям. Посмотрел туда же и Макс, глаза которого расширились при появлении неизвестных. Странным ему показалось то, что люди, вошедшие в помещение, чем-то отличались от тех, кто уже давно ждал внутри. Но чем? Точно не внешне. Это отличие было таким неуловимым, что никто бы не смог ухватить его за край. Но оно точно было. Максим это почувствовал.       В зал вошли трое — двое мужчин и женщина. Их лица моментально стерлись из памяти, но вот ладони запомнились отчётливо. У первого мужчины они были широкими, сухими и шероховатыми. У второго — короткими и круглыми, жёсткими как металл. А вот у женщины ладони оказались длинными и узкими, слегка зазубренными по краям; её пальцы заканчивались квадратными неровными ногтями. Её пальцы напоминали щипцы.       Максим не запомнил ни одного лица, но эти ладони впились в его разум железной хваткой. Как только появилась троица, его взгляд не открывался от рук женщины, которые показались ему самыми заслуживающими доверия.       Как оказалось, невероятно громким голосом тоже обладала женщина. И говорила она не так уж и пугающе, просто слишком самоуверенно.       — Благодарим всех за прибытие, — провозгласила Женщина, делая несколько шагов вглубь зала. Походка её была шатающейся и небрежной, а её жесты показались излишне резкими, будто нарочито назойливыми. — Я — Всеслава Иринеева, руководитель программного отдела. Со мной — многоуважаемый Матвей Трушин, глава безопасности и контроля, и Кондрат Костин, начальник административного отдела. Сегодня все вы станете счастливчиками, коих в наше время взяли на работу!       Товарищ Иринеева звучала очень бодро. Очень бодро. Её слова срывались с уст и моментально разлетались по помещению дёрганными волнами. Её интонации врезались в обессиленные тела собравшихся. Её сигаретная пачка нагло выглядывала из кармана чёрных строгих брюк.       Расплывчатые глаза двух мужчин, что остались молчаливыми, следили за каждым человеком в комнате. Они наблюдали, пока зажатые люди рассаживались, пытаясь ухватить место как можно ближе к будущему начальству. Максим не хотел, чтобы за ним следили, поэтому присел как можно дальше от трёх пар ладоней, оказавшись разделённым со своим братом сразу несколькими мягкими стульями.       Товарищ Иринеева оказалась ведущей этого «шоу». Она встала перед притихшей толпой, сложила руки за спиной и озарилась улыбкой. Эта улыбка показалась немного излишне широкой, немного кривой и немного серой. Однако, что неудивительно, вызвала симпатию — можно было почувствовать, как напряжение струями начало стекать по стенам зала…       — Все вы оказались здесь сегодня, потому что выбрали отдать своему государству обещанный долг, — начала свой манифест женщина с узкими ладонями. Максим внимательно слушал. — Увы, сейчас наша большая страна находится в упадке. Людям не на что жить. Однако я уверяю: каждому из вас выпал шанс изменить свою жизнь к лучшему! Вы проделали большой путь — начиная с первой подписи и заканчивая непростой дорогой на этот отшиб мира, — но вы справились! Теперь дело остаётся за малым: согласиться на последнее условие. Именно это маленькое испытание было тем, что ранее вам преподносилось как «отборочный этап».       Когда товарищ Иринеева замолчала, воцарилась гробовая тишина. Стало так тихо, что можно было услышать, как в глубине первого уровня хлопали далёкие двери. А ещё не было слышно ни дыхания, ни мельтешения, ни стука сердца. В зале будто бы собрались манекены, и счастливыми они не выглядели.       Максим задумался о том, удобно ли щипцами держать сигарету.       — Условие у нас совсем простое, — продолжила женщина, и оба мужчины, застывшие за её плечами, синхронно кивнули. — Видите ли, наш проект не самый обычный на свете. Вы и сами могли уже об этом догадаться, ведь по пути сюда столкнулись с немалыми трудностями. Большая часть вас — потенциальных работяг — была отмечена ещё на первых этапах. Не каждый, увы, готов служить стране. И потому на вас возлагается большая надежда. Надеемся, что вы не провалите наше маленькое испытание… Товарищ Костин, прошу!       Один из мужчин — тот, чьи руки были маленькими и металлическими, — сделал выверенный шаг вперёд. Все обратили к нему взгляды, отчего лицо мужчины внезапно обрело черты. Как оказалось, ладони товарища Костина идеально описывали его лицо: такое же маленькое, круглое и металлическое. Наверняка этого человека нередко путали со стеной.       Максим не смотрел на товарища Костина. Его взгляд оставался сосредоточен на руках Женщины, и он единственный заметил, как она незаметно коснулась узкими пальцами пачки сигарет, дабы задвинуть ту поглубже в карман.       — Наш проект полностью поддерживается Коммунистической партией, — начал бубнить товарищ Костин; голос его был преступно тихим и заразительно неразборчивым. — Все наши действия направлены на защиту государства. Наши сотрудники работают над военной разработкой, особым оружием, которое поставит СССР на позицию победителя в грядущей войне…       Он всё бубнил и бубнил, а смысл начал ускользать сквозь пальцы — Максим совсем перестал слушать. Он, такой растерянный и неуверенный в собственном местонахождении, слегка подрагивающий молодой человек без будущего, поднял взгляд и вдруг увидел, что Женщина смотрела прямо на него.       На него — через весь белый зал.       Её глаза вынырнули из небытия внезапно и оказались такими ясными, такими блестящими, что в них будто бы плескалось море. Её глаза были внимательными; они наблюдали так пристально, что от их взгляда по спине бежала приятная дрожь. А ещё её глаза были выразительными и круглыми: они перекатывались в орбитах, как мячики для игры в теннис.       И вот эти глаза уставились прямо на Максима, на этого случайного человека из немой толпы, который пытался казаться меньше и незаметнее, но в итоге почувствовал себя обнажённым и очевидным во власти этого бессловесного внимания…       — И вы, товарищи, были призваны исполнить свой долг, — ворвался в пространство бубнёж. — Вы включитесь в большой дружный коллектив людей, которые работают на благо всей страны. Отныне вы встанете в строй тех, кто делает прорывы. Своими глазами вы узрите будущее, а своими руками — его построите… Итак, позвольте представить вам наше детище — Союзный Мастеркомпьютер!       В этот момент должны были прозвучать аплодисменты, но их поглотила тишина. Товарищ Костин замолк, моргнул и отступил назад. Снова толпа осталась наедине с Женщиной, чьи ногти были квадратными и неровными одновременно.       Товарищ Иринеева прокашлялась (кашель у неё был, как у заядлого курильщика), взмахнула несуществующим листком с текстом и заговорила своим бодрым, исключительно громким голосом:       — Прямо сейчас у каждого из вас есть выбор: присоединиться к нашей великой команде творцов или не присоединяться к ней! Пожалуй, выбор очевиден, но каждому из вас всё равно даётся возможность лично его принять! Итак, могу ли я спросить, кто из вас, выслушав невероятно захватывающую речь товарища Костина, решил покинуть проект прямо сейчас.       Гробовая тишина. Можно было услышать, как где-то глубоко под землёй тяжело дышал великан.       Внезапно в воздух поднялась рука — слегка дрожащая, но рука. Все взгляды метнулись к ней, к этой руке, и уставились на неё даже затылками. А главное — уставились самые пронзительные глаза в комнате.       — Простите, — раздался в мерцающей белизне слабый голос Максима Харитонова. — Но… но вы так и не сказали, в чём суть всего проекта.       Брошенные слова долгое время оставались без ответа — или Максу так показалось. Не сумев подавить последствия испуга, он быстро опустил руку. Но уже поздно: он сумел стать центром зала, сидя на самом его краю.       Трое обладателей ладоней сосредоточили внимание на человеке, что осмелился вмешаться в ход заранее продуманного монолога. Широкие и сухие ладони смотрели с холодным презрением. Маленькие и металлические — со стёртым удивлением.       А вот товарищ Иринеева, чьи круглые глаза застыли в орбитах, смотрела с едва прикрытым весельем.       — Ах да, суть проекта! — заявила она, чем сотрясла весь зал. — Товарищ Трушин, прошу!       Третий человек не сделал шаг вперёд, чтобы обратить на себя взгляды. Он остался позади коллег, всё такой же равнодушный и жёсткий, каким показался поначалу. Сейчас, однако, на его лице проступили черты. Всё, что запомнил Макс: товарищ Трушин был человек, сплющенный с двух сторон.       — Союзный Мастеркомпьютер — военная разработка советского человека, — начал говорить глава безопасности и контроля. Говорил он так же монотонно, как и товарищ Костин, но вместе с тем таким въедливым тоном, что не слушать его было невозможно. — Машина, созданная для продумывания стратегии, анализа тактики и управления военной мощью страны. Этот проект позволит СССР выиграть Третью мировую войну…       — Достаточно, товарищ Трушин! — вмешалась Женщина. И очень вовремя — люди в зале начали беспокоиться. — Неважно, в чём суть проекта, не так ли? Главное, что у каждого из вас появился шанс устроиться на самое выгодное место, которое только может быть в наше время! Вы проделали большой путь, товарищи. Вы не сможете отказаться теперь.       Казалось, только Максим посчитал последние слова угрожающими. Остальные, наоборот, притихли и задумались. Будто у них был выбор в самом деле…       Несколько минут спустя, так и не встретив ни одного возражения, товарищ Иринеева развела руками и торжественно провозгласила, что отныне все собравшиеся — участники проекта MIR: «самого невероятного, самого неповторимого, самого секретного» проекта на свете. Следом за этим заявлением прозвучали слабые рукоплескания, и товарищ Иринеева, отдав честь, отошла в сторону.       Вперёд снова вышел товарищ Костин:       — В нашем проекте участвует невероятно много одарённых и умных граждан, помощь и знания каждого имеют неотъемлемое значение и приносят большой вклад, — прошло несколько минут, прежде чем маленький металлический человек дошёл до сути: — Для начала вас распределят по основным уровням, где каждую группу встретит направляющий, и там вы получите более конкретные указания касательно ваших новых обязанностей. Сейчас я перечислю фамилии тех, кто останется в этом зале под моим руководством. Другая группа уйдёт с товарищем Трушиным. Третья — с товарищем Иринеевой. Оставшиеся будут вскоре отданы под командование управляющих других отделов в зависимости от своих навыков и специальности. Итак, прошу слушать внимательно…       Максим не слушал внимательно. Он ёрзал на месте, вытягивал шею и пытался увидеть брата. Того унесло так далеко, что не найти. Макс подозревал, что при распределении расстанется с ним, ведь он, Максим, целился в программный отдел, а его младший брат имел техническое образование. Но неужели эти люди не дадут им хотя бы поговорить перед тем, как отправят на разные уровни?       Стены зала давили всё сильнее. Постепенно всё перед глазами скручивалось в спираль, затягивало в себя, тянуло в разные стороны… Почему-то дышать стало трудно — совсем трудно.       «Почему они принимают решения относительно каждого так быстро? — дрожали в разуме панические мысли. — Почему не проводят бесед, разве так делается в серьёзном проекте?»       «Почему они обращаются с нами, как с толпой овец, распределяемых по пастбищам?!»       Мысли хватали так крепко, что это было почти больно. Они вгрызались в череп, норовили разорвать кожу, выплеснуться наружу — оттого заболел лоб. Максиму чудилось, что его мысли выжигались на лице, становились доступными всем, кто только хотел обратить внимание. Ему стало страшно.       И ему стало страшнее, когда он осознал свой страх.       — Товарищ Харитонов, — послышался сквозь бубнёж едва слышимый выдох — товарищ Костин устал читать под конец списка фамилий.       Макс напрягся, вжался в спинку хлипкого стула, втянул голову в плечи…       — Уровень пятый, технический отдел, — последовало продолжение. — Будете отдельно переданы под контроль товарища Калинина.       Взгляд вздрогнул, скользнул по бледной толпе и остановился на фигуре человеке, что резко поднялся со своего стула. Это был его брат, брат Максима! Это он, важно вышагивая, вышел из зала через указанную ему дверь. Это он ушёл, даже не обернувшись, даже не попытавшись увидеть брата в последний раз…       Макс не знал, почему у него было чувство, словно они расставались навсегда. Он не знал. Ему просто было страшно и он не мог это контролировать.       — Товарищ Харитонов… — голос слегка запнулся. — О, так их двое… Хорошо. Уровень второй, программный отдел. Будьте добры вскоре пройти с товарищем Иринеевой…       Макс ничего не слышал. Его потрясённый взгляд, пульсирующий ужасом, был прикован к белой двери, за которой скрылся его брат.       Спустя несколько минут человек с металлическими ладонями покончил с длинным списком. После этого все, кто остались в зале, медленно и неуверенно поднялись на ноги. Максим — заворожённый — сделал тоже самое, но он не понимал, что делал. Его мысли, выжженные на лбу, были где-то далеко.       Люди стали расходиться. Как овец, их подталкивали к определённым дверям. С частью из них ушёл товарищ Костин, других, не говоря ни слова, увёл товарищ Трушин. И вскоре в круглом белом зале, душном и невыносимо холодном, остались только те, которых бросили на растерзание Женщины с круглыми глазами.       — Ну что, мои дорогие коллеги, — сотряс пространство вечно уверенный голос товарища Иринеевой. — Теперь вы все — мои подчинённые! Так как работка у нас непростая, будьте готовы к высоким требованиям. Я, знаете ли, жду от каждого идеала. Не больше и не меньше — всего лишь идеала.       Новоявленные сотрудники программного отдела, которых оказалось меньше всех, в нерешительности обменялись взглядами. Кто-то из группы попытался улыбнуться, но лишь перекосил лицо. Повисшую тишину никто не решался нарушить. Возможно, страшно было не только одному из них — всем.       Пристальные глаза нового руководителя останавливались на каждом, пока она изучала сотрудников. На лице каждого её пронзительный взгляд оставлял невидимое клеймо — метку, что отныне никто из них не взберётся выше первого уровня комплекса.       Никто из них больше не увидит солнца: Максим это понял первее всех и почувствовал, как под рёбрами застонало сердце, наконец осознавшее, в какую ловушку он себя загнал.       — Ну, не толпимся! — провозгласила товарищ Иринеева и захлопала в ладоши. — Сейчас проведу вас на четвёртый, жилой уровень. Можете звать его Койкой, его так все зовут. А как только устроитесь, придёте в себя и смиритесь, то начнутся трудовые будни. MIR не ждёт, товарищи!       Молчаливые люди, скованные общим клеймом, смешались в однотонную массу. Эта масса потянулась к указанной двери, мельтеша и шаркая ногами.       В зале остался только Максим, не способный пошевелить ни одним мускулом. Сковавшие его страх, осознание и вина стали настолько сильны, что поработили всё тело. Но сейчас Макс думал не о своём будущем, не сулившем ничего хорошего.       Максим Харитонов вспоминал, что именно он однажды принёс домой новость о том, что люди из правительства лично предложили ему выгодную работу. Вспоминал, как уговорил младшего брата согласиться принять предложение. И вспоминал, как стойко вытерпел все странности и трудности, сопутствовавшие принятому решению, до последнего таща брата за собой…       Макс просто хотел, чтобы они оба не умерли с голоду. А теперь оказалось, что он самолично отдал своего брата на растерзание неизвестным людям…       — Эй, ты, — вдруг ворвался в беззвучные стенания громкий шёпот.       Товарищ Иринеева стояла прямо перед Максимом. Её большие глаза уставились на его лоб, внимательно читая проступавшие самоуничижительные мысли. Казалось, её глаза были прищурены в веселье.       — Ты мне понравился, — сказала товарищ Иринеева, пока Макс безучастно смотрел на её лицо. — Чувствую, что ты смышлёнее остальных… Расскажу тебе кое-что позже. И, кстати, можешь звать меня просто Всеслава. Дурацкое у меня имя, правда?       На лице Макса появилась кривая нервная улыбка.       — Ага, — вырвалось у него. — И правда…       Всеслава широко улыбнулась в ответ — её сероватые зубы, будто покрытые машинной пылью, на мгновение сверкнули.       — Идём, — начальница вцепилась пальцами в плечо Максима и потащила за собой. — Выбью для тебя комнату получше…       В последний раз в круглом зале хлопнула белая дверь. Наступила тишина.       Вскоре сюда явится новая партия материала, снова повторится монолог, снова случится распределение. До этого момента — несколько недель. А пока всем отделам предстояло принять новых членов их большого дружного коллектива!

Добро пожаловать в чрево разума, что уничтожит мир.