avalanches

Волшебство — это когда мечта становится реальностью, и то, что случается — подлинное волшебство, не иначе. Глядя из-под полуопущенных век в небо, которое почему-то кружится, Чонгук думает лишь о том, что хочет домой, где тихо, светло, не гремят взрывы и не свистят пули, люди не кричат — людей вообще нет, никого нет, есть только блаженное одиночество. И вот, волшебство, стоит только глаза закрыть, и он дома. Вокруг ничего не видно, но чутье не подводит — так тепло! Тепло, что он даже потеет, прямо как летом, когда нет учебы — можно целыми днями болтаться у моря и быть счастливым. Дом — это волшебство. Дом — это сбывшаяся мечта. Но вот, мечту кто-то нарушает криками до того неадекватными, что хочется морщиться, но очень-очень лень. Лень, как в последний раз. Кто-то упорно вопит, что кто-то там потерял слишком много крови и ничего уже не поможет, ну, что это вообще, кто пустил в дом сумасшедших? Здесь не место тревогам, здесь только покой и тепло. Он бредит, и никакого дома здесь нет — здесь только разгар сражения и полевые фельдшеры, не успевающие уносить всех раненных. Но Чонгуку везет, и его быстро кладут на носилки, что само по себе странно, учитывая его ранг и национальную принадлежность. Ему везет, вот и все. Парням в шагах от него везет меньше, потому что пули, попавшие в них, оказываются уверенней той, что попала в Чонгука. Этих ребят отсюда заберут, но позже — когда все утихнет и нужно будет считать погибших. На этом маленьком отличии везение Чонгука не заканчивается: опытный военный доктор быстро определяет, что пуля не прошла на вылет и до сих пор находится слишком близко к сердцу, чтобы оперировать вот так, и заключает, что если Чонгуку повезет (в третий раз), его успеют доставить в настоящий госпиталь, где уже операцию проведет какой-нибудь талантливый врач. Чонгук при этом не присутствует — он валяется без сознания в грязном от сапог коридоре. И это к лучшему — ему, по крайней мере, не страшно. В сознании Чонгука последующие несколько дней умещаются в несколько мгновений, каждое из которых он переживает в полном неадеквате. Несколько раз он приходит в себя, но остается за гранью какого-либо восприятия, и всякий раз снова отключается. Плохо настолько, что это «плохо» не удается осознать. Он не мог не то что подготовиться — даже знать о существовании такого «плохо». Война, бессмысленная и беспощадная, заканчивается для Чонгука, не успев начаться, на белых простынях медицинского госпиталя в Нагасаки, куда его доставляет ближайший госпитальный корабль. История невероятная сама по себе, ведь он — обычный рядовой и не представляет важное. Но, похоже, что-то человечное в людях остается, пусть этого никто уже не ожидает. Документы и многострадальный дневник изымаются вместе с окровавленной рваной формой, и Чонгук остается сам по себе — дословно. Обнаженный, лишенный возможности быть идентифицированным. Далеко от всего, что знал раньше, и дальше от дома, чем был когда-либо. Япония? Серьезно? Как много людей своего возраста, бывавших в Японии, он встречал? То-то же. Япония. Безусловная королева региона, что было так славно доказано в войне с Китаем. Если бы не ранение, Чонгук прыгал бы от восторга и тут же понесся бы прочь из больницы, разглядывать величественные особняки из тех, что художники так любят изображать на полотнах. Если бы Чонгук был тем прежним мальчиком из родительского поместья, что в город отправляется исключительно за карандашами да к портному. Если бы Чонгук был не тем Чонгуком, которым является теперь — Чонгуком без сознания и способности принимать решения. Чонгук не знает пока, это ему объяснят чуть позже, что он в Японии и что такие сложные ранения не оперируются в полевых условиях — что он был доставлен в настоящую больницу, где лечатся настоящие заболевания. После недели лихорадочных метаний он наконец приходит в себя в теплой и мягкой постели, безумно голодный — по ощущениям, из-за этого он и вернулся к реальности. Какое-то время он все еще маячит между сном и явью, привыкая к ощущению света перед глазами. Позже оказывается, что свет проникает сквозь больничные окна, ведь время только-только перевалило за полдень — осеннее солнце все еще высоко над горизонтом. На койке справа кто-то вскрикивает и стонет, будто от сильной боли, и Чонгук различает в очертаниях знакомое лицо — вроде, служили вместе. Точно, это японец из его полка. Чонгук почему-то помнит не только то, что вообще был на фронте, но и то, что был там вместе с этим человеком. У того добрая половина тела перевязана, и сам он стонет, и кряхтит, и всхлипывает. Японец замечает, что Чонгук пришел в себя, и бросает злобно: — Все-таки выкарабкался, корейская свинья, — и кашляет — в воздух вылетают крошечные капельки крови. — Ты должен был быть на моем месте… Чонгук хмурится, не понимая, о чем он говорит, а потом вспоминает: да, точно, японцы и русские, а еще война, на которой умирают — многие и по обе стороны. Он понимает, что имел в виду человек на койке справа, и его пробирает холод — он прав, и корейцы — это расходный материал на этой войне, пушечное мясо. Ценность рядового японца в несколько раз превосходит ценность рядового корейца, и каждый знает это. Чонгук внезапно, но очень, очень точно осознает то, о чем уже много раз думал перед этим: они слишком слабы для современного мира — слабы как народ. Их поработят без проблем — вопрос только в том, как избежать неодобрения со стороны запада. Чонгук не хочет паниковать, но, глядя на японца, что снова кашляет кровью, он знает: не важно, кто выиграет войну — победитель приберет Корею к рукам, и ни для кого это не станет сюрпризом. Он замечает, что одеяло там, где должны быть ноги раненого, видимо проседает — на фронте он их лишился. Чонгук переводит взгляд на себя и внимательно осматривает конечности. Но все хорошо, и он непроизвольно улыбается, а потом отворачивается от японца и медленно переворачивается на другой бок, чтобы не вызывать больше реплик в свой адрес. Две койки слева пустуют и на одной все еще не снято белье — видимо, кого-то выписали только что. А может, унесли туда, где пододеяльники и наволочки больше не нужны. Чонгук больше не разговаривает с солдатом — так и не встречая никого из персонала, хотя кто-то из медсестер в стороне явно собачится с японским соседом, он дремлет остаток дня, постепенно осознавая степень своей удачливости. Он не может осознать ее в полной мере, но какое-то чудесное и дурное спокойствие жизни окутывает его, укачивает на своих волнах — спокойствие, граничащее с блажью. Отсутствие беспокойства, отсутствие страха. Но потом, очевидно, заканчивается действие обезболивающего — все это время Чонгука накачивали оксидом азота, чтобы в забытье не кричал от боли, и грудь сдавливает тяжелой, грузной болью. Совсем не острой, но такой ощутимой и так быстро нарастающей, что Чонгук вынужденно просыпается, а из глаз проступают слезы. Он жмурится, стискивает зубы — что угодно, только не показывать японцу, будто у него тоже что-то может болеть. Может, как выясняется — очень даже. Где-то там, внутри, словно в самом сердце. Медленно переворачиваясь на спину, Чонгук все-таки поднимает веки и сквозь больничную рубашку нащупывает место, где болит — и правда, в сердце! Невольно кряхтя, он расстегивает пуговицы и приподнимается, чтобы рассмотреть место. Все получается очень медленно, будто одно резкое движение убьет его, но в конце концов он все-таки видит белоснежно-чистую повязку, словно меняли ее совсем недавно — не раньше, чем сегодня утром. Чонгук аккуратно цепляет бинт пальцами и пытается заглянуть под него, но тот сидит крепко, и приходится постараться. Он случайно задевает что-то — похоже, свежую рану — и, не сдерживаясь, коротко шипит от боли. Но на японца взгляд не поднимает — не хочет видеть злорадство в чужих глазах. Чонгук продолжает исследовать свою грудную клетку и в конце концов пробирается к коже. Там, действительно, обнаруживается рана, не успевшая зажить — она обработана и зашита, но все равно выглядит устрашающе. — Чон! — вопит кто-то, будто он снова списывает в школе, и Чонгук одергивает руку от неожиданности. Голос явно женский, направлен со стороны коридора — Чонгук смотрит в ту сторону и видит, как к нему спешит медсестра. Вид недовольный, но она все равно на ходу поправляет свою шапочку Красного креста. — Ааа? — не понимая, мямлит Чонгук, смотря на нее — она молода, чуть старше него. И уже на фронте! — Не трогайте повязку, — говорит она строго, и Чонгук тут же убирает руки. Она же наспех проверяет сохранность бинтов и недовольно цокает, а потом принимается застегивать его рубашку: — Можно занести инфекцию, и тогда все труды пойдут прахом. А мы этого не хотим, верно? — Но она болит… — говорит он, игнорируя вопрос. Да-да, повязка болит, бинго, Чон Чонгук. — Да, какое-то время она еще поболит, — соглашается медсестра, выпрямляясь. — Очень сильно болит, — объясняет Чонгук, стараясь не двигаться. Но, кажется, даже сам разговор, произнесение слов — это уже непомерно тяжело. Медсестра оглядывает его критичным взглядом и прикусывает нижнюю губу, будто решая что-то. — Да, у вас, действительно, была серьезная операция и вам выписали обезболивающее… Думаю, мы можем сделать инъекцию чуть раньше — до утра дотянете. А там уже доктор посмотрит. На этом можно согласиться. Да. Он медленно кивает, и медсестра кивает и улыбается в ответ, а потом уходит обратно в коридор. — Что это? — спрашивает Чонгук, когда она возвращается. Девушка затягивает жгут и готовит шприц к инъекции, а потом отвечает: — Раствор кокаина, — говорит она, вводя шприц под кожу. Чонгук не чувствует ожидаемой боли — ему никогда раньше не делали настоящие уколы, но он много о них слышал. — Им стараются заменять морфин, который используется на ранних стадиях, потому что он слишком сильный и вызывает привыкание… Вам кололи морфин в начале, так что теперь нужно что-то другое. Чонгук не слышал раньше ни одного названия — наверное, это все какие-то европейские штучки, которыми Японию снабдил запад. Его интересует другое: — Кстати, где мы? Взрывов совсем не слышно… Война закончилась? — Вы больше не на фронте, — отвечает медсестра. Она вытаскивает иглу и прежде, чем уйти, с улыбкой добавляет: — Япония. Нагасаки. И когда она уходит, волшебство происходит снова — Чонгук закрывает глаза и чувствует себя хорошо, будто чувствовать себя хорошо — активное действие, и все его тело посвящается этому действию. Неожиданный прилив энергии и нового тепла приходит сразу же, как только уходит волшебница-медсестра со своей волшебной палочкой — шприцом с загадочным раствором. Хватает нескольких секунд. Чонгуку хорошо, и боль не просто исчезает — она забывается. А вместе с болью уходит и непонимание происходящего. Он среди друзей, он больше не на войне. Он чертов гений, раз выжил, и неважно, что за последовательность событий этому предшествовала. Он улыбается с закрытыми глазами. Побольше бы сил — он свернул бы горы, а еще дошел бы пешком домой прямо от Нагасаки. Он улыбается своей глупости: пешком, по воде, ах. Чонгук улыбается, повыше натягивая одеяло. Внезапно весь мир становится дружелюбным, а все возможности — доступными. Что за прекрасное время, чтобы жить! Через несколько часов действие лекарства снова заканчивается, и мир снова становится реальным, и во сне Чонгук уже не сдерживает стонов боли — их невозможно сдерживать — и просыпается с рассветом, в слезах. Кое-как промаявшись, он все-таки ухватывает еще пару беспокойных часов тонкой полудремы и снова приходит в себя только когда слышит, как у соседней койки кто-то разговаривает спокойным, размеренным голосом, которому сразу же хочется верить — так он успокаивает. В ответ ему раздается резкий и грубый, но уже знакомый голос японца, который накануне пожелал Чонгуку всего самого лучшего — он режет слух, и Чонгук непроизвольно морщится: он стал как-то особенно чувствителен к свету и звукам в последнее время. Но тот, первый голос, остается спокоен, будто вопреки — нейтрализуя агрессию и нападки. Они говорят о лечении, и японец требует чего-то, а другой человек говорит ему, что медицинский персонал сделает все возможное. Так всегда говорят чиновники и лица, представляющие какие-то организации — что сделают все возможное. — Так-так, а здесь у нас новенький, верно? — раздается уже ближе, когда тот разговор заканчивается, и Чонгук нехотя раскрывает глаза. Над ним возвышается молодой доктор, изучающий какие-то бумаги — он находит нужный лист и через стекла круглых очков в тонкой оправе пробегается взглядом, а потом складывает губы в беззвучном «о», будто от удивления, и уточняет, переводя взгляд на Чонгука: — Чон? Кореец? Чонгук только обессиленно кивает. Это, наверное, большая редкость тут — встретить корейца. Чаще в имперские больницы забирают японцев. — Значит, можно по-нормальному, — доктор неожиданно тепло улыбается ему, и Чонгук не очень понимает: что «по-нормальному»? Но доктор продолжает: — Я твой лечащий врач, Пак Чимин, — и протягивает ему руку. Чонгук пожимает руку и только потом догоняет: доктор перешел на корейский. Да и Пак — совсем не японская фамилия. — Вы… Вы тоже не отсюда? — зачем-то уточняет Чонгук. Он до сих пор очень мало соображает, а внешность доктора вызывает доверие. К тому же, что может сравниться с тем чувством, когда наконец можешь поговорить с кем-то на родном языке после того, как несколько месяцев говорил на нем только сам с собой? — Изначально — нет, — тактично сообщает врач и улыбается по-доброму, и Чонгуку кажется, что теперь он в надежных руках — наверняка такой человек знает, что делает. — Я здесь, как и ты, по работе. — Доктор, что со мной случилось? — спрашивает Чонгук и сглатывает комок в горле. Он доверительно смотрит на нового знакомого снизу вверх, и тот, будто жалея его, вдруг присаживается на край койки, откладывая папку с бумагами назад. — Ты участвовал в осаде. В третьей осаде Порт-Артура. Мы понесли сокрушительное поражение, императорская армия была разгромлена. И большинство твоих боевых товарищей погибло, но тебе очень подфартило. — У меня не было товарищей, — Чонгук коротко пожимает плечами, вырывая эту деталь. — Значит, тебе проще, чем многим, — доктор Пак поджимает губы. — Если в таких категориях тут вообще можно рассуждать… Чонгук лишь смотрит на него, наслаждаясь течением родной речи. Если доктор рассуждает — значит, можно?.. — Ты был тяжело ранен, пуля была так близко к сердцу, что тебя доставили сюда, в Нагасаки, — продолжает тот. — Полевые фельдшеры таким не занимаются. И чаще всего просто оставляют подобные случаи как есть. Но ты попал к нам, и это спасло тебе жизнь. Пулю я вытащил, но заживать будет долго — о фронте пока можешь забыть. Не знаю, на сколько месяцев — посмотрим, как будешь восстанавливаться. — То есть, это вы спасли мне жизнь? — не веря, уточняет Чонгук. — Да, это моя работа, — отвечает врач, смотря на него. Чонгук протягивает к нему обессиленные руки и берет его ладонь в свою. — Спасибо, — говорит он и тяжело сглатывает. — Спасибо вам, доктор Пак. Доктор в ответ на это кивает и говорит: — Опасности больше нет, но от тебя требуется настрой на выздоровление — на одних лекарствах далеко не уедешь, — он оглядывает Чонгука и добавляет: — Мы свою часть сделали, теперь дело за тобой. — Понял, — кивает Чонгук. — Кстати, можно мне будет получить мои вещи? Я хотел бы рисовать в свободное время… — Да, конечно, я дам распоряжение, — доктор тоже кивает. — Читать умеешь? — Да, — отвечает Чонгук с сомнением, застигнутый врасплох. — Отлично, передам тебе каких-нибудь книг, чтобы не скучал, — на этом Чонгук с трудом верит собственным ушам. Он столько месяцев провел в системе, смешивающей людей с грязью при каждом удобном случае, что человечное отношение кажется странным, непостижимым, будто с подвохом. — Спасибо… Спасибо вам, — лепечет он, не понимая, чем заслужил такое. Пак Чимин поднимается и спрашивает: — Есть ли еще что-нибудь, чем я могу тебе помочь? Доктор — молодой и понимающий, и Чонгук решает рискнуть и попросить. К тому же они говорят по-корейски, и никто не поймет, даже если услышит: — Да, есть кое-что… Может, вы могли бы перевести меня в другую палату, подальше от этого типа? — он одними глазами указывает на японца. — Он меня явно недолюбливает… — Да? — доктор удивляется и тоже глядит на солдата, а затем снова смотрит на Чонгука. — Думаю, в этом нет необходимости. — Почему? — Скоро сам поймешь, — сообщает он загадочно и подает Чонгуку ладонь для рукопожатия прежде, чем откланяться: — Приятно было познакомиться! Да, приятно — Чонгуку особенно, после того, как тот вытащил из его груди пулю. Врач уходит, и появляется медсестра с завтраком. Она долго в подробностях объясняет Чонгуку, как все устроено, когда будут инъекции и перевязки, и обещает даже, что совсем скоро можно будет выходить на улицу — а там и весна подоспеет, и все зацветет, и будет хорошо и легко. Дело за малым — дожить. Совсем скоро еще одна девушка в форме приносит его многострадальный дневник и документы, а еще несколько карандашей, каучуковую стирательную резинку — ту Чонгук долго крутит в руках, не веря, что доктор мог с ним поделиться такой драгоценностью — и пару книг. Книги все на японском, но в записке доктор объясняет — мол, ничего не переводят на корейский, не найти. Чонгук же в очередной раз удивляется тому, насколько он заботлив и обходителен — и на работу время успевает находить! И так проходит первый день — в перечитывании собственных наивных мыслей, в книгах, в периодических визитах медсестер. Они постоянно чем-то глушат боль, так что Чонгук иногда проваливается в сон. Но в остальное время не скучает — теперь есть чем заняться. Проходит первый день, и ночью кто-то кричит совсем близко, и в утро второго Чонгук просыпается от голосов и возни: кто-то копошится у постели японца, какие-то люди перекладывают его и уносят, и рядом стоит доктор Пак, поспешно делая записи. Он замечает, что Чонгук больше не спит, и говорит: — Вот, видишь. Что я говорил. Ранения, несовместимые с жизнью, — он безучастно пожимает плечами и возвращается к бумажкам: — С добрым утром, кстати. В последующие дни становится понятно, что это — совершенно обычное явление. Кого-то кладут в палату, кого-то на второй же день уносят. Засыпая, Чонгук думает, что следующим унесут его самого. Но этого все не происходит и не происходит, и он наконец привыкает к размеренному темпу постельных будней. Время от времени ему даже разрешают подниматься и гулять — правда, пока только по комнате да участку коридора, но и это — прогресс. Иногда с ним прохаживается и доктор, и они разговаривают — обсуждают книги и современную ситуацию, знакомятся ближе. Доходит до того, что они начинают называть друг друга по имени, а Чонгук начинает подозревать, что доктор отлынивает от служебных обязанностей, проводя так много времени в одной палате. — Что-то в этом есть, — виновато признается Чимин, несколько удивленный таким комментарием. — Но, знаешь, работая постоянно с людьми, умирающими в муках и отчаянии, хочешь иногда сбежать и спрятаться. Я знал, на что иду, но не думал, что это может быть настолько сложно… Чонгук теперь тоже знает, на что Пак Чимин шел — на факультет медицины Имперского университета в Токио. На момент начала войны он имел всего два года практики и мог легко оказаться на фронте, но из-за выдающихся успехов в учебе был оставлен в тылу — в теплом южном Нагасаки. — Плюс, за время учебы я познакомился с некоторыми влиятельными людьми, — задумчиво добавляет Чимин, рассказывая об этом. — А у нас ведь все так — длительность и качество жизни определяется тем, кого ты знаешь. Или не знаешь. И хотя Чимин старше Чонгука, ему нравится проводить с ним время — видимо, эффект родного языка за рубежом стирает барьеры между людьми. Он рассказывает о детстве, о том, как с ранних лет мечтал учиться и помогать людям, как потом из-за этого стала возможна учеба в Японии. И, говоря об этом, он так проникается, что Чонгуку становится странно от того, что сам он никогда так масштабно не думал. Да, Чимин старше, но видно, что он всегда был таким — что многое в жизни делал только для того, чтобы стать полезным. И плевать, что не своей стране — главное, людям. Слушая его, Чонгук внезапно ощущает свою инфантильную ограниченность. Он не способен понять ее, но ощутить и прочувствовать — вполне. И то, что он здесь и сейчас, и то, что он теперь знаком с Чимином — следствие этой ограниченности. Всегда и во всем, он думал только о себе, и сейчас начинает это понимать. «Делать для людей»? Как это? Есть ли в жизни хоть что-то, что он делал для других? Чтобы помогать или делать приятно? Чонгук думает о том, что мог бы сделать для своих близких, и вместе с этим думает о Тэхене. Что он мог бы сделать, чтобы Тэхену было приятно? Он вспоминает реакцию Тэхена на его добровольную заявку в армию, и что-то внутри холодеет: ему нужно было остаться. И то, что он этого не сделал, только доказывает, что он всегда думал только о себе. Как он мог бросить Тэхена по такой глупости, если любил его? Внезапно, посреди одного из разговоров с Чимином, Чонгук по-новому осознает: он должен вернуться домой, во что бы то ни стало. И все эти «мир посмотреть» не идут ни в какое сравнение. Все это вторично, и самое главное — те, кого любишь. Чонгук выкарабкается, и сделает он это из-за Тэхена. Чимин оказывается удивительно образованным и начитанным — иногда они в шутку болтают на английском, чтобы вспомнить и покрасоваться. Они быстро становятся друзьями: в критических обстоятельствах часто бывает так, что поддержку находишь в каждом подходящем, и в этом нет ничего плохого. Впервые в жизни Чонгук общается так близко с кем-то кроме Тэхена — впервые у него появляется друг кроме Тэхена. Он и раньше бывал со сверстниками, в школе там и все такое, но из-за того, что рядом всегда был Тэхен, никто больше не был нужен. Теперь же Чонгук понимает, насколько: они с Тэхеном ни разу друг другу не надоели. Они ссорились, само собой, но не искали замен и непременно мирились — всегда мирились. И теперь новая дружба кажется странной и приятной — дружба такая, что можешь говорить, что думаешь, не ожидая осуждения. В это сложное, странное и страшное время у Чонгука наконец появляется друг, и за это он благодарен. Он уже не вспоминает, что где-то там, за надежными больничными стенами, идет война и происходят сражения — все это существует словно в параллельном мире, откуда изредка приходят отрывистые новости. И пусть с Чимином хорошо и спокойно, и книжки интересные, и карандаши можно заточить как следует, Чонгук не понимает, как оказался там, где оказался, и как вообще мог добровольно ввязаться во что-то подобное. Он сомневается в принятых решениях снова и снова, будто это может теперь на что-то повлиять. Он думает о Тэхене. Ох, он думает о нем постоянно. Чонгук думает о том, как любит его. И так время проходит — почти три недели. Чонгук привыкает к комфорту и удобствам, и теперь ему даже можно выходить раз в день подышать свежим воздухом. Обычно они выходят с Чимином посидеть в парке у больницы, потому что Чонгук все еще слишком слаб и ходит медленно, и одного его стараются не пускать. И вот, однажды Чимин поднимается прямо посреди такой прогулки и говорит, что пришлет за ним медсестру, а сам же будто подрывается с места и спешит обратно, к далеким дверям госпиталя, где встречается с группой санитаров, несущих кого-то на носилках. Видно, какой-то важный новичок. Чонгук медленно ковыляет обратно к корпусу и только на пороге встречается с медсестрой, которая и провожает его до палаты. Новичка санитары приносят без сознания, ближе к вечеру — очевидно, после операции, и на некоторое время оставляют с ним медсестру, которая следит за сложной инфузионной системой, к которой тот подключен. Чонгуку никто ничего не объясняет, и Чимин в течение дня больше не появляется. Новичка оставляют на той же кровати, на которой умирал зловредный японец, и Чонгуку снова становится не по себе — и хотя угроза его жизни уже миновала, ощущение, что его тоже вот так вот вынесут отсюда вперед ногами, не отпускает. Он пытается сосредоточиться на своих делах, но все равно с опаской поглядывает на прибывшего, ожидая, когда тот проснется. Но тот не просыпается — не просыпается вплоть до следующего утра. Но когда наступает утро, вместе с ним просыпается не только Чонгук — вся палата и, наверное, парочка соседних, потому что он кричит. Кричит громко — так у них еще не было, хотя из коридора порой раздавались пронзительные, нечеловеческие вопли тех, кто отходил от операционного наркоза. И до того, как прибегают измученные ночной сменой медсестры и вводят обезболивающее, Чонгук успевает закрыть голову подушкой и накрыться одеялом, потому что легкие у парня — что надо, и сдерживаться он не пытается. Он вряд ли вообще понимает, где находится и что происходит вокруг — Чонгук сразу вспоминает свой первый день и ничуть солдату не завидует. Внутривенное обезболивание помогает в считанные секунды, и тот замолкает резко. Теперь он тяжело дышит, и Чонгук, выглядывая из своего постельного убежища, видит, что все его лицо покрыто потом, длинные черные волосы растрепаны, а тело подрагивает — видимо, от озноба, потому что сам солдат обессиленными тонкими руками, что так истощил фронт, тянет одеяло ближе к подбородку. Он молодой и красивый — по возрасту ближе к Чонгуку, чем к седовласым генералам. Таких молодых и красивых и калечит война — потеха богачей. Юноша раскрывает веки, и Чонгук поспешно отворачивается, чтобы не пересечься взглядом. Выходит слишком резко и слишком шумно. — Будешь на меня пялиться — глаза выколю, — раздается вдруг тихий голос с соседней койки, и у Чонгука душа уходит в пятки от этого четкого, чисто-японского произношения. Ох, нет, только не снова… Чертовы японцы! Чонгук предпочитает затаиться и не отвечать, и тогда японец продолжает: — Что, язык проглотил? Тебе понятно? Чонгук медленно переворачивается на спину и скидывает с головы одеяло, а потом поворачивает голову к новичку: — Я на тебя не пялился, и вообще, — в нем внезапно просыпается та холодная злость, что так долго копилась внутри от того, как эти имперские полубоги обращаются с окружающими. Он игнорирует все правила обращения к старшим: — Приятель, нет никаких причин обращаться ко мне так грубо. — Приятель? — не веря, переспрашивает тот, щурясь. — Какой я тебе приятель? Ты хоть понимаешь, с кем говоришь? Чонгук закатывает глаза. Человек может быть одной ногой в могиле, но изображать себя что-то не перестанет до последнего — особенно, если этот человек — японец. — Понятия не имею, — выдыхает Чонгук. — Расскажешь? — Да как ты… — начинает было он, но его прерывает другой голос: — Так, что тут происходит? — Чимин собственной персоной стоит между их кроватями и недовольно переводит глаза с одного на другого. Видимо, пришел проведать нового пациента. А может, уже и на обход. Поднимаясь на локтях, Чонгук замечает, что солдаты с остальных коек глазеют на них. Устало выдыхая, он опускается обратно. — Щенок на меня огрызается, — отрезает японец, отворачивая голову в сторону — так, чтобы на Чонгука нельзя было даже коситься. — Достопочтенный господин угрожает мне без каких-либо на то причин, — парирует Чонгук, оборонительно скрещивая руки на груди. — Я уверен, произошло недоразумение, — говорит Чимин, глядя на них, и прежде, чем оба протестуют, на раз перебивает: — Как нога, Юнги-сан? — Сан? — японец вдруг улыбается, да еще и как-то по-доброму — Чонгук бы не подумал, что он на такое способен. — По имени и с суффиксом? Лучше уж сразу «сама»… — Это в письме напишу, — Чимин тоже явно сдерживает улыбку. — Буду ждать, — говорит «Юнги-сан», и наступает пауза, в которую они смотрят друг на друга, а Чонгук ловит себя на том, что ничего не понимает, словно о его присутствии на раз забыто. Японец внезапно меняется в лице и будто даже приподнимается немного: — Ладно, давай уже… И тогда Пак Чимин, тот взрослый, уравновешенный врач, которого Чонгук видел в нем раньше, как мальчишка порывается вперед и обнимает солдата — но, все же, с профессиональной осторожностью, чтобы не причинить боль. И японец опускает свои слабые ладони на его спину. Брови Чонгука в непонимании сходятся к переносице. — Сто лет тебя не видел! — говорит Чимин, отлипая от него, и тут же поправляет очки. — Как здорово, что тебя доставили прямиком к нам! Такое везение! — Хотели отрезать, чтобы не развилась гангрена, — нехотя говорит японец. — Но я сказал, что знаю врача, который поможет с чем угодно. — С гангреной уже не помог бы, — отвечает Чимин с сомнением. — Но приятно, конечно, что ты мне так доверяешь. И ты был прав. Мы все вычистили, дело теперь только за регулярными перевязками — скоро будешь как новенький. На это японец только кивает и опускает веки, а сам Чимин присаживается на край койки и поворачивается к Чонгуку, который все еще наблюдает за развитием этой сцены. — Чонгук-а, это мой старый друг, капитан второго ранга, Мин Юнги, — говорит он. — В его распоряжении миноносец и двести человек, и он тоже только что ушел в отпуск на некоторое время. — Это не миноносец, — нехотя поправляет его Мин Юнги. — В его распоряжении не-миноносец и двести человек в подчинении, — тут же поправляется Чимин. — У меня эсминец, — обращается Мин Юнги уже к Чонгуку, будто передавать что-то через Чимина — пустая трата времени. — Мы были в сражении вместе со всей эскадрой, и он выстоял, но вот команда… Думаю, добрую треть придется набирать снова. — Юнги, это Чон Чонгук — мой хороший друг и земляк, — говорит Чимин, указывая на Чонгука, чтобы Юнги не зацикливался на рассказе о собственном поражении. Юнги кладет руки под голову и оглядывает Чонгука непредвзято — без тени прошлой неприязни. — Так что будь с ним подобрее, а не… Не как ты обычно ведешь себя с незнакомыми людьми. — Ну, теперь-то мы знакомы, — справедливо подмечает Юнги, не переставая смотреть на Чонгука, и тому от этого становится не по себе. Юнги — очень странный человек, это чувствуется. Очевидно, ума и жизненного опыта ему не занимать, если уже смог пробиться в капитаны — он не выглядит существенно старше Чимина. Может, года два-три, не больше. — «Мин»? — Чонгук наконец собирается с мыслями. — Это значит, вы тоже… — Можно на ты, — говорит Юнги. — Значит, ты тоже? Как мы? — говорит Чонгук и только потом понимает, насколько абстрактно это звучало. Но и Чимин, и Юнги, кажется, догоняют: — Нет, — смеется Чимин и говорит: — Юнги никогда не был в Корее. Фамилия и именная традиция — от предков, которые давно перебрались в Японию. — Мои родители могут говорить по-корейски, но я — нет, — объясняет Юнги. — Да и вряд ли японцу это нужно в наше время… — В общем, можешь спокойно болтать про него гадости, — как заговорщик, Чимин неожиданно переходит на корейский. — Он ничего не поймет. Прочитать — прочитает, но на слух — нет. — Зачем болтать гадости? — недоумевает Чонгук. — Он уже и не кажется таким ужасным… — Да, к нему просто надо привыкнуть, — соглашается Чимин и снова переходит на японский: — В общем, теперь вы знакомы. Давайте не устраивать тут публичных скандалов. Как сможете ходить — вызывайте друг друга на дуэли, но не надо мне тут пугать народ, хорошо? — он оглядывает обоих подозрительным взглядом, и они оба кивают. — Вот и отлично, — Чимин поднимается и потягивается. — Вынужден вас оставить — мне никто постельный режим не прописывал. Хотя уже не помешало бы… Чонгук не сдерживается от смешка и сразу представляет себе, как они вдвоем валяются целыми днями, ничего не делая. — Юнги-хен, я пошлю кого-нибудь, чтобы тебе рассказали, как у нас тут все устроено, — продолжает Чимин, а потом обращается к Чонгуку: — Чонгук, увидимся, — он поднимает ладонь на прощание, и Чонгук отвечает тем же. И тогда Чимин отправляется к другим пациентам, не тратя больше драгоценного времени. Это все понятно — у Чимина тут работа, он людям жизни спасает, но Чонгуку все равно как-то нервно оставаться с Юнги наедине. Тот — японский капитан, а таким обычно дела нет до каких-то случайных рядовых, вроде Чонгука. Впрочем, нет дела, и хорошо. Не придется с ним особо общаться. — Извини, что нагрубил, — говорит вдруг Юнги, и Чонгук беспокойно косится на него. — Фронтовая привычка. — Все в порядке, — отвечает Чонгук, и это правда. Юнги не кажется плохим человеком. Просто и безопасным тоже не кажется. — Ты, значит, тоже кореец? — спрашивает Юнги, и вопрос этот — в большей степени риторический. — Угум, — отвечает Чонгук. — Вас тут в последнее время много… — продолжает Юнги, будто сам не имеет к теме никакого отношения. — Все бегут, как с тонущего корабля, из страны, застрявшей между тремя империями. На этих словах Чонгук снова смотрит на Юнги и не может не согласиться: все так. Семья Чонгука всегда была достаточно богата, чтобы жить хорошо, но даже она на самом деле понимала, что будущего нет. — Ну, что, малой. Твой японский не звучит так, будто ты здесь давно, — продолжает Юнги, снова подкладывая руки под голову, явно готовясь слушать: — Расскажешь, как сам оказался во всем этом аду? «Не придется с ним общаться», как же. Чонгук смотрит на него и тяжело сглатывает. Хочет он или нет, а японский сейчас придется потренировать. Потому что Юнги старше. Потому что Чонгук боится его. Чонгук делает глубокий вдох и начинает рассказ. И только в этот момент сам понимает, что ему, действительно, есть что рассказать.