Не мой

❝ Где-то есть закон, утверждающий, что если один человек полностью захвачен страстью из-за другого, то другой должен быть охвачен ответной страстью. «Amor, ch’a nullo amato amar perdona» — «Любимым любовь велела любить». Слова Франческо в Инферно. Просто жди и надейся. Я надеялся, хотя это, может, было вообще единственное, чего я хотел. Бесконечно ждать. ❞

Андрэ Асиман — «Назови меня своим именем»

***

Он. Я. Снова без одежды. Я закрываю глаза и стискиваю зубы, чтобы не застонать от наслаждения. Он не любит стоны. Я старательно сдерживаюсь, прикрывая рот ладонью. Хлюпающий звук оглушает меня, ведь сейчас это единственное, что нарушает голос Уикенда, ведь его песня «After Hours» звучит на всю квартиру. Вдох-выдох. Я выгибаюсь, когда чувствую, что разрядка уже вот-вот наступит и меня унесёт в мир кайфа и эйфории. Обессилев, я падаю на кровать. Ему требуется ещё несколько жёстких толчков, чтобы кончить. Тихий рык разносится над моим ухом, и я чувствую, как его горячая сперма наполняет меня изнутри. Он лежит на мне кожа к коже, я чувствую, как бьётся его сердце, как вздымается крепкая грудь из-за рваного дыхания. Выходить из меня он не торопится. Я лежу, прижатый к белым простыням весом его подтянутого тела. Мы находимся в таком положении ещё пару минут, которые я от скуки отсчитываю в своей голове, а затем он встаёт, чтобы принять душ. Ванная находится прямо напротив спальни, и пока он идёт до неё, я успеваю рассмотреть его задницу. Что ж, до моей, конечно, далеко, но тоже неплохо. Я встаю с кровати и чувствую, как сперма стекает по ногам, а несколько капель попадает на чистую белую простынь. — Сука, — выругался я сквозь зубы. — Опять стирать. Когда он выходит из душа, я сижу на просторной кухне в тёмно-вишнёвых оттенках, которые я подбирал, исходя из цвета моего любимого вина. На мне нет одежды, но меня собственная нагота ничуть не смущает. Это ведь моя квартира, хожу как хочу. Тем более что бессмысленно было надевать одежду, когда из моей жопы вытекает липкое свидетельство нашего недавнего секса, а душ занял кое-кто более деловой и расторопный. — Оденься, — глухо говорит он, вновь натягивая маску строгого препода. — Чай будешь? — игнорирую я его приказ, но получаю отрицательный качок головой. — Нет. Мне пора. Ты же знаешь, что… — Да-да, я помню, — я закатываю глаза и произношу изменившимся голосом уже давно заученную фразу: — «У нас только секс, ничего больше». Просто думал, что чай не подразумевает под собой «что-то большее». Он лишь хмыкает, оставив мою речь без комментариев. Что ж, такова моя участь, сам виноват. — Ладно, прости, — я опускаю голову и вздыхаю. — Значит, за сегодняшний тест у меня пять? Кивок. Долбанный кивок. Молчание режет по моим ушам. Я прикусываю нижнюю губу, чтобы не наговорить лишнего. Я не имею права на это. Вскоре он уходит. Молча. Сам закрывает за собой входную дверь, оставляя меня наедине с мыслями. Раньше меня не трогало его молчание — мне было всё равно, ведь мы тут с ним не ради бесед собираемся. А в этот раз почему-то в груди появилось неприятное чувство одиночества и грязи. Я был грязным. Вот только сколько ни мой, отмыться от неё не получалось — она въелась под кожу. Мне вдруг стало противно от самого себя. Впервые за всё время. Да, я сплю со своим преподом за оценки. Вот только за то время, что я «отрабатываю» свои пятёрки, пришлось усвоить несколько важных правил, которых нужно придерживаться в общении с Арсением Сергеевичем Поповым. Первое: в универе он Арсений Сергеевич, в спальне — Арс. Второе: Попов терпеть не мог стоны и всхлипы. Так что мне приходилось сдерживаться, чтобы не злить его лишний раз. Третье: Попов отрицал презервативы. Поэтому мне пришлось принести ему справку о том, что я «чист». Он, к слову, сделал то же самое. Четвёртое: мы не разговариваем. Практически никогда, только если этого не требует процесс. Пятое: я не имею права спать ни с кем больше, так как могу не дай бог подхватить какую-нибудь болезнь. Шестое: я пассив. Он руководит процессом, а я подчиняюсь. Скажет отсосать — отсосу; скажет встать раком — что ж, да простят меня мои колени, встану. И последнее правило: о нас не должен знать никто. Ни одна живая душа. И если с остальными пунктами я ещё как-то справлялся, то этот нарушил ещё в самом начале. Но обо всём по порядку. Я Антон Шастун, ученик первого курса московского университета. Мои родители с детства видели во мне математика, несмотря на то, что их сын, то есть я, был гуманитарием до мозга костей и от волос до пяток. Но ничего не поделать: если родители решили, что я должен получить «нормальное» образование, то их не переубедить. Пришлось учиться в математической школе, где я ни черта не понимал — кое-как закончил её, имея в аттестате тройку по математике и физике, но зато пять по литературе, русскому и истории. Мама с папой обладали неплохими деньгами, поэтому без проблем пристроили меня в крутой универ на платку и специальность выбрали, конечно же, исходя из собственных интересов. Вот только мне нахрен не сдался их «Бухгалтерский учёт бизнеса». Максимум пользы, которую я мог получить от этого факультета, — умение вести налоговый учёт и хвастаться, что про меня пела «Комбинация». По факту я учился считать бабки, а значит, песня «Бухгалтер, милый мой бухгалтер…» была написана прямо про меня. Меня нельзя было назвать прилежным студентом: я часто прогуливал универ, а моё появление на некоторых предметах и вовсе заставляло преподов аплодировать. С некоторыми предметами особых проблем не было, я спокойно сдавал материал и получал удовлетворительные оценки. Иногда попадались более упрямые преподы, которым приходилось подсовывать пухлый конверт, чтобы получить зачёт. А был Попов Арсений Сергеевич, который не шёл ни на что. Он преподавал у нас статистику, которая была едва ли не самым важным предметом, но никак не хотела становиться хоть чуточку понятнее. Вот с ним и возникли проблемы. Арсений Сергеевич, или просто козёл, как я привык его называть, был мужчиной лет тридцати пяти, высокого роста, с приятной внешностью и красивым спортивным телом. Тёмные волосы, изящные острые скулы, пронзительные голубые глаза, чувственные губы. Да чёрт, он был красив. Не признавать этого было бы преступлением. По нему сохла половина девчонок с нашего потока, а ещё пускали слюни несколько парней. Но и самомнение у него было соответствующее. Самый серьёзный и сексуальный. Но, даю руку на отсечение, если бы слово «принцип» было человеком, то нашло бы себя в обличии Арсения Сергеевича. Попов считал, что его предмет — это самая важная вещь в жизни каждого студента, поэтому не соглашался ни на словах, ни когда я предложил ему кругленькую сумму. Тогда он выбесил меня так сильно, что я будто сорвался с катушек и предложил ему оплату натурой. Он ставит мне оценки, а я сплю с ним. Отношений у меня не было уже давно, так что на этот счёт я особо не беспокоился. Сначала Попов отказался. Но я видел, как в его голубых глазах зажглись огоньки. Ломался он недолго. И вот наш первый раз. Он пришёл ко мне — мы в всегда встречались только у меня. Секс и ничего больше, зато мои оценки заметно поднялись. И так продолжается уже не один месяц. Скоро конец первого курса, летняя сессия, все отчаянно готовятся к экзаменам, а я знаю, что от меня требуется один качественный минет, хорошая дрочка и пару раз подставить свою жопу — и «автомат» по статистике у меня в кармане. Вот только раньше, когда Попов уходил, я не чувствовал, что он забирал с собой что-то. А сейчас я почему-то ощутил какую-то пустоту. Я был разбит, но не знал, что послужило причиной этого состояния. Подумаю об этом на досуге, решил я, а сейчас нужно смыть с себя следы пребывания Попова в этой квартире. А ещё постирать простынь. Чёртова простынь. Нет, чёртов Попов со своими принципами.

***

Универ. Пара по статистике. Я крайне редко появлялся на этом предмете, но иногда приходилось присутствовать на тестах, чтобы не вызывать лишних подозрений у одногруппников. С самого утра лил дождь. Погода не радовала, и казалось, будто за окном не апрель, а унылый ноябрь. Арсений Сергеевич стоял за кафедрой, в его руках была папка с листами, на которых мы писали прошлый тест. Он вслух объявлял оценки, а я со скукой переводил взгляд с его высокой фигуры на окно и обратно. Сегодня Попов был одет в чёрный свитер и брюки, которые выгодно подчёркивали его длинные ноги. Волосы растрепаны, несколько тёмных прядей спадают на лоб. Он такой строгий и холодный. Попов кажется неприступным, но я-то знаю, что даже самая великая крепость может пасть под длительным напором. Дима тормошит меня. Я перевожу взгляд на друга, не понимая, что он от меня хочет. Позов в шоке смотрит мне в глаза, будто бы он только что увидел приведение или услышал, что я сплю с преподом. — Что? — спрашиваю я. — Какого хрена у тебя пять? — В смысле? — У тебя пять за тест. Я же видел, что ты сдал почти пустой лист. В голове начинают с бешеной скоростью крутиться шестерёнки, генерируя оправдания. Подменил лист после занятия? Бред. Доделал тест за минуту? Я не настолько умён, а неожиданными прозрениями не страдаю. — Я… Э… — заикаюсь я, отчаянно пытаясь придумать ответ, но помощь неожиданно приходит откуда не ждали: — Я помогла Антону. Перед сдачей листов забрала его тест и написала нужные ответы. Вариант-то один, — уверенно говорит Ира, и ложь из её рта вылетает с такой лёгкостью, что я могу лишь позавидовать этой её способности. — Да по тебе МХАТ плачет, — шепчу я ей на ухо. Кузнецова лишь хмыкает. — Шаст, не завидуй. Я же не виновата, что ты тупой во всех смыслах. — Эй! — возмущаюсь я. — Я хотел поблагодарить тебя, но теперь уже не уверен. — Да ладно, — Ира гладит меня по волосам, острыми ноготками перебирая прядки. Ире можно всё. Она моя подруга с детства, главный кандидат на роль будущей жены и единственный человек, который знает о моей связи с Поповым. Но обо всём по порядку. С Кузнецовой мы знакомы чуть ли не с пелёнок. Наши родители — старые друзья, живущие по соседству. Поэтому всё детство мы с Иркой провели бок о бок, плечом к плечу, радуя мам, грезящих о нашей будущей свадьбе. Вот только романтических чувств, как это обычно бывает, мы с ней не испытывали друг к другу никогда. Ира плакала в моё плечо, когда её первый парень-козлина изменил ей в старшей школе. Она была первым человеком, которому я признался в своей ориентации и получил поддержку. А потом я позвал её на выпускной, потому что хотел сделать Иру счастливой и подарить ей полный веселья вечер, без воспоминаний о тупых козлах, не умеющих держать своё добро в штанах. Родители воспринимали это как знак, что скоро наши отношения перейдут на новый, романтический уровень. Конечно, ничего такого не было. Когда торжественная часть с вручением аттестатов и вальсом закончилась, а диджей только начал играть первый сет, я влил в себя доброе количество алкоголя, мешая с водкой всё, что было в баре. Спустя несколько стопок импровизированных коктейлей я оказался на столе, устроив стриптиз под песни Анны Асти и Лазарева. Помню, как стянул с плеч пиджак под «Сдавайся», расстёгивал рубашку и рвал при этом глотку на словах «Я царица, царица», покачивая бёдрами в такт песни. Когда мне в карманы брюк начали совать купюры, причём делали это и парни, и девчонки, я заорал что есть мочи: «Гуляй, шальная императрица», при этом выкручивая такие пируэты, что от одного воспоминания моя спина начинает болеть и слать меня на три весёлые буквы. Ира стащила меня оттуда, чтобы я не опозорился ещё больше. Она вывела меня, шатающегося, на открытую веранду, где посадила в плетёное кресло. Кузнецова, как курица-наседка, кружила надо мной с бутылками холодной минералки, аспирином, который она предусмотрительно притащила из дома, и пустым цветочным горшком, в который я безостановочно блевал. Оставшуюся половину вечера я чередовал слёзы о просранном будущем в плечо подруги и поцелуи с горшком. Ира героически выстояла это испытание, отходя от меня лишь чтобы вылить последствия моей пьянки в соседние кусты либо за новой бутылкой воды. Разговоры по душам, грусть из-за того, что беззаботная жизнь кончилась и теперь надо идти дальше и учиться плавать в этом жестоком мире коммуналки и налоговой — это лишь ещё больше сблизило нас, хотя казалось, куда уж больше. В этот вечер мы и договорились, что отныне будем говорить всем, что встречаемся. Мне это нужно было, чтобы иметь возможность спокойно встречаться с парнями, а Ира разочаровалась в мире любви, так что хотела вложить всю себя в карьеру, пока не найдёт «истинную и чистую» любовь, как она сама выражалась. Нам было комфортно, ведь мы — лучшие друзья, которым буквально с самого рождения пророчили совместную жизнь, так что договор о том, что если мы не найдём партнёров до середины жизни, то поженимся, был чем-то сам собой разумеющимся. Когда мы сообщили родителям, что теперь в «отношениях», их счастью не было предела. Они устроили званый ужин в честь этого, пригласив всех соседей, так что новость разлетелась быстро. Пришло время подавать документы в ВУЗы, и мои родители не придумали ничего лучше, чем засунуть меня в тот же универ и на ту же специальность, куда и пошла Кузнецова. Вот она обожала все эти цифры и жила в мире формул, а я клал на эту математику большой и толстый. Только моё мнение никто не спрашивал. — Ты чего завис опять? — спрашивает Дима. Я закатываю глаза, а затем перевожу взгляд на Попова. Он объясняет какой-то очередной алгоритм, который, я уверен, никогда не пригодится мне. Зато Ира и Дима строчат как пулемётчики, пытаясь успеть за преподом. Они буквально заглядывают ему в рот, стремясь поймать каждое слово. Смотрю на свою пустую тетрадь, куда записал только число. Что ж, зато я не изменяю себе. Решаю, что трогать друзей в данный момент себе дороже, а то ещё по шапке дадут, поэтому лучшим делом сейчас будет пялиться на Попова. Я рассматриваю его как впервые. Хотя я знаю множество тех вещей, о которых другие студенты даже не догадываются. Например, у Попова много родинок. Вернее, он весь усыпан точками разных размеров. На мне такое количество пятен было лишь тогда, когда я болел ветрянкой в четыре года. Тогда моя мама мазала красные волдыри зелёнкой, отчего я ещё месяц после выздоровления ходил как Шрек из мультика. Ещё у Попова подтянутое и красивое тело, от одного лишь взгляда на которое во рту скапливалась слюна. Не перекачанные, но жилистые руки с чёткими бицепсами и трицепсами, силуэты кубиков на торсе, косые мышцы, уходящие вниз, под резинку штанов, упругая задница. Короче, русский Аполлон, а не препод в универе. Но, если говорить честно, то и я не был Квазимодо. Наоборот, меня можно было назвать красивым. В школе на мне висели девчонки, а когда я осознал, что меня привлекают жилистые мужские тела, а не хрупкие девушки, то стал центром внимания и у них. Высокий, широкоплечий, я не особо любил заниматься спортом, но всё равно раз в неделю наведывался в зал. В моей внешности было всё то, что люди считали привлекательным: красивые русые волосы, зелёные глаза, прямой нос, высокие скулы и чувственные губы. Но главным достоянием я, конечно же, считал свой зад. Нет, я не был Ким Кардашьян, но в сравнении с другими задницами, которые я встречал в своей жизни (а их было немало), моя явно выигрывала с огромным отрывом. Даже Попов с его идеальным телом недотягивал. Я вновь залип на него. Красивый, холодный, спокойный. Он говорил что-то про связь статистики и логистики, а я пропускал слова мимо ушей, очарованный его бархатным голосом. «Скорее бы следующий тест», — пронеслось в моей голове. Да, мы спали, когда нужна была оценка, а это в основном письменные тесты и экзамены. Они проходили довольно редко, поэтому с Поповым мы тоже спали не очень часто. Только вот мне-то нельзя было иметь никаких связей ни с кем, кроме него. И это очень бесило меня, ведь я просиживал свою жопу в штанах, а мои потребности Попов не спешил удовлетворять. Для него это было быстрым и лёгким кайфом, сексом без обязательств, и его не коробило, что на моей руке скоро появятся мозоли из-за дрочки, ведь я не мог спать ни с кем другим. Наконец-то пара заканчивается. Я с облегчением покидаю аудиторию, стараясь не смотреть на козла. Ира поспевает за мной, поправляя короткую чёрную юбку. — Помедленнее, каланча, — Кузнецова бьёт меня по спине. — Ай! Ты офигела? — спрашиваю я, чувствуя, как горит место удара. — Помедленнее! — возмущённо говорит девушка. Я сбавляю шаг, чтобы она успевала за мной. Ира не была низкой, но всё-таки я в детстве ел очень много «Растишки», так что вымахал почти в два метра. — Ты будешь обедать сейчас? — спрашивает она меня. — Да. Хотел зайти в кафешку напротив. Ты как? — Я с тобой, — кивает Кузнецова. Спустя пару минут, прорываясь сквозь голодных студентов, мы оказываемся на улице, вдыхая апрельский воздух. Мы переходим дорогу, стараясь не наступать на лужи, которыми усеян тротуар. Вчера весь день шёл дождь, из-за чего я провёл вечер в квартире в компании любимого вина, смотря «Назови меня своим именем» с Тимоти Шаламе. Впервые я посмотрел этот фильм ещё подростком: мы с Ирой тогда лазили по интернету и нашли его, совершенно не зная сюжет. Под конец картины я рыдал Кузнецовой в плечо, проклиная сценаристов и режиссёра. Тогда же этот фильм стал моим любимым, и сейчас я знаю его наизусть: каждую фразу, каждый диалог. Вот только на слёзы больше не пробирало. Я смотрел «Назови меня своим именем», когда мне было скучно, и включал любимую картину, чтобы вслух комментировать её и орать на тупых персонажей. Кафе находилось напротив университета. Мы вошли в уютное помещение, в котором приятно пахло арабикой и свежей выпечкой. Мы с Ирой устроились на диванчиках у окошка, и к нам сразу же подоспел официант. Сделав заказ (два цезаря и капучино), мы принялись обсуждать знакомых и одногруппников. Беседа плавно перетекла к родителям. — Мама приглашает нас на ужин в субботу, — говорит Ира, водя вилкой по листьям салата. — Ты согласилась? — спрашиваю я. — Сначала решила посоветоваться с тобой. — Если к твоим родителям в субботу, то я перенесу козла на воскресенье. — А он согласится? — выгибает бровь Кузнецова. Я лишь пожимаю плечами. — Давай мы с утра съездим к нашим, а потом ты отправишься на свои романтические похождения, Ромео. Я фыркаю: — Ир, у нас с Поповым не какая-то история любви. Ты же знаешь: тут нет чувств. Только секс. Просто потребность и выгода. — Я до сих пор не понимаю, как можно трахаться без любви, — она подносит кружку с кофе ко рту и делает маленький глоток. — Горячий. — Жизнь заставит — жопу подставишь, — со знанием отвечаю я, из-за чего Ира морщится. — Избавь меня от подробностей! — вскидывает руки Кузнецова. — Ты сама начала! — То есть у тебя к Попову ничего нет? — скептически спрашивает она. — Нет, — говорю я, задумавшись. — Хотя… Знаешь, вчера, после его ухода, я впервые почувствовал себя жалким. — Ну, это не доказательство того, что ты к нему что-то чувствуешь. — Я знаю. Только вот я выпил бутылку вина и посмотрел «Назови меня своим именем». — Ох, чёрт. Всё настолько плохо? Я киваю. В карих глазах Иры появляется беспокойство и жалость — ядерная смесь, которую я не могу терпеть. — Умоляю, давай без розовых соплей. У меня не разбито сердце, я не страдаю неразделённой любовью. Просто хотелось бы чувствовать базовое уважение, а козёл даже слова такого не знает. — Знаешь, Антон, — задумчиво тянет Ира, помешивая ложечкой кофе. — Мне кажется, что это не самое лучшее решение. — Что ты имеешь в виду? — Спать с ним. Можно же было найти миллион способов, чтобы получать оценки. Тебе же не нужны пятёрки, так учился бы на три, но не рвал свою задницу во всех смыслах. Я лишь хмыкаю. — Вам надо поговорить и обсудить всё. Есть ли смысл в ваших «отношениях», — Ира показывает пальцами кавычки. — Может, ты и права, — отвечаю я, покусывая нижнюю губу. Помидор с моей вилки падает на тарелку, и я вновь его накалываю, а затем кладу в рот. Поговорить с ним действительно стоит. Вот только проблема в том, что говорить Попов не хочет.

***

Сегодня музыку выбирал я. Поэтому включил первую попавшуюся песню Ланы Дель Рей. Трахаться под Уикенда — одно большое клише. Мы же не в американском ситкоме. А вот под мелодичный голос Ланы — самое то. Правда, обычно я пою её песни в душе, пытаясь перекричать льющуюся воду, но сегодня другие обстоятельства. Толчок. Резкий и жёсткий. Он входит в меня на всю длину, отчего внутри разливается острая боль. Попов не любит прелюдий. Он замирает, давая мне привыкнуть к новому ощущению, а затем начинает медленно двигаться, с каждым толчком ускоряя темп. Не сказать, что я не получаю удовольствия от этого процесса. Отнюдь. Но мне всегда было интересно, какой Арсений настоящий. Без маски холодного, отстранённого препода, лишённого какого-либо эмоционального диапазона. Какой он с теми, кого любит, если, конечно, знаком с этим словом. Толчки становятся всё резче, а крупные мужские руки сжимают плечи, впиваясь пальцами в тонкую кожу, будто в спасательный круг. Дрожь охватывает моё тело, потому что каждое касание Попова бьёт не хуже электрического тока. Я неожиданно думаю о том, какие на вкус его губы. Наверняка они жёсткие, но чувственные и горячие, скорее даже обжигающие. Властные. Такие губы умеют сводить с ума одним лишь касанием, доводить до дрожи в коленках и заставлять подчиняться им. Да, наверное, у него они именно такие. Попов ещё несколько раз толкается в меня, заставляя прогнуться в спине, а затем кончает со сдавленным стоном, который заглушается, когда он падает лицом на мою спину. И вновь кожа к коже. Плоть к плоти. Не знаю почему, но ощущение, когда он внутри меня, заставляет сходить с ума и чувствовать себя хоть немного значимым. Я понимаю, что всё это бессмысленно и лишь иллюзия, но… Мои мысли сводят меня с ума, ведь я знаю, что Попов не помнит ни одну нашу ночь, а я утопаю в каждой. Я жду, когда он встанет. Пойдёт в душ, а через пятнадцать минут о его присутствии будет напоминать лишь смятая простынь и запах одеколона, смешанный с пóтом, который витает в воздухе. Вот только Попов не встаёт. Козёл лежит на мне, навалившись всем своим весом, переводит дух. В какой-то момент мне кажется, что он уснул, а потом я чувствую, как чужие руки блуждают по моей спине, выписывая на ней незамысловатые узоры. Эти касания отличаются от других: они осторожные, едва ощутимые, но именно от них по всему телу бегут мурашки. Музыка неожиданно смолкает. — Что ты делаешь? — хрипло спрашиваю я. Молчание. — Арс? Мой голос режет на лоскуты хрустальную тишину, которая повисла в комнате. Она кажется оглушающей после пошлых звуков, которыми было наполнено всё вокруг каких-то жалких десять минут назад. Вот только эта тишина значит для меня намного-намного больше, чем то, что было между нами ранее. Наверное, это и есть самое интимное, что один человек может предложить другому. Не секс, не прикосновения, а возможность услышать, как бьётся сердце. Его касания становятся всё более откровенными, но не такими, как ранее. В них нет резкости и пустоты, и всё внутри меня вдруг начинает трепетать от осознания, что это происходит в реальности. Хочется закрыть глаза и представлять, что будет дальше. Внутри меня что-то взрывается, когда я чувствую прикосновение его губ к своей спине. Они и правда жёсткие и горячие. Я слушаю его дыхание, которое стало более частым и прерывистым. Арсений будто сам не понял, как допустил это. — Арс, — вновь зову я. Наконец он выходит, и я могу перевернуться. В полутьме комнаты сложно разглядеть что-то, но то, что я чётко вижу, это глаза. Глаза… Глаза у этого козла такие красивые, голубые. Даже в темноте яркие, насыщенные, в них страшно смотреть. Его взгляд пронзительный, пробирает до костей, смотрит в душу. Он напоминает море. А моря губят жизни. И люди, знаете ли, тоже так умеют. Его лицо прямо напротив моего. Между нашими губами сущие миллиметры, вот только я знаю, что это лишь иллюзия. На самом деле между нами непреодолимая пропасть, в которую если шагнёшь, то уже не поднимешься. — Почему ты не уходишь? — спрашиваю я. — Выгоняешь? — усмехается Арс. Я отрицательно качаю головой. — Поссорился с женой. Из-за дочери. С женой. Из-за дочери. Чёрт. Я смотрю в его глаза не мигая. Большое потрясение — недостаточно точное описание для внутренней мясорубки, которая прямо сейчас происходит в моей душе. Это сильнее, чем удар ниже пояса, это нож в спину. Жена и дочь. А я лишь нелюбимый любовник. На что я надеялся? — Почему… — мне сложно подбирать слова, из-за чего я на мгновение замолкаю, а затем, прочистив горло, говорю вновь. — Почему ты здесь? — Не знаю, — жмёт плечами Попов. — Тут спокойно. В смысле, с тобой. С тобой спокойно. Не нужно думать об ответственности, о проблемах. Я не знаю, как реагировать и что говорить. Мог бы расценить слова Попова как признание, но я-то знаю, что это не так. Он просто устал от семейных обязанностей, ему нужна передышка. И он находит её со мной. — Сколько? — Что «сколько»? — спрашивает он. — Сколько лет, — я шумно сглатываю. — Твоей дочери? Последнее слово даётся особенно тяжело. — Десять. — Понятно. Не знаю, зачем я спросил. Всё кажется таким неправильным. Как будто бы вместо того, чтобы сейчас лежать тут, со мной, Арс должен быть дома. Может, играть с дочкой, смотреть телевизор, пока жена готовит им ужин. Но уж точно не сидеть голым в кровати своего студента. Это так неправильно. — Знаешь, я тут подумал, — говорит Арс. Я внимательно слушаю его, ловя каждое слово. Прям как мои однокурсники на его лекциях, ей-богу. — Может, сердце прячется в твёрдой скорлупе, и расколоть её дано немногим. Может, поэтому у меня толком не получается любить. — Хватит цитировать Мураками, — фыркаю я. Что за дешёвый трюк. Мы не в мелодраме, к чему эта лирика? — Ох, — Попов выглядит поражённым. — Не знал, что ты ценитель. — Кого? — я насмешливо приподнял бровь. — Японцев-извращенцев, которые пишут про секс и смерть? — Что-то ты жёстко с Мураками. — Как есть. — А как же психология, все эти тонкости души и… — Умоляю, хватит повторять бред людей, пишущих рецензии к книгам. Они ищут смысл там, где его нет. Попов хмыкает. — Что ж, ты не такой тупой, как я думал. — Я силён в литературе, а не в статистике, — парирую я. — Что же ты делаешь на этом факультете? — качает головой Арс. — Учусь. Вернее, делаю вид, что учусь. Знаешь, не хочется отказываться от тёплого места из-за того, что я не люблю цифры. Потерплю, закончу универ. А дальше как-то сам. Родителям важно, чтобы я получил бумажку об окончании ВУЗа и «нормальную» специальность. — Деньги — иллюзия. — Я всего-то хочу жить в квартире и по вечерам пить Каберне под сопливые мелодрамы и сериалы. — Ты инфантилен. — А ты — циник, но я же не говорю тебе об этом в лицо. Попов усмехается. Что ж, я смог его рассмешить. Это можно считать достижением? Плюс пять очков «Гриффиндору», или как там было? — Хочешь шутку? — меня уже не остановить, поэтому я продолжаю нести бред, который приходит в мою пустую голову. — Попробуй. — Сидят два гриба на ветке. Вдруг один как заорёт: «Я опёнок!!! Я опёнок!!!». Второй ему говорит: «Чего орёшь?». Первый отвечает: «Да видишь, вон ёлка идёт… Вдруг не узнает!». Попов несколько секунд смотрит на меня, как на душевнобольного, а я стараюсь не рассмеяться. Наконец он спрашивает: — А почему грибы сидят на ветке? — Белочку словили. — Тогда всё становится понятнее. Шастун, ты завязывай с этим. — С чем? — не понял я. — С тем, что ты принимаешь. Нет, как ты это генерируешь? — У меня ещё есть! — с восторгом говорю я. Видя, как лицо Попова наполняется страданиями, я продолжаю: — Приводит девушка своего парня домой, а на пороге их встречает её отец. «Папа, знакомься, это Сергей!». «Проходите, Сергей, пообедайте с нами». «Папа, Сергей сыт!». «Сергей, не ссыте, проходите». — Я вызываю дурку, — шепчет Попов. Он садится на край кровати, а я, поддаваясь какому-то порыву, обнимаю его за плечи, притягивая к себе. Его широкая спина касается моей груди, Арс судорожно выдыхает, а я не смею пошевелиться, наслаждаясь коротким мгновением блаженства. Я хочу хоть чуть-чуть испытать счастье и эйфорию. Самую малость. Я что, многого прошу? Арсений не двигается. Он замирает, словно пытается понять, что происходит. Я касаюсь губами его плеч, провожу дорожку из поцелуев по сильной спине, накрывая каждый сантиметр идеальной кожи своими губами. Попов в одну секунду разворачивается и сгребает меня под собой, прижимая всем своим весом к матрасу. Его руки расставлены по обе стороны от моей головы, и я вижу, как горят его голубые глаза, как раздуваются ноздри, как вздымается грудь. Ну же. Давай. Дай мне знак, что я не один это чувствую. Его губы вдруг касаются моей шеи. Неожиданный, но очень приятный поворот событий. Меня накрывает волна наслаждения и удовольствия, из груди вырывается протяжный стон. Руки Попова начинают бродить по моему телу, а губы творят такое, отчего у меня перед глазами загораются звёзды. Лишь обычные касания и поцелуи, но я уже готов отдать ему свою душу. Я выгибаюсь, когда горячий язык касается соска, а внутри меня бушует настоящий пожар. В каждом движении Арсения уверенность, он знает, что делает, знает, что его действия заставляют меня биться в судорогах от удовольствия. То, что случилось дальше, я не ждал совсем. Арс медленно провёл рукой по моему бедру, и я ощутил тепло его кожи. В этот момент все вокруг словно затихло — остались только он и я. Он посмотрел мне в глаза, и я впервые увидел в них нежность. С тихим вдохом он склонился вниз, коснувшись губами моей разгорячённой кожи. Невесомые поцелуи скользили по моим бедрам, вызывая мурашки по всему телу. Арс продолжал двигаться ниже, оставляя за собой след из нежных прикосновений. Моё дыхание стало более резким, когда он коснулся напряжённого члена. В этот момент мир вокруг перестал существовать. С каждым движением горячих губ я ощущал, что вот-вот распадусь на миллионы осколков — таким сильным было желание и наслаждение. Его язык скользнул по коже, отчего моё тело пробила мелкая дрожь. Он никогда не доставлял мне удовольствия, а теперь убивал меня своими прикосновениями. Время словно остановилось. Он делал это чувственно и нежно, иногда помогая себе рукой. Я извивался в его умелых и сильных руках, пытаясь заглушить свои всхлипы и стоны. Но в этот раз он меня не останавливал, наоборот, Арсу будто нравилось слушать их. Неожиданно для самого себя я кончил, с громким стоном откинувшись на простынь. Пытаясь прийти в себя и привести дыхание в норму, я не мог поверить в произошедшее. Что это, мать его, было?! Попов, мой преподаватель по статистике, отсосал мне?! Придя в себя, я поднялся. Арс неподвижно сидел на кровати, его лицо не выражало абсолютно ничего. — Спасибо, — прошептал я. — Угу, — кивнул он. Я нахмурился. — Прости. Не знаю, что на меня нашло. — Ты не виноват. Это я не удержался. — Спорить не буду. Ты набросился на меня. Арс хмыкнул. — Надеюсь, мы не будем об этом жалеть. — Ох, поверь, я-то уж точно не буду, — усмехнулся я. Попов повернулся ко мне. Он вновь стал тем самым отстранённым жёстким преподом, а не мужчиной, который целовал меня несколько минут назад так, что от эйфории тряслось всё тело. И всё же, я позволил себе ещё один импульсивный поступок. Последний на сегодняшний день. Я подался вперёд и коснулся его губ своими. Сначала Попов замер. Я начал целовать его, оттягивая нижнюю губу, затем слегка прикусывая её, обводя языком чёткий контур. Понимая, что ответа так и нет, я отстранился. В эту же секунду Арс накрыл мои губы своими, притягивая ближе к себе. Он яростно впивался в них, терзая нежную кожу, а затем протолкнул свой язык мне в рот. Я глухо застонал, когда он начал посасывать кончик моего языка, и страсть внутри полыхнула с новой силой, стягиваясь в тугой узел внизу живота. Я ощущал солоноватый вкус спермы на его губах, но это не делало поцелуй хуже, наоборот, лишь пробуждало во мне новое желание. Я почувствовал, как его член упирается в моё бедро, и от этого мне окончательно снесло крышу. Я схватился за его плечи и сам опустился на горячий член своего препода, губами ловя его стон, полный наслаждения и удовольствия. Я начал двигать бёдрами, ускоряя темп, насаживаясь на него, с каждым разом делая это всё резче и резче. Мне хотелось довести его до разрядки. Я и сам кайфовал от этого процесса не меньше. Снова пошлые шлепки наполнили комнату, а запах потных тел смешивался с ванильными ароматическими свечами, которые я жёг до его прихода. Никогда ещё я не получал столько удовольствия от простого секса, а от секса с Поповым и подавно. Наконец я почувствовал, как горячая жидкость наполнила меня изнутри. Арсений застонал мне в губы, а затем положил руку мне на член и прошептал, обжигая кожу горячим дыханием: — Я помогу тебе кончить. Его рука начала двигаться вверх-вниз, а я вновь начал насаживаться на него, пытаясь получить как можно больше удовольствия. Но почему-то не получалось. — Так, разворачивайся, — приказным тоном сказал Арс, и я покорно выполнил его просьбу, вставая на колени и разводя ноги как можно шире. — Может, раком будет лучше. Я хихикнул, отчего получил ощутимый шлепок по заднице. Ауч. Арс вновь вошёл в меня, и тело задрожало. Вот оно. Он начал ускорять темп, параллельно водя рукой по моему возбуждённому члену, отчего мой мозг перестал соображать и окончательно отключился от реальности. Я кончил ему в руку с протяжным стоном, и мои колени задрожали от переполняющего меня наслаждения. Арс несколько раз толкнулся в меня, и его сперма вновь оказалась внутри меня. Я рухнул на кровать, не в силах сказать ни слова. Попов оставил невесомый поцелуй на моей пояснице и направился в ванную. Спустя пару минут хлопнула входная дверь. Я наконец-то поднялся и сел на край кровати. Я не рыдал. Ещё не рыдал. Меня затянуло в кратковременный ступор. Сидя на грязной простыни, мне оставалось лишь прятать лицо в ладонях. Мысли крутились со скорость света, и от этого голова трещала тупой болью. Он ушёл. Он снова ушёл, оставив меня одного. Я схватил с тумбочки стакан, в котором раньше была вода, и пустил его в стену. Он с грохотом ударился о неё и разбился на миллион крошечных осколков. — Сука! — выкрикнул я. — Как же я тебя ненавижу!

***

С момента той встречи с Арсением прошло несколько месяцев. Приближался самый страшный кошмар всех студентов — сессия. За это время мы несколько раз виделись с Поповым в «неформальной» обстановке. Вот только мы ни разу не говорили о случившимся — мы вообще ни о чём больше не говорили. Как будто те минуты, которые должны были нас сблизить, лишь увеличили пропасть между нами. И теперь я гадал, как её преодолеть, если это вообще было возможно. Я спустился на лифте в подземный гараж своего жилого комплекса и скользнул в вишнёвую «Audi» — подарок родителей на совершеннолетие. Включил зажигание и, найдя альбом «Red» Тейлор Свифт, быстро перешёл на «All too well». Голос и гитара Тейлор затопили салон машины, утешая мои расстроенные нервы. На Тейлор всегда можно положиться, она делает жизнь лучше. Я выехал с парковки навстречу утреннему летнему солнцу. За время, прошедшее после того инцидента в моей спальне, многое поменялось. Нет, я не бился в депрессии и не лил слёз из-за неразделённой любви. Я просто решил всерьёз взяться за штуку под названием учёба. Подумал, что не хочу ни от кого больше зависеть, не хочу вымаливать оценки. Я никогда не был тупым, ленивым — возможно, но точно не тупым. Учителя в школе хвалили меня, и я уверен, что это было не из-за денег родителей. Проблемы были только с математикой, поэтому я решил, что надо с неё и начать — подтянуть базу, которая так отчаянно не желала ложиться в мою голову. Пробежавшись глазами по материалу, я понял, что загвоздка была в логарифмах. Старшая школа не щадила никого, а гуманитария в математическом лицее — уж тем более. Поэтому я начал шаг за шагом изучать «Царицу наук», дабы понять, что к чему. Преподаватели начали отмечать мои успехи: я чаще присутствовал на занятиях, на лекциях перестал таращиться в телефон, вместо этого я писал конспекты. Нет, я не стал заучкой и не начал дрочить на математику, просто понял, что если я хочу чего-то достигнуть, то надо поднять свою жопу и начать что-то делать. Пусть этим «чем-то» будет математика — я сделаю это. Потому что я хотел доказать Попову, что могу. Правда, он всё так же считал меня пустоголовым богатым студентиком, который сосёт ему за оценки. Что ж, сегодня всё изменится. Я ехал на экзамен по статистике. Прямиком на встречу с Поповым. Он был из тех преподов, которые никогда не ставили «автомат», поэтому вся группа скулила и пóтом с кровью зарабатывала свои оценки. Для Попова я был исключением. Для себя же я ничем не отличался от других, ведь тоже ночами сидел и пытался разобраться в дурацких формулах, от которых голова пухла и шла кругом, а иногда и вовсе становилась квадратом. Будь другом — насри кругом. Будь братом — насри квадратом. Данный шедевр русской литературы мне когда-то поведала Ира. А в общем, к чему это? Паркую машину недалеко от учебного корпуса. Я выхожу на улицу, вдыхая утренний запах. Слышу раздражающее жужжание — дворник косит траву у здания. Что ж, это его работа. Не следует высказывать своё фи, ведь ему за это платят деньги. Да и к тому же запах травы не самый плохой. Одногруппники уже столпились около кабинета Попова. Сегодня у нас экзамен по статистике, завтра — по логистике. Ещё пару месяцев назад я бы положил на них большой и толстый болт, потому что с преподом по логистике дружил мой папа, а с преподом по статистике… Я стоял среди учеников, судорожно повторяющих материал, зная свою оценку. Наверное, Попов подержит меня какое-то время в кабинете, а моя пятёрка будет красоваться в зачётке рядом с его подписью. Вот только не сегодня. Нет, пятёрка, конечно же, будет, но не из-за того, что я хороший любовник, а потому что я усердный ученик и потратил кучу времени, чтобы выучить все билеты по этой сраной статистике. Меня вызывают в середине. Что ж, неплохо. Я успел повторить материал, да и сидеть до вечера здесь не придётся. Захожу в знакомый кабинет и закрываю за собой дверь. — Шастун, — кивает мне в знак приветствия Попов. Я возвращаю ему жест и сажусь на стул, стоящий рядом с его столом, на котором разложены ряды белых листов — билеты с вопросами. — Вытащи билет, пожалуйста, — говорит Попов. Я, недолго думая, хватаю ближайший билет и переворачиваю лист. — Номер? — Восемнадцать, — отвечаю я и начинаю читать вопросы. Понимаю, что знаю всё. Я правда знаю весь материал. — Хорошо. Посидишь тут минут пятнадцать, а потом можешь идти. — Но я хочу ответить, — твёрдо говорю я. Попов впервые отрывается от своих бумаг и смотрит на меня с удивлением. Его изящная тёмная бровь вскинута, он будто насмехается надо мной. — В смысле? У тебя пять, Антон. Зачем тебе отвечать? — Я хочу ответить билет, — уверенно заявлю я, глядя ему прямо в глаза. — Могу без подготовки. В голубых глазах интерес. Он закидывает ногу на ногу и прикусывает край ручки. Готов слушать. Я начинаю рассказывать тему, пытаясь не запнуться и не сбиться, чтобы он не понял, как сильно я волнуюсь. Ладони вспотели, а сердце колотится в груди сильнее, чем на американских горках. Попов слушает меня не перебивая, а когда я заканчиваю, в аудитории на минуту воцаряется тишина. С вызовом смотрю на преподавателя, ожидая реакции. — Что ж, — нарушает молчание Попов. — Весьма похвально. Не ожидал, честно. Твоя пять абсолютно заслужена. — Арс, мы можем поговорить? — умоляюще прошу я, заглядывая прямо в глаза Попова. — Что я говорил по поводу обращения? — его голос вмиг становится жёстким. — Мы здесь одни, Попов. Не будь параноиком. Я только что сдал тебе билет. Удели мне пару минут, прошу. — Что ты хочешь? — Хочу, чтобы ты перестал ставить мне оценки за… — я сглотнул. — За нашу связь. — Ты хочешь всё прекратить? — Нет, — я отрицательно качаю головой. — Я хочу, чтобы наш секс не был обусловлен оценками. — К чему это? — Арс, я хочу спать с тобой не потому что ты ставишь мне за это оценки, — меня начинало бесить, что он не понимает простого русского языка. Эй, мозги, вы где? Я ещё не научился изъясняться на языке формул! — А потому что ты мне нравишься. Как человек. Как мужчина. Я отсчитываю до десяти. Он всё также молча смотрит на меня, поэтому мой счёт достигает тридцати девяти. — Шастун, я вынужден отказать тебе в твоей просьбе. Внутри что-то рушится. Ух. Земля будто ушла из-под ног и полетела вниз. У-ух. Бухнулась о дно пропасти. Ну всё, назад пути нет. — Почему? — У меня жена. Ребёнок. Я примерный муж и отец. А ты мой студент. — Что-то раньше тебя это не смущало. — Раньше была причина, Шастун. Ты был тупоголовым студентом, который думал, что папин кошелёк способен решить все проблемы. — А сейчас? — мой голос дрогнул. — А сейчас ты наконец-то понял, что надо делать что-то самостоятельно, не надеясь на других. — То есть ты считаешь, что наша связь — это такой урок для меня, тупого богатого парня? Попов, ты с дуба рухнул? Что ты несёшь? — Я не хочу сейчас об этом разговаривать, у меня другие студенты, — отрезал он. — Поговорим вечером. Я приеду. — Буду ждать, — зло прошипел я и забрал со стола свою зачётку, а затем вылетел из кабинета, хлопнув дверью. Однокурсники окружили меня, не давая пройти. Я ответил на их вопросы и показал заветную оценку в зачётке, и только после этого они отстали. Я сел в машину, включая «Blue» Билли Айлиш. Настроение было паршивым. Как же он меня бесил, этот Попов. Этот напыщенный индюк с глазами цвета холодного моря. Мой персональный сорт боли, что вызывает зависимость похлеще, чем наркота или сигарета. Я закурил, приоткрыв окно автомобиля. У моей боли были глаза холодного голубого цвета, одеколон со вкусом вишнёвого ликёра, табака и ванили, тёмно-синяя рубашка и очки в тонкой оправе. У моей боли были тёплые руки и голос, дрожащий возле моего уха, а ещё мягкие тёмные волосы и изящные тонкие пальцы. Почему я мыслю как персонаж любовного романа? Вот чёрт, я совсем с ума схожу из-за этого Попова.

***

В моей руке бокал дорогого вина. Почему-то именно этот алкоголь отзывался во мне самыми приятными волнами. По квартире разносилась мелодия «Dark Paradise» Ланы Дель Рей, которую я знал наизусть. Я сидел на мягком диване, погружённый в чтение — перечитывал «Норвежский лес», который когда-то процитировал Попов. Японская литература меня никогда особо не привлекала: сухие описания, сумасбродная философия, высосанная из пальца, но почему-то все считали это гениальностью. Я же считал это извращением и идиотизмом. «Держа в руке трубку, я поднял голову и осмотрелся. «Где я сейчас?» Но я не знал, где. Даже не мог представить. Что это за место? В моих глазах отражались лишь бесчисленные фигуры бредущих в никуда пешеходов. И только я продолжал вызывать к Мидори из самой сердцевины ниоткуда.» Я с громким хлопком закрыл книгу. Последний абзац, как обычно, вводил в ступор. Нет, ну что за бред? За прошедшие месяцы я уже трижды перечитал эту книгу, но чем больше я читал, тем больше понимал, что ничего не понимаю. Японцы, что вы курите? Дайте, я тоже хочу. Композиция на колонке сменилась на «Paris» Сабрины Карпентер. Я встал, покачивая бёдрами в такт музыке, и направился к стеллажу с книгами. Поставил произведение Мураками на место и провёл пальцем по корешку. Где же он? Попов запаздывал. Я кинул взгляд на часы — полвосьмого. Обычно в это время он уже уходил, а тут… Видимо, задержался на экзамене, а может, жена отправила в магазин за туалетной бумагой и яйцами. Кто их знает, этих жён. Долгожданный звонок в дверь прерывает поток моих мыслей. Я спешно открываю дверь и смотрю на Попова. Его взгляд затуманен, мы несколько секунд смотрим друг на друга. Он неожиданно резко подаётся вперёд, преодолевая мизерное расстояние между нами. Дверь за его спиной хлопает. Арсений притягивает меня к себе и впивается в губы жадным и требовательным поцелуем. Опешив, я чуть не теряю равновесие, но Попов обвивает мою талию руками. Он так близко, что я чувствую, как напряжено его тело. Арс терзает мои губы, а пальцы уже нащупали край футболки, порываясь стянуть с меня ненужную ткань. Я подчиняюсь, поднимаю над головой руки, позволяя преподавателю стянуть с меня предмет гардероба, мешающий нам. Его руки касаются моей обнажённой груди, он проводит ими по рёбрам и задевает уже порядком затвердевшие соски. Я судорожно выдыхаю ему в губы. Арсений не даёт мне ничего сказать, подхватывает мои бёдра, заставляя обвить ногами его поясницу. Он сейчас непозволительно близко, а от аромата его одеколона мне сносит крышу. Ох, чёрт, снова Уикенд включился. Всё-таки трахаться под него с Поповым — это будто традиция. Арс несёт меня в спальню, двигаясь интуитивно. Он ставит меня на пол около кровати, наверняка намереваясь толкнуть меня на чистые простыни. Вот только я тянусь к его брюкам и касаюсь пальцами холодной пряжки ремня. Я разбираюсь с ремнём и с замком на брюках, расстёгиваю ширинку и опускаюсь перед ним на колени. Но Арсений делает шаг назад. — Встань. — Но… — Встань, пожалуйста. Я покорно встаю и оказываюсь напротив Попова. Его голубые глаза изучающе блуждают по моему лицу. Не знаю, какие ответы он ищет, но я бы не отказался, чтобы он сообщил мне вопросы, интересующие его. Мы не целовались с того момента, как сделали это впервые, поддавшись непонятному порыву, который охватил нас обоих. И ощущать его губы для меня было сродни дождю в пустыне — так необходимо, но так мало, чтобы утолить мою жажду целиком. Мне нужно больше. Прямо сейчас. Я падаю на кровать, стягивая домашние штаны, откидываю их куда-то. Арсений становится между моих ног и вновь целует, только в этот раз нежно и трепетно, касается пальцами моего подбородка, проводит по скуле и щеке. Я притягиваю его к себе ближе, заставляя опуститься на кровать. Я только сегодня поменял постельное бельё, поэтому сейчас оно пахнет свежестью стирального порошка и ванильными свечами, которые я жгу каждый вечер. Этот запах витает и в воздухе, смешиваясь с парфюмом Арса — ликёр и табак. Крышесносное сочетание. Я позволяю Арсению нависнуть надо мной и развести ноги шире. Моё возбуждение не скрывает ткань чёрных боксеров, поэтому рука Попова тут же оказывается на моём напряжённом члене. Чёрт, как же больно. Арс пару раз проводит рукой вверх-вниз по стволу, дразнит меня. Я судорожно дышу и не могу сдержать полувсхлип-полустон, вырывающийся из моего горла. — Что, уже не терпится? — насмешливо спрашивает Арсений, сжимая мой стояк ещё сильнее, заставляя меня выгнуть спину. — Потерпи, сейчас будет хорошо. Я киваю, глядя в потолок. Моё тело ноет и требует ласк. Его ласк. Пока Попов где-то ходит, я тянусь к члену, чтобы быстрее кончить. Ну не могу я, а этот ходит где-то, бродит. Тоже мне, интриган нашёлся. — Руки, — рявкает Попов, возвращаясь в комнату. В его руках мой чёрный галстук, который он не пойми где достал. А ещё повязка. Это я знаю, где лежит. В ящике с игрушками, о существовании которого Попов прекрасно знал и презирал его всей душой. Вернее, он никогда не обращался к нему. Интересно, что сейчас изменилось? Арс завёл мои руки над головой и завязал их галстуком. Я усмехнулся. — Мистер Грей, вы что-то разыгрались. — Дурак, — шепнул Арс и завязал мои глаза повязкой. Говорят, что когда отсутствует какой-то рецептор, то остальные обостряются. Вот и сейчас мой нос отчётливо улавливал аромат свежести в комнате, а я чувствовал пальцы Попова на своей коже. Ткань боксеров неприятно тёрлась о член, отчего я заёрзал на месте. — Быстрее, пожалуйста, — проскулил я. Попов одним движением стянул с меня ненужный кусок ткани, и я почувствовал облегчение. Наконец-то. — Шастун, я ещё ничего не сделал, а ты уже готов, — прошептал на ухо Арсений, отчего по моей коже прошла волна мурашек. Его рука опустилась на бедро и медленно поползла к основанию члена. Я всхлипнул, когда крепкие пальцы кольцом сжались вокруг него, а затем начали двигаться. Моя спина выгибалась навстречу его рукам, я отчаянно толкался бёдрами в его руку, ведь вскоре он заменил два пальца на кулак, и теперь дрочил мне в полную силу. Вот только кончить он мне не дал: когда я был на пике, Арс резко перехватил мой член недалеко от основания, заставляя меня издать вскрик, полный боли и разочарования. — Я тебя ненавижу, — прошептал я, корчась от неприятных ощущений. — Мне достать кляп? — я замотал головой. — Тогда молчи и не возмущайся. Сейчас всё будет. Арсений касается языком основания и проводит им по всей длине. Я готов умереть от болезненных ощущений и воскреснуть из-за эйфории и наслаждения. Арс берёт его почти целиком, и я без зазрения совести начинаю мягко толкаться вперёд, двигая бёдрами. Его язык творит чудеса, и я в очередной раз удивляюсь, почему же он работает преподом, а не порноактёром. Я наконец-то кончаю ему в рот и, обессилев, вновь падаю на кровать. Вот только Попов, видимо, решил устроить марафон, потому что он опять устраивается между моих ног, разводя их как можно шире. Я чувствую, как первый палец проникает внутрь. Он слегка раздвигает стенки и начинает двигаться. Пока что это не приносит дискомфорт, а вот когда он вводит второй палец, дела становятся серьёзнее. Мне немного больно, отчего я глухо стону и двигаю бёдрами, насаживаясь ещё сильнее. Мои разведённые ноги сводит приятными судорогами. Я ещё раз толкаюсь вперёд, постепенно привыкнув к ощущениям. Они больше не дарят боль. Вот только когда входит третий палец, я стону громко, почти всхлипывая. — Тш… — шепчет Арс, проводя рукой по моему члену. — Я должен тебя подготовить. — Раньше… А… Тебя это не… Заботило… — я с трудом выговариваю каждое слово, борясь с болью, которая граничит с наслаждением. — Я хочу исправиться. Три его пальца во мне. Может, сразу руку засунешь, чего мелочиться-то? Я извиваюсь как змея, насаживаюсь на его пальцы и толкаюсь вперёд, желая получить от своего положения как можно больше. Второй рукой Арс водит по моему члену, заставляя меня стонать под ним. Я вновь кончаю, второй раз за этот вечер. Он вытаскивает из меня пальцы, и я чувствую, как его руки касаются галстука на моих запястьях. Разминаю затёкшие руки и встаю раком, открывая Попову полный обзор. Хотя мои глаза по-прежнему завязаны, я всё так же ощущаю его присутствие рядом. Арс тут же пристраивается сзади. Сначала в меня входит сразу три пальца, а после нескольких толчков он меняет их на член. Когда он оказывается внутри, я выгибаюсь, чтобы Попов мог войти целиком. Его член задевает простату, отчего я хочу стонать и наслаждаться этим приятным соседством. Ритмичные толчки в мои бёдра, а рука вновь на моём члене. Мы кончаем почти одновременно, его сперма вновь оказывается внутри меня, вот только в этот раз я не чувствую отвращения. Наоборот, я кайфую от этого странного ощущения внутри. За этот вечер я кончил пять раз. Первые два благодаря его рту и рукам, остальные три — благодаря его члену.

***

Мы лежали на диване, укрытые клетчатым пледом. Моя голова покоилась на его плече, руки были сцеплены, а пальцы переплетены. Рядом стояли бокалы с вином, а на большом телевизоре вовсю под дождём сосались Элио и Оливер. Да, я вновь включил «Назови меня своим именем», потому что оказалось, что Попов его не смотрел. Когда он сказал мне об этом, я уставился на него, будто видел в первые. — Как так? — с ужасом в голосе прошептал я. — Ты просто монстр, Попов. Поэтому мы завалились на большой диван в моей гостиной и включили фильм. Местами он был скучным и затянутым, а при первом просмотре я не понял и половины — поэтому пересматривал снова и снова, и сейчас я могу с лёгкостью повторять каждую реплику за персонажами. — Что с эмоциональным диапазоном у Шаламе? — морщится Попов. — Почему у него весь фильм страдальческое выражение лица. Я закатываю глаза: — Он играет подростка, который осознал свою ориентацию и влюбился в мужчину намного старше него. Как ему себя вести? — Сомневаюсь, что когда ты осознал свою ориентацию, то страдал и ездил на велике по городу. — В тот день я напился и орал песни Ланы Дель Рей на всю квартиру. — Отлично. — Хочешь послушать? — Пожалуй, я откажусь. — А зря, — я покачал головой. — У меня замечательно получается «Summertime Sadness» — Не сомневаюсь. — А ещё «Ultraviolence» и «Brooklyn Babe». — Прошу, избавь меня от твоего вокала. Я хмыкнул, отпив немного вина. Мои пальцы обвивали тонкую ножку бокала, кажется — одно движение, и она сломается. — Хочешь анекдот? — спрашиваю я. — Умоляю, не надо, — в голосе Арса звучит мольба, но я хитро улыбаюсь: — Не-а, раз уж ты не дал мне устроить концерт, тогда слушай мой стендап. «Фу, почему этот самогон так говном воняет?». «Да не обращай внимания, пей давай». Иван всегда любил настаивать на своём. Арсений возносит руки к небу, а потом закрывает лицо ладонями: — Господи, за что?! Шастун, как ты это делаешь? — Что? — Как ты придумываешь такую хуйню? — Попрошу не называть мои анекдоты хуйнёй! — протестую я. — Они — народное достояние, произведение искусства и часть культуры! — Лучше уж без культуры, чем с такой, — бормочет себе под нос Арс и отпивает глоток вина. Он тут же получает тычок в рёбра. — Ауч! — Хочешь ещё один? — с энтузиазмом спрашиваю я. Хотя Арс качает головой, я всё равно продолжаю. — Зашёл таджик в магазин купить курицу, забыл, как будет курица на русском, взял яйцо, подошёл к продавцу и спросил «Где мать?» — Шастун, ты где-то хранишь книгу тупых анекдотов? — спрашивает Попов. — Нет, всё здесь, — показываю пальцем на свою голову и возвращаюсь на место — плечо Попова лучше всякой подушки. Вообще, мне до сих пор не верится, что это реальность: мы с Арсением лежим на моём диване, смотрим мой любимый фильм, смеёмся, целуемся. Всё по канонам кино, вот только я не хочу, чтобы эта сцена заканчивалась. Мне хочется наслаждаться этим моментом вечность, хочется вдыхать терпкий аромат его парфюма, чувствовать тепло кожи, наслаждаться ощущением, что он здесь, рядом: руку протяни — и коснёшься. Живой, настоящий, искренний. Да, всё так же немного занудный и ворчливый, но больше не холодный и неприступный. Хочется касаться его и целовать, чувствовать каждой клеточкой собственного тела его присутствие. Не знаю, что со мной, почему я стал таким сентиментальным, но Попов явно разбудил во мне что-то, что раньше было скрыто далеко в закромах души, либо же вообще создал это «что-то». То, что способно наполнять меня теплом даже в морозные зимы, радовать в минуты горести и дарить ощущение нужности и значимости. — Арс, а можно вопрос? — нарушаю я тишину, возникшую между нами. — Спрашивай. — Почему ты это сделал? — прошептал я. — Что именно? — Поцеловал меня. Ты никогда этого не делал, а тогда… В тот день поцеловал. И сейчас тоже. Почему? Арсений отстранился. Он сел на диване прямо напротив меня и посмотрел мне в глаза. Он сидел, раздумывая над ответом, а я пытался увидеть в его глазах ответы на все вопросы. Он молчал чуть больше минуты, всё это время я отсчитывал секунды у себя в голове. Дурацкая привычка, но она всегда помогала мне сосредоточиться и не додумывать лишнего. — Я хотел поговорить с тобой как раз об этом, — наконец-то произнёс он. — Пришёл сюда ради этого. А потом тебя увидел и понял, что не могу отпустить просто так, что я виноват перед тобой. — Стоп-стоп-стоп! — замахал я руками. — Что значит «отпустить»? Куда ты меня отпускать собрался, Попов? — Сегодня я пришёл в последний раз, Антон. — Что? В каком смысле? — внутри меня всё похолодело. — Я ничего не понимаю. Объясни нормально, хватит играть в шарады, Попов. — Мы расстаёмся, Шаст, — что-то треснуло. А, точно, это было моё сердце. — Я пришёл, чтобы сказать тебе это. — И почему не сказал сразу? — холодно спросил я. — Зачем устроил этот… цирк. Да, я не придумал лучшего слова, чтобы описать несколько самых счастливых часов своей жизни. — Я же говорю: увидел тебя, понял, что не могу отпустить так просто, бросить тебя. Я виноват перед тобой. Но я сам согласился на эту интрижку, сам должен и порвать. Антон, тебе нет смысла от этого всего. Ты и сам прекрасно знаешь материал, тем более что на следующем курсе меня, вероятно, не будет. Нам незачем больше видеться. — Но я же говорил, что хочу видеться с тобой без этого всего: без оценок, тестов и контрольных. Я хочу тебя, как человека, как мужчину, а не как автомат по выплёвыванию оценок. — Антон, это невозможно. — Почему? — У меня жена, дочь. Я люблю их. А ты… Время с тобой — это просто развлечение, игра, в которую я решил поиграть. Впервые в жизни я связался со своим учеником, — он рассмеялся, но смех этот не был радостным. Скорее полным горечи и разочарования. — И что это мне дало? — Тебе виднее, Попов. — Прости, Антон, но всё, что было между нами, не может продолжиться или стать чем-то большим. Я никогда не уйду от жены. — Я тебя понял, — сказал я безжизненным голосом. Попов в один глоток допил вино и направился в спальню — за одеждой. Через три минуты, которые я неподвижно смотрел в одну точку, он появился в коридоре. Я тоже вернулся в комнату, натянул трусы и штаны, валявшиеся на полу. Выглянул в коридор и облокотился о косяк. Смотрел, как Попов обувается. Когда он открыл входную дверь, я глухо спросил, в надежде, что он не услышит: — Я тебе хотя бы нравился? Но я ошибся: Попов услышал. Он развернулся и посмотрел на меня взглядом, полным горечи и раскаяния. Я понял, что если он сейчас подойдёт ко мне и скажет: «Антон, прости меня, давай быть вместе», я прощу его и пущу в свою жизнь, несмотря ни на что. Вот только он неподвижно стоял и смотрел на меня, а затем слабо произнёс: — Очень. Я усмехнулся. Входная дверь с громким хлопком закрылась, разделяя нас. Да что тут врать — нас разделяло гораздо больше, чем чёртова дверь. Он ушёл, оставив меня наедине со своими мыслями. Опять. Снова. Ушёл, как делал каждый раз после наших встреч. Он ни разу не остался со мной. Каждый раз скрывался во тьме ночи, забрав с собой мои чувства. Ауч. Чёрт, как же больно. Стоя в пустом коридоре, вдыхая аромат ликёра и табака, я вдруг понял: я не тот. Не тот, ради которого приедут на пять минут на другой конец города, не тот, ради кого изменят свои планы в самый последний момент, не тот, кому будут дарить тепло, заботу и искренность, не тот, ради кого запоминают мелочи вроде любимого шоколада или фильма, я не тот, ради кого отменяют встречи с друзьями, не тот, с кем остаются рядом, даже если трудно, не тот, ради кого сдерживают обещания, даже если напомнить. Я просто не тот, а Арсений — не мой. Он никогда не был и не будет моим. И как же всё-таки это больно.

***

Десять лет спустя. Я иду по коридору такого знакомого университета, в котором сам провёл не один год. Вот только теперь я не студент, теперь я — преподаватель. Преподаватель зарубежной литературы на кафедре журналистики, которая открылась здесь совсем недавно. Руководство университета наконец-то поняло, что одними техническими специальностями не обойтись, добавило парочку гуманитарных и пригласило меня — их выпускника, а теперь известного писателя и публициста. Да, после окончания университета я всё-таки посвятил себя литературе. Долгие годы я писал: книги, статьи, брал интервью, пытался вести блог. Получалось не очень, пока я не выпустил в свет одну работу. Это была статья о книге «Норвежский лес», в которой я сделал полный анализ, разбирая чуть ли не каждый абзац, на что потратил не один год. И тогда я внезапно стал популярным. Сам не понял, как и почему, но вдруг ко мне разом ломанулись и издательства, и компании с предложениями о выпуске книг, создании собственных шоу, подкастов, стали брать интервью и узнавать на улицах. А теперь я должен был читать лекции в университете, чему несказанно рад. В наушниках играла песня Тейлор Свифт «You’re not sorry» из альбома «Fearless». Я шагал по знакомым коридорам альма-матери, в которой когда-то сдавал сессии и просиживал пары. Под мышкой я нёс папку с лекциями, в другой руке — стаканчик свежего американо с корицей. Конечно, с утра хотелось чего-нибудь покрепче, но руководство университета, как и студенты, точно бы не оценили. Я уже почти дошёл до аудитории, как вдруг меня кто-то окликнул. Сквозь наушники я едва различил смутно знакомый голос. Голос, который не слышал десять лет. — Антон? Я обернулся. В пяти метрах от меня стоял он. Арсений Сергеевич Попов. Годы, к сожалению, сделали своё: он слегка постарел, обзавёлся морщинами и парой седых волос, блестящих, словно серебряные нити, среди каштановой копны. — Арсений? — я сделал шаг к нему. Он тоже шагнул вперёд. Мы преодолели расстояние между нами, оказавшись напротив друг друга за считанные секунды. Я смотрел на него, другого, незнакомого, но не менее красивого и притягательного, пытаясь различить эмоции на лице. Впрочем, он всегда прекрасно прятал их, поэтому я посмотрел в неизменные голубые глаза. — Ты какими судьбами? — спросил Попов. Его голос ничуть не поменялся, остался таким же бархатистым и уверенным, хотя интонация, с которой он говорил, явно не была враждебной. Попов скорее удивился, спустя столько лет увидев меня в стенах университета. — Я теперь тут работаю, — поправляю указательным пальцем съехавшие на нос очки и машу перед ним папкой с лекциями. — Зарубежная литература. Ректор сказал, что если получится, он отдаст мне также историю кино. В общем, пытается удержать меня любыми способами. А ты всё также ведёшь статистику? От воспоминания о тех днях на первом курсе, когда я всячески пытался изучить формулы и цифры, повеяло лёгкой грустью. Знания, полученные во время учёбы, пригодились мне, когда я занимался продвижением себя и своих работ. Так что совсем бесполезными годы, проведённые здесь, назвать было нельзя. С Арсением мы не виделись с того самого момента, когда он покинул мою квартиру. Я закрыл сессию, провёл лето в Италии, а на следующий год нам сообщили, что Попова перевели в другой филиал университета. — Да, меня вернули сюда два года назад. — Ясно. Мы смотрели друг на друга, абсолютно незнакомые и чужие. Но я чувствовал эту незримую связь между нами, будто кто-то невидимыми нитками присоединил нас друг к другу, и пусть стежки были кривые и неумелые, но прочные. Мы не знали друг о друге ничего — столько лет прошло с нашей последней встречи. Моя жизнь изменилась, наполнилась смыслом, потекла рекой. Правда, я всё так же люблю вино, песни Ланы Дель Рей и Тейлор Свифт, а в моменты грусти смотрю «Назови меня своим именем». В один прекрасный момент я понял, почему Элио плакал, когда Оливер оставил его. Из-за бессилия. Осознание того, что ты не способен ничего изменить, как-то повлиять, душит. Оно медленно убивает тебя изнутри, и тебе остаётся только сидеть и лить слёзы из-за упущенных надежд и ускользнувших мечт. — А я развёлся, — вдруг говорит он. Я удивился. Такого поворота в диалоге я уж точно не ожидал, но Попов всегда умел удивлять. — Почему? — Понял, что не могу. Не могу так. Поэтому пару лет назад ушёл. — Пару? — Если быть точным, пять. — Ох. — Я не скучаю. — Я и не думал об этом. — Ладно. Но так легче. — Рад за тебя. Я молился, чтобы пара поскорее началась и прервала наш «тарантиновский» диалог. Я не знал, о чём с ним говорить, мне сложно было понять его отношение к нашей встрече, мне трудно было понять его самого. Но пара начиналась через двадцать минут. Это всё моя дурацкая привычка приходить заранее, чтобы не опоздать. Я уже проклял себя за то, что не забыл выключить будильник, не зашёл позавтракать в кафе, не попал в пробку. Может, это бы отсрочило нашу с ним встречу? Но глубоко внутри я понимал — это неизбежно. Мы бы всё равно встретились: столкнулись в коридоре или на парковке, на совещании или в библиотеке. Попов бы нашёл меня где угодно, а для игры в прятки мне было уже слишком много лет. — Я читал твою статью. — Какую из? — спросил я, заранее зная ответ. — Про «Норвежский лес». — Да, есть такая. Говорят, что она довольно неплоха. — Она замечательна. В ней столько труда, ты будто туда душу вложил. Хоть она и критикует книгу, но её читать — одно удовольствие. Почему-то от его слов на душе стало тепло. — Я раскритиковал твоё любимое произведение. — Да и чёрт с ним. Важнее то, как ты это сделал. — Тебе идеально подходит японская литература, ты в курсе? Кивок. Я расплываюсь в улыбке, не в силах сдерживать эмоции. Мне приятно от его слов, и глупо было бы это отрицать. Я слышал тысячи комментариев, хвалебных отзывов людей и критиков, но почему-то именно его слова отзываются в моём сердце и заставляют его трепетать. — Спасибо. Правда, спасибо, — говорю я. — Рад дарить кому-то позитивные эмоции. — Ты подарил мне воспоминание, — от его слов мурашки пробежали по телу. — Ты же помнишь наш с тобой разговор, когда мы обсуждали эту книгу? Конечно, я помнил. Я помнил абсолютно каждый диалог с ним, каждое прикосновение, поцелуй, это было моим кошмаром, но я не мог переставать прокручивать его снова и снова. — Арс, прошу, не надо, — запротестовал я, понимая, что не хочу это слушать. — Антон, пожалуйста, давай всё вернём, — вдруг взмолился он. В этом диалоге не было смысла, я знал это наверняка. Боль не ушла, она лишь стала привычкой и моей верной спутницей на долгие годы. Ощущение пустоты и одиночества никуда не делось, оно шло со мной рука об руку всю жизнь, а после ухода Арсения стало лишь ярче и острее. Зачем вспоминать? Зачем пытаться вернуть то, что невозможно изменить и построить заново? Говорят, не чувствовать проще. Не ощущать моральные пытки, не мучиться от ночных кошмаров, не страдать, не убиваться. Лучше быть равнодушным ко всему. Но так говорят только те, кто никогда не испытывал обратное — всепоглощающую пустоту, которую ничем не получается заполнить. От которой невозможно избавиться никакими способами и средствами, от которой нет лекарства. Ведь любовь, даже невзаимная, делает нас живыми, заставляет видеть мир под другим углом, освобождает от цинизма. Боль от предательства толкает нас на поступки, заставляет меняться и расти, двигаться вперёд, становиться лучше и сильнее. Нет, это бессмысленно. Всё происходящее — полный бред, и я в этом уверен. — Арс, прости, — говорю я, глядя в его глаза. Они наполнены надеждой и нежностью — прямо как мои когда-то. — Я не могу. Я не хочу возвращаться в прошлое. У меня уже давно другая жизнь с другим человеком, и в этой жизни, к сожалению, нет тебя. Прости. Я ещё пять секунд смотрю на него, прежде чем развернуться и вновь зашагать к своему коридору. Последняя мысль, которая проносится у меня в голове, когда я вижу своё отражение в голубых глазах: «Я ведь тебя любил». Но я ухожу. Ухожу, не смея обернуться. Ухожу, как и он когда-то. Оставляю его с мыслями и чувствами, с разбитым на миллион осколков сердцем. Пара начинается через двадцать минут. У меня есть немного времени. Мне срочно нужна сигарета.