Между нами

Уже с утра по лагерю носились звуки фортепиано, репетиционных голосов, шелест костюмов. В воздухе витало что-то особенное. Напряжение, замешанное с предвкушением. Площадка возле корпуса украшалась цветами и самодельными гирляндами. Девочки бегали с лентами, кто-то таскал стулья, а преподаватели уже судорожно сверяли расписание выступлений. Всё говорило об одном: сегодня финал. Концерт и последние прощание. Тэхён стоял в стороне, у стены, сжимая в руках лист с расписанием. Внутри глухо грохотало. Он знал, что всё идёт к какому-то концу, но ещё не понимал какому. — Тэхён, — подбежала кураторша, — ты согласен на сольную часть? Вставим тебя перед дуэтом Марка и Джису. У тебя ведь был свой набросок, ты вчера показывал. Он замер, не зная, что и ответить — Я... Я не знаю, — пробормотал. — Может, лучше кто-то другой... — У тебя потрясающая композиция. Правда, — она коснулась его плеча. — Не упускай момент. Потому что он больше может и не настать Но Тэхён уже отступал. Его взгляд метался. Слишком много людей. Слишком много ожиданий. Где Хосок? Он нашёл его чуть позже, в тени деревьев, где тот наблюдал за репетицией. Хосок был спокоен, как всегда, руки в карманах, волосы растрёпаны от ветра. Услышав шаги, обернулся. — Не хочешь выступать? — спросил сразу, будто прочитал всё по лицу. Тэхён отвёл взгляд. — Я не готов. Мне кажется, я не справлюсь. Тем более… один. Хосок подошёл ближе — Но ты ведь уже играл её. Ту самую мелодию. Ты родил её из того, что было внутри. Она не требует идеальности. Она твоя правда— он помолчал, а потом, мягко, но твёрдо сказал — Ты справишься. Просто сыграй так, как чувствуешь. Тэхён выдохнул — Ты будешь в зале? Будешь смотреть? — Всегда. Сердце будто дрогнуло. И несмотря на всё, он кивнул. — Тогда… я попробую. Вокруг продолжалась суета. Кто-то настраивал свет. Кто-то спорил, кто чьим партнёром выйдет в танце. Над всем этим дразнящее солнце, уже скатывающееся к горизонту, и чувство, что у времени заканчивается терпение. Но Тэхён больше не убегал. Он пошёл искать рояль. Чтобы сейчас, сыграть только для себя *** Поздний вечер. Почти все уже разошлись. Кто в спальни, кто готовит костюмы к завтрашнему концерту. А в одном из классов, забытом и пустом, звучит рояль. Тэхён и Хосок вдвоём. Только они, запоздалые отблески света из окна, и музыка. Комната будто застыла вместе с ними. Тэхён играет, неуверенно сначала, будто проверяет, слышит ли Хосок каждую ноту. Хосок подхватывает позже, вступает мягко, на вдохе. Их мелодии сплетаются, касаются друг друга, как когда-то их руки в темноте. Репетируют без слов. Несколько раз перебирают начало, снова и снова. Иногда просто останавливаются и молчат, будто всё уже сказано. Они знают, это не просто выступление. Это точка. Точка в их отношениях или новое начало И в какой-то момент они оба замолкают. Звук затихает. Остаётся только дыхание. Пальцы застывают над клавишами. Хосок поднимает взгляд. Тэхён уже смотрит на него. И в этой тишине становится ясно: это прощальное выступление. Хотя никто не произносит ни слова. Хотя ни один не сказал: «уезжаю», и ни один не спросил: «ты меня будешь ждать?» Просто оба знают. Оба чувствуют И пока чувствуют, Тэхён опускает руки с клавиш. Осторожно встаёт, отходит от инструмента, и садится прямо на пол у стены. Спина к прохладному камню. Хосок молча садится рядом. Не касаясь. Не приближаясь. Просто рядом. Между ними полумрак, и единственное, что звучит, это сердце, и память, и всё, что они не сказали в эту ночь. — …не хочу, чтобы это заканчивалось, — вдруг шепчет Тэхён. — Я знаю, — тихо отвечает Хосок— и после пауз говорит — Но мы ведь сыграем её завтра? Тэхён кивает. Улыбается почти незаметно. — Обязательно. Тишина затягивается. Мягкий свет снаружи ложится полосами на пол. Хосок чуть поворачивает голову к нему, будто решается: — …ты доверишься мне завтра? Голос звучит спокойно, но внутри него дрожит что-то большее, чем страх. Тэхён молчит. Несколько секунд. Потом поворачивается к нему, смотрит внимательно. Глаза немного блестят от усталости и от чего-то ещё, чего он не может сказать вслух. — Если я тебе не доверяю, то кому тогда? Хосок тихо выдыхает. Улыбается, но будто с болью. — Я буду рядом. Даже если ты закроешь глаза, я буду. Никуда не исчезну Тэхён слегка улыбается, уводит взгляд куда-то вверх, в пустой потолок — Я боюсь, что это будет конец. Что после… всё рассыплется. Хосок не отвечает сразу. Затем тихо, почти неслышно — А если это будет начало? Тэхён поворачивается к нему снова. Несколько мгновений смотрит просто так. Словно запоминает. И вдруг, легко, он опускает голову на плечо Хосока. — Тогда… давай сыграем так, чтобы потом не жалеть. Хосок медленно кладёт руку ему на затылок. Сжимает чуть-чуть. Только чтобы почувствовал: я здесь. Тишина возвращается. Но теперь она уже не пуста. Тэхён всё ещё с головой на его плече. Комната наполнена шорохом дождя за окнами и щелчками старого дерева в стенах. Хосок медленно опускает взгляд на макушку, на тонкую шею, на руки, что покоятся на коленях Тэхёна. Он едва слышно выдыхает, а потом склоняется ближе, почти касаясь губами его виска. — Я тоже боюсь, — признаётся он. — Боюсь, что не смогу тебя отпустить. Боюсь, что ты уедешь… и я вдруг перестану дышать как раньше. Тэхён не двигается. Но его пальцы чуть сжимаются в ткани брюк. — Мне казалось, ты сильнее, — шепчет он, с почти заметной улыбкой. Хосок усмехается. Устало, с некой грустью на душе — Я сильный… когда тебя рядом нет. Когда ты здесь, всё рушится. Всё настоящее только тогда, когда ты рядом, понимаешь? Тэхён поднимает глаза. Медленно, как будто боится спугнуть этот момент. — А если я забуду тебя? Если время сделает вид, что ничего не было? Хосок ответил тихо, без колебаний — Тогда я буду помнить за двоих. И если когда-нибудь… ты услышишь во сне мою музыку, знай, я всё ещё рядом. Всё ещё помню.. Несколько секунд молчания. Таких одиноких и колючих. А потом Тэхён наклоняется и чуть касается губами его щеки. Просто, чтобы поблагодарить. За всё. За то, что был, и за то, что будет. — Тогда… завтра, — говорит он чуть тише. — Давай сыграем для нас. Только для нас двоих. — Да, — отвечает Хосок. — Чтобы запомнить этот мир таким. Где мы вместе. *** Тихий звонок. На экране — "엄마 (мама)". Тэхён сидит на кровати, в руках стакан воды, уже тёплой. За окном гаснет день. Комната пуста, кроме дыхания стены, шелеста ветра и гудения в ушах. — Алло?— говорит Тэхён, устраиваясь на кровати по удобнее — Тэхён-а, милый, как ты? Как лагерь? — мама говорит легко, быстро, будто боится что-то забыть. — Всё… хорошо, — отвечает он медленно. — Скоро концерт. — Вот и отлично. А мы тебе новость скажем. Мы с папой подали документы за границу. Всё одобрили. После лагеря летишь в Торонто. Там уже ждут. Школа, программа. Всё серьёзно. Тишина. На долю секунды даже ветер замирает и кажется сердце Тэхёна тоже — Торонто?.. — губы Тэхёна чуть не слушаются. — Да. Всё быстро. Надо собираться сразу, не терять времени. У тебя большое будущее, сынок. Это шанс. Ты же всегда хотел музыку, уровень, перспективы... Он молчит. А мама продолжает — Мы знали, что ты сначала растеряешься. Но потом, ещё спасибо скажешь. Мы рядом, поможем. Всё будет хорошо. Он хотел сказать хоть что-то. Спросить, можно ли подождать. Спросить, можно ли выбрать… но не смог. Глотка сжалась, и голос дрогнул. Сказал только — Хорошо… спасибо, мама. И сбросил вызов. Долго смотрел в экран, пока тот не погас. Он не заплакал. Просто лёг обратно, уткнувшись в подушку, и долго смотрел в потолок. Мысли крутились, как беспомощные птицы, бьющиеся в стекло. Хосок, музыка, его руки и их поцелуи под дождём. Неужели это было сном, неужели останется только воспоминанием? А теперь билет в одну сторону. Время, которое не остановить. Все уже спят. Только экран телефона освещает его лицо. Он лежит на боку, закутанный в одеяло, но от этого не теплее. В руке телефон. Пальцы дрожат не от холода, а от слов, которые не хотят писаться, но не могут молчать. Первое сообщение: — «Мне нужно тебе кое-что сказать.» Оказалось стерто. Второе сообщение: — «После лагеря меня увозят.» Оказалось стерто. Третье сообщение: — «Я не хочу уезжать от тебя.» Оказалось тоже стерто. Он вглядывается в экран, будто ищет там ответ, разрешение, выход. Но ничего нет, только отражение его собственных глаз, покрасневших от бессонницы. Он начинает писать снова: — «Ты ведь говорил, что я могу тебе доверять...» Пауза. Он смотрит на слова, находит в них слишком много боли, поэтому стирает. Экран пуст, как и внутри. Только пульс глухо отдается в висках. Он кладёт телефон на грудь, закрывает глаза и всё равно видит его лицо. Хосок смеётся. Хосок играет. Хосок говорит "Ты справишься". А он не справляется. Ни с чем. Он не отправляет ничего. И не спит. Только лежит и дышит, будто на счёт: не скажи, не потеряй, скажи и всё разрушится. Но внезапно пришло сообщение. От Хосока — «Ты спишь?» Тэхён смотрит на экран, не двигаясь. Сердце сразу падает куда-то глубоко, будто это не просто вопрос, а протянутая рука, через всю ночь. Он не отвечает. И тогда, ещё одно сообщение — «Я не знаю, что с тобой. Но ты не один, понял?» Слёзы подступают к глазам, не бурей, а тихо. Веки щиплет, он прижимает кулак к губам, чтобы не всхлипнуть вслух. Вся боль от того, что он не может, попросту не может ответить, сказать, признаться, попросить остаться. Потому что не имеет права. Он набирает что-то в ответ и стирает. Набирает снова — «Я...» И как всегда, удаляет. Но Хосок пишет снова — «Просто скажи, если что-то случилось. Не надо объяснять. Просто скажи "я тут".» Тэхён закрывает глаза, и слёзы скатываются по щекам, падают на подушку. Он дрожит. Он совсем не хочет терять этого человека. Но выбор уже сделан и не им. Он не нажимает «отправить». Только смотрит на экран, как будто тот сможет его обнять. А потом пишет: — «Я тут.»— и на этом всё. Он почти не дышит. Слёзы катятся по щекам, оставляя горячие дорожки. Тэхён лежит на боку, свернувшись в плотный комок, прижимая к груди скрученное одеяло, как будто это не просто ткань, а кто-то живой, кто может его защитить, спрятать, удержать от падения. Колени подтянуты к животу, пальцы сжаты до побелевших костяшек. Он вжимается в подушку, будто надеясь раствориться в ней. Тело дрожит то ли от страха, от бессилия, от того, что он не знает, как сказать… не знает, как отпустить. Где-то рядом лежит телефон. Он мигает: Хосок написал снова. Но Тэхён даже не смотрит. Он боится. Он не хочет, чтобы это становилось правдой. Он сжимает одеяло ещё сильнее, ногтями цепляясь за ткань. Уткнувшись лбом в тёплую складку, он едва слышно шепчет — Прости… Звук срывается, голос не слушается. Он кусает губу, чтобы не разрыдаться вслух. Горло саднит. Он ощущает, как в груди что-то распирает, как будто сердце стучит не там, где должно, а прямо под кожей, неровно, больно и громко. Ему хочется к нему. К Хосоку. Просто чтобы он обнял, погладил по голове, сказал, что всё будет хорошо. Но Тэхён не может. Потому что если скажет, придётся признать, что они прощаются. И поэтому он только крепче прижимается к комку одеяла, как будто в нём осталось тепло Хосока. *** Утро было тихим. Свет только начинал пробиваться через шторы, заливая комнату мягким бежево-золотистым светом. Хосок сидел рядом с Тэхёном, заметив, что тот стал совсем другим, закрытым, словно замкнулся в себе. Он осторожно посмотрел на него и спросил — Тэ… всё в порядке? Тэхён отмахнулся, не поднимая взгляда, голос прозвучал ровно, чуть суховато — Всё нормально… Просто устал немного Но даже в этом простом ответе слышалась усталость не только телесная, но и душевная, невыносимая. Хосок молча кивнул. Он не стал настаивать, не стал давить. Ему было больно, но он понимал. В его взгляде было всё: и забота, и тревога, и печаль. Он уже знал, что это конец их дороги. Но не хотел вытягивать слова из Тэхёна силой. Ждал, когда тот сам решится открыть своё сердце. Медленно, почти незаметно, Хосок сжал руку Тэхёна. Лёгкое касание, будто напоминание: «Я здесь, я с тобой». Тэхён чуть вздрогнул и наконец посмотрел ему в глаза. На секунду в его взгляде мелькнула благодарность и грусть одновременно. Тишина наполнила комнату. Тяжёлая, но наполненная любовью, которую не нужно было произносить словами. И пока они приходили в себя, в лагере царила суета. Повсюду разносился звон голосов, смех, стук обуви по деревянным полам. Кто-то настраивал инструменты, кто-то подкрашивал глаза перед зеркалом в коридоре, кто-то повторял партии наизусть в последний раз. Тэхён стоял у стены, в своей белой рубашке, застёгивая пуговицы дрожащими пальцами. Он будто выпадал из этого шума. Стоял, как в коконе, с замиранием в груди. Хосок подошёл тихо. Остановился напротив, чуть склонил голову, вглядываясь в его лицо. Тэхён не сразу поднял глаза, но когда встретился с его взглядом, в нём было всё: и страх, и боль, и любовь. — У тебя трясутся руки, — мягко сказал Хосок, бережно коснувшись его запястья. — Это нормально. Ты просто чувствуешь. Он порылся в кармане, что-то ища. Потом снял с шеи цепочку с небольшим кулоном, простым, почти незаметным, но тёплым от его кожи. — Возьми, — сказал он, застёгивая кулон на шее Тэхёна. — Я носил его всё лето. Пусть он будет с тобой. Тэхён посмотрел на него, не зная, что сказать. — Это… — начал он, но голос предательски дрогнул. — Это не про удачу, — тихо продолжил Хосок. — Это про то, что ты не один. Даже если рядом никого нет, знай, ты не один. А потом достал ещё один предмет. Его зажим для нот, металлический, потёртый, с крошечной гравировкой. Он подал его Тэхёну на ладони. — Он старый, но верный. Считай, что это твой талисман. От меня. Тэхён принял его, пальцы всё ещё дрожали. Он ничего не сказал. Только кивнул. Медленно, но с силой. И в тот момент, в этой суете, в этом узком закулисье, они стояли наедине со своим прощанием, ещё не сказанным. Но уже чувствуемым кожей. Толпа за кулисами гудела, как перед грозой. Кто-то смеялся, кто-то бегал с булавками и помятыми костюмами, кто-то сбивчиво наигрывал гаммы в углу. А Тэхён стоял, вжавшись в стену, с нотами прижатой к груди, будто они могли его защитить. Пальцы дрожали. Он не мог остановить этот тремор, как будто всё внутри него знало, что сегодня что-то закончится. Что-то важное. — Иди сюда, — голос Хосока прозвучал рядом почти неслышно, но уверенно. Он подошёл, как всегда, чуть ближе, чем нужно. И вдруг, не спросив взял его за руку. Тёплую, холодную, беззащитную. — Пойдём. Тэхён послушно пошёл за ним, как будто только за этой рукой и держалась его воля. Они свернули вглубь закулисья, туда, где было темнее, тише. Маленькая комнатка с обшарпанной мебелью, забытыми декорациями, коробкой с бутафорскими звёздами в углу. Он не успел ничего сказать. Хосок закрыл дверь, повернулся к нему. Смотрел внимательно, как будто мог считать с его лица всё. А потом, медленно, без слов, потянулся к нему и поцеловал. Точно, глубоко. Ни спешки, ни неловкости. Только тепло. Тэхён замер. Но Хосок не отступал. Он целовал его, и в этом поцелуе не было ни сцены, ни других людей, ни завтрашнего дня. Только сейчас. И вдруг в этом касании, Хосок аккуратно провёл рукой вдоль его руки... и забрал ноты. Осторожно вынул из пальцев, как будто забирал что-то лишнее. Как груз, от которого Тэхёну пора было освободиться. Положил их в сторону. Не прервал поцелуй. Только отстранился на полсекунды, шепнув — Это лишнее. Ты сам всё знаешь И снова поцеловал, уже мягче, ещё ближе. Пальцы скользнули к его лицу, к шее. Успокаивал. Отвлекал. Забирал тревогу. Всю, до последней капли. Тэхён выдохнул и впервые за день, не думал ни о чём. Поцелуй закончился, как заканчивается песня. Не резко, а затихающим аккордом. Хосок отстранился, дыша чуть чаще, чем обычно. Он не говорил ни слова, просто смотрел. Тэхён стоял перед ним, немного растрёпанный, с влажными губами и немного затуманенным взглядом, будто вышел из сна — Подойди, — Хосок тихо позвал, и Тэхён сделал шаг навстречу Он аккуратно развернул его к себе спиной, поправил воротник. Галстук оказался скомкан, неровно затянут — Так нельзя, — с мягкой усмешкой Хосок начал аккуратно завязывать заново. Пальцы двигались спокойно, привычно касаясь кожи под горлом, расправляя складки — Вот… так. Дышать не мешает? — Нет, — прошептал Тэхён. Горло сжало Хосок ещё раз провёл ладонью по плечам, будто закрепляя за собой право быть рядом. Потом подошёл ближе, взял со стула ноты и вложил их обратно в руки Тэхёна. Осторожно, но с уверенностью. — Верю тебе. — Его голос звучал тихо, будто это был секрет только для них двоих. — Просто сыграй. Мне… этого хватит. И словно подводя черту под этой короткой встречей, Хосок наклонился и поцеловал Тэхёна в лоб. Коротко и нежн, почти свято. — Пойдём. Весь зал твой. Он открыл дверь, и шум репетиций ворвался в тишину комнаты. Возвращение в реальность. Тэхён шагнул за ним, всё ещё с этим поцелуем на коже. Как талисманом. Хосок ушёл. Его шаги стихли в коридоре, и Тэхён остался один, в комнате, полной эха. Словно всё, что между ними только что случилось, растворилось в воздухе, но осталось внутри, как огонь, тлеющий под кожей. Он постоял ещё немного, прижав к груди ноты. А потом выдохнул и вышел за кулисы. На сцене уже готовили инструменты. Свет пробивался сквозь щели занавеса, золотой, напряжённый. За кулисами кто-то шептался, мелькали фигуры, но всё стало неважным Тэхён подошёл ближе к сцене. Осторожно отодвинул край занавеса и выглянул в зал. Сначала просто лица. Много лиц. Родители, друзья, преподаватели. Тот особенный сумрак, когда сцена ещё не освещена, но зрительный зал уже погружён в ожидание. И вот взгляд цепляется. Где-то в третьем ряду, ближе к краю. Совпадение? Или не случайность Там сел Хосок. Он не искал его специально, просто глаза сами нашли. Хосок сидел, положив ногу на ногу, ладони сцеплены на колене. Спокоен, сдержан, но его взгляд был направлен строго вперёд, туда, где вскоре появится Тэхён. Их глаза встретились. Всего лишь на миг. Словно воздух стал гуще. Сердце подскочило к горлу. Тэхён сразу отступил назад, снова скрывшись за кулисой. Спина упёрлась в стену. Он прикрыл глаза, вдохнул. Он там. Он будет слушать. Он увидит. Всё внутри дрогнуло. Страх, волнение, трепет, тепло. Он прижал ладонь к груди. Там, где под рубашкой висел кулон, оставленный Хосоком. И только тогда дыхание стало ровнее. — Ты справишься, — сказал он тихо, сам себе. Время идти. В зале стихает шепот. Занавес ещё не полностью открыт, но на сцене уже начинают рассаживаться участники оркестра. Тэхён среди них, чуть сбоку. Его труба сияет, отполированная до блеска. Пальцы лежат на клапанах, но слегка дрожат. Он глубоко вдыхает, как перед прыжком в холодную воду Справа скрипачи. А слева виолончели, ритм-группа. Перед ним дирижёр, высокий мужчина в чёрном. Он смотрит на всех, и особенно на медную секцию. Тэхён чувствует кулон на шее, и пальцами нащупывает зажим для нот, его новый"талисман", как сказал Хосок. Где-то там, в зале, он сидит. Не просто зритель, а часть его сердца. Дирижёр поднимает руки. В зале замирает всё. Первый вдох и музыка. Сначала вступают струнные. Тонко, как утро над рекой. Затем лёгкое дыхание флейт. А потом первый вызов духовых. Тэхён прижимает губы к мундштуку. Его нота чистая, яркая, пронзительная. Она разрезает воздух, как солнечный луч. Затем вторая, чуть мягче, глубже. Соло-партия ещё впереди, но даже сейчас его звук узнаваем, как голос среди тысячи. Он не смотрит в зал. Но ощущает, как чья-то спина напряглась. Как кто-то, возможно, затаил дыхание. Играет уверенно, хотя внутри всё ломается. Музыка нарастает. Оркестр, как волна, а он в её гребне. И когда наступает его короткое соло, всё остальное стихает. Лишь он один. Медный голос трубы звучит один. Чисто, без дрожи. С болью, с нежностью. В этих нотах всё, что он не сказал. Но всё, что хотел бы. Когда оркестр возвращается, поддерживая его, он не борется, а вливается. Его голос уже не один, а среди своих. И вот последний аккорд. Мощный и полный. Тишина, этот миг без времени. Аплодисменты вспыхивают, как фейерверк. Но Тэхён не улыбается. Он только на мгновение переводит взгляд в зал. Там, среди теней, он видит его. И всё сжимается внутри. Потому что он знает. Это конец чего-то большого. Когда на сцене снова темнеет, и зал замирает после предыдущего номера, ведущий объявляет — Сольное выступление. Ким Тэхён. Авторская композиция. Никакого лишнего представления. Только имя. Только он. Тэхён выходит на сцену медленно, будто идёт навстречу своей собственной памяти. В руках труба. На груди, под рубашкой, ещё ощущается холодок кулона. Он садится на край сцены, как когда-то, в комнате с Хосоком, где звучали первые наброски этой мелодии. Свет прожектора падает прямо на него. Вся сцена и только он. Он не смотрит в зал. Только в пол. Потом, глаза закрываются. И вдох. Первый звук, как шаг в прошлое. Чистый, чуть дрожащий. Медная труба поёт не громко. Она шепчет. В ноте всё: утро в классе, дожди, прогулки, тихий смех и боль в груди, которую не стереть. Мелодия начинает раскрываться, как дневник без слов. Здесь и первая встреча, и случайные касания, и поцелуи под ливнем. А потом паузы. Тишина между нотами, такая же острая, как молчание между ними ночью, когда Тэхён держал телефон и не мог нажать "отправить". Он играет, как будто говорит с ним. Но слова заменяет дыхание, а дыхание музыка. Мелодия становится громче. В ней сопротивление. Тоска. И что-то очень нежное. Почти невозможное. В зале никто не шевелится. Только музыка. Только один голос, голос его трубы. Последняя часть, словно прощание. Простая, как взгляд перед расставанием. Тонкая, почти срывающаяся. Тэхён поднимает взгляд в зал, но ничего не видит за светом. Он играет, будто бы вслепую, но всё равно только для одного человека. Финальный аккорд и выдох. Он опускает трубу. Тишина. Секунда, две. И только потом, буря аплодисментов. Но Тэхён их не слышит. Он сидит, чуть наклонив голову. В его глазах вода. Но он улыбается, почти. Он встал, поклонился и ушёл за кулисы, не оглядываясь. Тэхён выходит за кулисы, как будто падает в тень после света. Плечи слегка дрожат. Он прижимает к груди трубу, как если бы она могла защитить его от всего. Первым его встречают родители. Мама улыбается, осторожно поправляет воротник пиджака: — Ты играл просто…просто невероятно. — Гордость семьи, — добавляет отец, похлопывая его по плечу. Тэхён улыбается. Вежливо, слишком вежливо. — Спасибо, — шепчет он. — Мы потом поговорим, — мягко, но с нажимом добавляет мать. — Нам скоро надо собираться. Завтра рано утром тебя уже забирают. Понимаешь, да? Нужно начать прощаться с ребятами. Подумай, что хочешь взять с собой. Они не говорят это резко. Не давят. Просто… как факт, как уже что то решённое. А у Тэхёна внутри, будто всё падает на пол. Он не отвечает, просто кивает. Почти не дышит. Родители исчезают в толпе. Тэхён остаётся один, прижав трубу к груди. У сцены всё ещё аплодируют другим участникам. Кто-то кричит, смеётся, кто-то обнимается. Лагерь прощается с летом. Но он не может двигаться. Он знает, кого хочет видеть и, кого не хочет терять. Он только вышел из зала, успев сделать пару шагов в сторону закулисья, как чья-то рука резко цепляется за его талию. Тэхён едва не выдыхает от неожиданности и в тот же миг его будто затягивает в знакомую комнату. За ними хлопает дверь, и прежде чем он успевает что-то понять, Хосок прижимает его к стене, целует. Резко, голодно, будто не видел вечность. Пальцы зарываются в волосы, сжимаются, удерживают его ближе. — Прости, — выдыхает Хосок между поцелуями. — Я с ума сходил, пока ты был на сцене. Он целует снова, глубже, будто этим поцелуем хочет стереть чужие взгляды, шум зала, напряжение в плечах Тэхёна. И всё получается. Тэхён, ещё пару секунд назад дрожавший, будто сломанный смычок, тает в этих прикосновениях. Руки сами обвивают Хосока за шею. Он жадно вдыхает его запах, отвечает на поцелуй, прижимается ближе. Хосок касается его лица, щёк, висков, всё жадно, трепетно, будто проверяет, что он здесь, целый, свой. — Ты был невероятен, — шепчет он в перерыве между поцелуями, дотрагиваясь до губ, до подбородка. — Я горд, до безумия. Ты заставил меня плакать, ты понял? Тэхён почти смеётся, запоздало. Щёки горят, но теперь уже не от тревоги. Он шепчет — А ты почему так нервничаешь? Не ты же играл. — Потому что… — Хосок целует уголок губ. — Ты это уже давно больше, чем просто ученик. И когда ты выходишь на сцену… я не могу быть просто зрителем. Тэхён закрывает глаза. Тихо, спокойно. Словно всё вокруг остановилось. Только его тело, всё ещё дрожащее от выступления, и тепло рук Хосока. *** Хосок поднимается на небольшую сцену и хлопает в ладони, чтобы привлечь внимание. Постепенно все замирают. Кто-то ещё с инструментом в руках, кто-то уже переоделся, кто-то держит в руках стакан с соком. Хосок улыбается и продолжает — Ребята, — говорит он, — я хочу сказать вам спасибо. За эти недели, за терпение, за музыку. Сегодняшний вечер… он стал финальной точкой не только лагеря, но и чего-то важного в каждом из нас. Спасибо, что были. Что доверились. Он оглядывает всех. Его взгляд цепляется за Тэхёна лишь на миг, но тот чувствует: это "спасибо" было и для него. Особенно для него. — Неважно, кем вы станете, — продолжает Хосок. — Врачами, музыкантами, инженерами. Главное не теряйте ту музыку, которую мы создавали вместе. Даже если вы о ней забудете, она всё равно будет жить в вас. Кто-то аплодирует. Кто-то смахивает слезу. А потом, под общий шум, все бросаются обниматься, фотографироваться, смеяться. Но у Тэхёна всё внутри сжимается: ведь он знает, скоро всё это закончится. И ему нечего сказать. Только слушать. Только смотреть. Только запоминать.