спаси но не сохраняй lll

И когда черная вода омывает его целиком, с ног до пят, проникает в уши и в легкие, ударяется о кожу и отскакивает от нее синевой, медленно уступая всему, что Джисон отдавал, он наконец чувствует себя чистым. Он видел пустоту, и чувствовал обратное, становился абсолютно пустым только чтобы стать всем. Он наконец знал, кто он есть, в тот момент когда был на пути к полному исчезновению. Он был. 

*** Солнце тянется за горизонт лениво и неизбежно. Оно не стремилось идти на поводу времени и уступать свое место кому-то еще, и в этом Рюджин могла бы его понять. Заметить наступающую темноту было невозможно. Но, прикрыв глаза, в конце концов чувствуешь этот сырой аромат, почти родной и домашний. Для доброго большинства населения Земли, человеческого большинства, закат означал завершение. Для тех, кто питался иной энергетикой, это означало совершенно обратное. — Пора начинать, — сигналит девушка, неторопливо раскрывая глаза и видя перед собой яркую синеву. Порыв ветра поднимает со скамьи и приносит с собой вечернюю свежесть, которую Рюджин тянет в себя через нос и недовольно морщится. Один этот запах, точнее его отсутствие, только что исключило примерно треть демонических видов, которые могли бы здесь обитать. Она мысленно зачеркивает в своей голове все не пригодные для нее сегодня заклятия и виды борьбы, оборачиваясь назад чтобы пройти к глубине нелюдимого парка, неуклюжим пятном стоявший среди низких серых построек. — Ниочемный город, — мычит девушка себе под нос, оглядываясь по сторонам. — Эй! — в ее наушнике раздается полу-обиженный вскрик, — Здесь население побольше, чем в вашем, между прочем! — Что ж вы у себя эксперта по полудемонической активности не нашли тогда? — ухмыляется Рюджин, поднимая ладони и соединяя пальцы в простом разоблачающем экране, внимательно рассматривая местность через синеватую дымку в надежде найти что-то, что пытались скрыть, — Тут у вас интересный экземпляр. У него все еще хватает мозгов пытаться действовать скрытно, но он не до конца понимает что делает. — Откуда вы знаете? — все еще немного обиженно тянет мужской голос. Рюджин бы запомнила его имя, если бы хотела. Но гораздо интереснее ей была вязкая жидкость, притаившаяся между листвой, чьим-то растаявшим мороженным, и обычной грязью. Такую же она находила и при дневном обходе местности. — Можешь сам проверить, если не веришь. Не в курсе твоих хобби, но сомневаюсь, что ты в свободное время успел разделать и изучить более сотни подобных. Конкретно этот я задокументировала первая. Так что советую не ставить мои слова под сомнение… Блять, — синеватая дымка, тянувшаяся между пальцами ведуньи, начинает дрожать и вот-вот собирается потухнуть вовсе. Та трясет руками и пробует создать новую, — Ебаный источник… — У нас уже месяц так, — делится голос, словно жалуется. Рюджин лишь кивает. Неисправность источника добралась до этого города месяц назад, а до дома уже два. И причину они найти все еще не успели, а вопросы появляться уже начали. Но если Совет в чем-то и был хорош, так это искать затычки своим проблемам, не пытаясь в них разобраться. Рюджин здесь не только для того чтобы арестовать одного жалкого полудемона, который притаился под заброшенным домом за плохо заколоченными досками на подвальных окнах, и провести его экспертную оценку. Отводить чужие глаза она научилась в Лагере так же хорошо, как и проводить экспертизы. — Я бы на месте ведовской энергии тут тоже не хотела задерживалаться. — Вы, из отдела девять-шесть, все такие? — Какие? — хитро щурится девушка, оглядывая окно, но совершенно к нему не торопясь. Она упирает руку в бедро и терпеливо ждет ответа более чем на один свой вопрос, — Знаешь еще кого-то как я? — Например? — Метр семьдесят два, темные волосы, говорит всегда с таким презрением, взгляд многострадальческий. Одевается в потрепанную кожанку. Зовут Минхо. Голос в наушнике мычит несколько секунд, за которые Рюджин успевает наведать слабенький ведовской огонь и опуститься на корточки у небольшой дыры, прикидывая как забраться туда, не снося пол дома. — Есть здесь такой. Поступил на следователя уже больше года как. Правда, насчет кожанки не уверен, не видел в ней никогда. — Минхо без своей косухи? — недовольно бубнит ведунья, резко проделывая дыру в доске одним ударом ноги и слыша глухой треск в перемешку с далеким нечеловеческим визгом и человеческой руганью в наушнике, — Он что, помер? *** Минхо нравится смотреть за этим. Как Джисон спотыкается с закрытыми глазами, пытаясь задом пройти к кровати, хватается за Защитника обеими руками где-то на бедрах, чтобы удержаться и просто чтобы сжать кожу. Минхо не то чтобы видел это часто, поэтому он смотрит так, будто в любой момент это закончится. Джисон слабо смеется и полу-жалобно мычит, наигранно, будто ему щекотно от губ Минхо на его шее. Он замирает на месте как только его икры касаются края кровати, и тут же на нее забирается. Минхо чувствует, как знакомо бедра обнимают его ногу и со знанием дела аккуратно двигает ей, слыша довольный выдох под собой. Он смотрит еще ближе. Он опускается на ладони и задерживает взгляд каждый раз перед каждым поцелуем, опущенным на медовую кожу. Что-то не давало ему покоя в Джисоне. Что-то в сердце отстукивало тревожно и незнакомо. Минхо хмурится и смотрит снова. Джисон все тот же. Большая ему футболка сбивается куда-то в сторону, оголяя чистую грудь, трясущуюся от беззвучного смеха. Без единого изъяна и шрама. Идеальная, будто точеная вручную. Щеки слегка торчат от слабой улыбки. Минхо хочет спуститься обратно и снова окатить все нежные и щекотливые места короткими поцелуями, пока улыбка не успела пропасть, вызвать новую волну истеричной тряски, попытками отбросить и прижать ближе, потом хватать воздух уже от другого. Он смотрит снова. Тянется пальцами к лицу, пытаясь понять, было ли оно реально. Пальцы бегут к глазам и черным ресницам. Те все еще закрыты. — Посмотри на меня, — просит он будто вопрос. Джисон все еще с призрачной улыбкой качает головой. — Не хочу. Минхо чувствует, будто его окатывает холодной водой. Но он все еще не понимает от чего. Он жмется ладонью к щеке, слегка трясет, просит снова, отчаянно. — Открой глаза. Ресницы Джисона дергаются недоверчиво. Минхо открывает глаза на пустой черный потолок. Будильник на тумбочке с боку показывает шесть утра. Он поднимает ладонь ко лбу и дотрагивается до взмокших от пота волос, все еще тяжело поднимая и опуская грудь, пытаясь задышать вновь спокойно. Он даже не пробует опустить руку в сторону, к пустующему матрасу по боку от себя, чтобы вновь разочароваться от того, что там пальцы наткнуться лишь на смятую постель. Он давно перестал разочаровываться. Остается только вставать. В его шкафу висит поглаженная нежно-голубая рубашка, которую он готовит с вечера, и темно-синие брюки. Он берет пропускной с уродливо-голубой лентой для шеи и опускается в метро. Он не брал на новое место ни старую машину, ни старую одежду. Ему нравилась новая рутина. Ехать в метро, державшись за поручень, смотреть на внутренности серого туннеля с трубами и проводами, и на свое смятое отражение в стекле. Черты лица на мутном окне искажались и становились почти что не его. На это было смотреть приятнее, чем на зеркало. Он ходил в каких-то туфлях для офиса, которые жмут не так, как он привык, а еще странно стучат по полу. Он берет кофе по дороге к офису и садится за деревянный стол. Открывает ключом дверцу и достает толстую папку с делом. В офис начинают заходить люди, с которыми он ведет разговор, обсуждает дело, которым отчитывается, которые несут мимо него свои обеды в зону отдыха, а потом берут свои пальто с вешалок и выходят, а Минхо снова остается со своей папкой и лампой. Он крутит ручкой, смотря на список улик, который кто-то умудрился отметить неправильно, и слышит за дверью звук. После одних и тех же звуков, одинаковый день за одинаковым днем, этот неудобно выделялся. Неудобно выделялась и энергия вокруг него. Тяжелая, презрительная, и слишком до боли родная. — Ты как тут оказалась? — спрашивает он, щелкая ручкой. — Третий ранг, сучара, — хвастается Рюджин, опираясь о стол ладонью и вроде протягивая к его глазам новое удостоверение, которое Минхо лениво оглядывает. С фотографии на него смотрел кто-то старше и серьезнее, чем Рюджин. Только поэтому он недоверчиво поднимает взгляд и смотрит на такое же лицо, не так далеко от его. Рюджин улыбается будто с издевкой, пока взгляд ее и уголки губ не падают. — Поздравляю, — говорит Минхо почти даже искренне и откидывается в сидении, глядя на свои бумаги теперь без должного внимания. Он смотрит на желто-черное пятно перед глазами и ждет когда Рюджин наконец вывалит то, зачем ехала или перенеслась за сотни километров от дома. — Нравится здесь? — спрашивает она вместо этого. Тоже почти даже искренне, — Этим заниматься? Бумажки перед глазами Минхо подцепляются чужими пальцами и тут же падают как бесполезные. Что Рюджин, собственно, и имела в виду. Работа Минхо действительно была почти бесполезной. Дела ему давали те, за которые другим было браться лень или скучно. Он брал то, что оставалось, объедки и ошметки, и чувствовал себя на своем месте. — Теперь я на скамейке запасных, — жмет плечами Минхо, — А не ты. Вот мы и поменялись. — Так-то логично, после всего что ты наделал, не думаешь? Тебе еще повезло, а то сидел бы личным ассистентом Пака под его надзором, и он бы каждый день встречал тебя фразой «а я говорил» или «надо было слушать меня после выпуска»… — Ты пришла мне мозги поебать? — Да, — отзывается Рюджин радостно, — Вообще-то, я на задании, но почему бы не использовать возможность? Лаборантка моя попросила привезти ей какую-то газировку, якобы она только тут продается. Знаешь о чем она? — Ага. — Тогда покажешь. А потом я думала сходить на шоппинг. Ты мог бы помочь мне нести сумки, если в тебе еще что-то святое осталось? — Ага. — А потом мы могли бы сразу оттуда отправиться на станцию. — Мы? — А кто будет нести сумки?.. — Логично… — …а потом ты мог бы поехать вместе со мной. Минхо не отказывает. Просто склоняет голову, все еще глядя куда-то в точку на деревянном столе, и устало вздыхает. — Тебе разве не должно быть запрещено поддерживать контакт со мной? — Тебе даже срок за содействие не дали, — фыркает ведунья, — Только отстранили. Ты легко отделался. Минхо согласно кивает. Он действительно легко отделался. Потому что в суде выступил не на защите Джисона. Он сообщил, что тот уничтожил улики по собственной воле, и что стер себе память тоже сам. За него это не сделал кто-то другой. Ему не приказали, и Высший не держал его силой. Джисон все решил сам, и это то, что отправило его под заключение, пока тот даже не помнил за что именно, и это то, что позволило Минхо не очернять свой послужной список и выйти почти безнаказанным. И все это время Джисон смотрел на него за прутьями камеры своим чистым, не знающим взглядом. Он не понимал почему Минхо свидетельствует против него, и почему ни разу на него не посмотрел. Его единственная вина была в том, что Минхо не выполнил свою прямую обязанность. Он не защитил Джисона. Конечно, не по меркам Совета. По меркам Совета он сделал то, что и должен был, проследил, чтобы Джисону дали справедливый срок, учли отсутствие улик и четких доказательств произошедшего. А потом сам выбрал себе место, где проведет свое отстранение, и не собирался возвращаться ближайшее время. Поэтому слова Рюджин были нелепы и смешны. — Скажи честно, так уж тебе здесь охуенно? — начинает злиться та, видя чужое жалкое виноватое лицо, — Сидишь весь день за столом, опустил себя совсем. — Ничего я себя не опустил, я в форме! — Да, а это что? — тыкает пальцем Рюджин куда-то вниз, так, что Минхо с возмущением чуть не подскакивает и опускает взгляд на свой живот, прикрытый заправленной рубашкой, где все выглядело вполне прилично даже когда Минхо хлопнул по нему ладонью чтобы убедиться, — Ага, но ты же мне поверил? Минхо за такое хватает все еще направленный на него палец и грозится вывернуть. Поворачивает слабенько, правда, чтобы Рюджин могла с торжествующими возгласами вырвать руку обратно и дать сдачи, хлопнув по руке. — Тебе что, дома бесить больше некого, соскучилась? — Может быть, — мычит Рюджин, усаживаясь на стол Минхо как на свой собственный, — Но ты же знаешь, я без дела не прихожу. — И у кого же ко мне дело? — Вообще-то, у Джисона. Минхо хлопает глазами и быстро понимает, что его внимание просто пытаются привлечь наглым и низким способом. Наверное. — Он же в монастыре у Сестер Совета. Он же все еще там?.. — Да. Но нам нужно чтобы ты его оттуда забрал. — Ни за что, — Минхо произносит нетвердо, но железно, — Он не готов. — Откуда нам знать? — Если бы был готов, Сестры бы нам сообщили. Рюджин выпускает высокий, невеселый смешок, разлетающийся по темному офису и еще долго отскакивающий от стен. — Сообщили бы? У них же бесплатный работник там. Их «пока не будет готов» означал «пока про него все не забудут», и ты это знаешь. Они никогда не сообщат нам в каком он состоянии, нам нужно съездить и проверить самим. Мы давно ему задолжали хотя бы ежегодную проверку. — Что ж ты сама не съездишь, — корчит Минхо лицо в издевке. — Мне от них не по себе… — признается Рюджин полу-шутя, но Минхо почему-то на всякий случай окидывает чужое лицо взглядом, зацепиться за любую подсказку чем Сестры могли так пугать Рюджин и мог ли он использовать это в свою пользу, — Но если серьезно, что, ты думаешь, произойдет, если я приеду? Мне скажут «Джисончик все еще лечится, плохо ему совсем, хуевенько, не хочет от нас уходить» и промытоголовочный Джисон посмотрит на меня и скажет «Да, совсем хуевенько, я не готов», и я такая «Окей, он не готов». Откуда мне знать, пиздит он или нет? Ты должен поехать. — Мне ж откуда знать, пиздит он или нет, — бурчит Минхо, — Меня за это уже один раз отстранили, забыла? Рюджин выпускает досадливый выдох и смотрит почти с жалостью. Слава богу, Минхо этого не видит, и пробует снова: — Если бы Джисон хотел оттуда свалить, он бы свалил. Он сам себе не доверяет сейчас, и сам предпочел остаться с ними. Зачем нам его дергать? — Затем, что я даже переместиться из города в город не могу, и пришлось брать поезд. Потому что источнику нашему по какой-то причине еще более хуёво, чем тебе. Ты не мог не заметить. Минхо заметил. Но только потому что проходящие каждый день мимо него люди то и дело жаловались на это. Он давно не имел ничего общего с источником, с тех пор, как Джисон начал пользоваться своим, и связан Минхо своей энергией был с ним. — Нам нужно что-то. Совету нужен кулон. Той энергии, что мы успели сцедить, скоро будет мало. Джисон единственный знает где он. — Он не сможет ничем помочь. Он специально себе память отшиб. — Значит, поможем вспомнить, — легко жмет плечами Рюджин, и что-то в Минхо отчаянно этому протестует. Джисон сам это выбрал. За это он несет ответственность. Но он сделал это не просто так. И Минхо, хоть и не смог должным образом быть с ним, все же не мог так предать его снова. Он обещал, что не поступит с ним так, и все еще мог попытаться сдержать клятву. Даже после того, как уже было слишком поздно. — Я… нет. Я не могу это одобрить. — Да похуй уже. Нужно, и точка. Ведешь себя как трусишка… — Пошла ты! — Пойду обязательно, — убедительно кивает та головой, — Тебе стыдно и стремно перед ним, окей, не важно. Помоги ему. Минхо только и слышал в своей голове эти два слова, почти всю свою жизнь. Почти всю свою жизнь пытался. И подводил его раз за разом. — Думаешь, он там вообще жив? — В смысле? — тут же вздрагивает Минхо словно ударенный током. Удар низкий, но прийти в себя получается быстро. Не может быть, чтобы с ним что-то случилось. Он в самом безопасном для него месте. Под присмотром и наблюдением. И, хоть их связь больше не работала должным образом, Минхо бы все равно узнал. Не мог не узнать. Связь нельзя искоренить до конца. Это, наверное, Рюджин и имела в виду. — Сам как, чувствуешь себя охуеть живым? — дергает та головой, спрашивая самоуверенно. Минхо понимает, что не чувствует уже ничего, и уже давно. Это заставляет что-то в его мозгу шевелиться, — Как думаешь тогда чувствует себя Джисон, а? Хватит позориться, вставай. И Минхо остается только встать.