avalanches

Оказывается, Юнги родом из Нагои — большого города на берегу Тихого океана. Расположен он сравнительно близко к Токио, а потому для Юнги в свое время не было проблемой ездить из столицы к родителям во времена учебы и первых попыток построить военную карьеру. Судя по тому, как он о них рассказывает, особой привязанности к роду у него нет — прослеживается уважение, но не заинтересованность. И теперь он застрял здесь, на самом юге — дальше разве что Окинава. На юге, куда надо бы приезжать для отдыха, а не попадать с поля боя. Чонгуку нравится слушать, а Юнги нравится говорить. Что еще нужно? Порой Чонгук удивляется сам себе: он никогда в жизни не молчал так много в разговорах. Теперь же кажется, что сказать ему и нечего, будто мыслей нет в голове. Что тут скажешь? Он — ребенок ребенком, а Юнги много видел и вообще капитан — уж ему-то есть, что рассказать. И он рассказывает, а иногда пространно отвечает на уточняющие вопросы. Слушая его, Чонгук порой записывает — что-то по строению корабля или из японской политики, а иногда просто забавные фразы или выражения. Постепенно оказывается, что от такого близкого, почти полностью неформального общения с японцем, у него улучшается произношение и словарный запас — в общем, одни плюсы. Порой они позволяют себе вольности и говорят так легко, будто чинов и иерархий больше не существует, а значит, не существует и субординации. В каком-то смысле Чонгук даже рад, что попал в этот госпиталь и встретил Чимина — разве кто-то из японских подданных вообще обратил бы на него внимание при каком-то другом раскладе? Не это ли называется судьбой? Впрочем, теперь мало понятно, что чем называется — с ранения вся жизнь встала с ног на голову, а то, что казалось одним, кажется теперь другим. И Чонгук слушает внимательно, и записывает, да порой так, будто собирается сдавать у Юнги экзамен по устройству эсминца. О себе он рассказывает немного, да и правду — процентов на двадцать. Говорит, что принадлежит к роду беднеющих провинциальных дворян и что звезд с неба не хватает. Ощущение, что в ином случае его тут же отправят домой или куда-то, где ему положено быть по статусу, а Чонгук не хочет никуда — впервые он получает то, что заслуживает, а не то, что предопределили для него родители. Впервые он не прикрывается состоятельностью сословия, что является вторым по богатству во всей империи, и это так освобождает, будто он становится самым простым, самым обычным, и нет больше ни ожиданий, ни разочарований — даже потенциальных. Он может раз за разом повторять себе, что каждому необходимо пройти собственный путь, только чтобы не принимать на себя ту ответственность, что идет вместе с фамилией видного семейства. Постепенно проходит мягкая зима — Чонгук никогда еще не видел, чтобы она была такой теплой — и оба они идут на поправку. Может быть, и новая дружба тому способствует — всегда проще справляться, когда вокруг друзья или близкие. Зимой, тем не менее, в госпитале бывает холодно. Так что когда дни начинают удлиняться, а солнце — подниматься выше, Чонгук радуется, как в детстве. Весной природа оживает, и все вокруг становится интересным, и появляется непонятная надежда, будто все теперь будет в порядке. Или, по крайней мере, лучше, чем было до этого. Чонгук много рисует, чаще всего Юнги, и тот в шутку или нет говорит, что поручит Чонгуку написать его портрет, когда он, Мин Юнги, станет генералом или хотя бы каким-то наместником где-нибудь, где непременно надо будет отстаивать интересы Империи. Юнги любит Японскую Империю той верой и правдой, какой любят ее последователи бушидо и настоящие военные фанатики. Он понимает ее идеологию и поддерживает ее. Честь, правда и порядок — вот его неписаные истины. Чем больше он выздоравливает, тем увереннее говорит, и тем больше Чонгук попадает под влияние. Чимин, судя по всему, уже менее подвержен шарму капитана — они ведь уже не первый год знакомы. Иногда он даже подшучивает над его идеалистическими представлениями о мире, внезапно оказываясь поблизости — он утверждает, что Юнги словно сошел со страниц европейских романов и что английские дамы были бы от него без ума — что он зря теряет время в этом захолустье и должен был бы уже отбыть в Токио, где их можно встретить. Юнги на это только хмыкает снисходительно и продолжает вещать о законах и принципах — о том, как вообще мир устроен. Сразу видно, что он читал множество книг. О паре Чонгук осведомляется, чтобы записать в свою книжечку. Приходит весна, и они оба начинают выбираться на улицу — теперь и ранение Юнги позволяет. Иногда они берут с собой книги и читают, а иногда Чонгук робко учит старшего товарища рисовать, будто сам в этом что-то смыслит. Рисование — блажь, и, как в случае с любой блажью, остается только следовать. Но Юнги это видит иначе, и ему очень быстро надоедает — бумага и карандаши возвращаются Чонгуку, не успев сточиться. Юнги не идеален, отнюдь, но с ним Чонгуку лучше, чем самому — одиночество становится совершенно нестерпимо, и оставаясь наедине с собой, Чонгук начинает думать о доме и о Тэхене, а еще о том, как невыносимо жаль самого себя. О том, как беспощадно время и пространство и о том, что именно ему, а не кому-то другому, выпал этот жребий. Больше не хватает сил думать, что кому-то тяжелее, чем ему. Ему тяжелее всех на свете, и никого больше не существует, и вещи, от которых бывало, больно раньше, дома, теперь кажутся просто смешными, потому что теперь поверх его сердца настоящий военный шрам. Раньше он думал, что может умереть от чувств, но теперь знает наверняка — умирают люди от пуль, а не от какой-то там несчастной любви. В начале он старается не завидовать Юнги и Чимину, что по-разному, но все-таки ассимилировались в Японии, невзирая на то, что у них троих схожие корни. Но потом и это становится обыкновенным фоном их общения. Чонгук все понимает: они там, где должны быть, и он там, где полагается. Но что-то внутри колет и давит. Начинает казаться, что пора уже чего-то достигать в жизни, становиться кем-то, чем-то. Но все вокруг лучше, и это угнетает, будто сам он только и делает, что стоит на месте. В этой бесконечной жалости к себе Чонгук не замечает, как сильно изменился за последние месяцы — почти за год. Не понимает, как много прошел уже, чтобы стать «кем-то». Он слишком юн и слишком неопытен, чтобы понимать: механизм запущен, и откат уже не удастся. — И что же, Чонгук, — Юнги вдруг обращается к нему, когда они в очередной раз сидят на улице, глядя на цветущие деревья. — Что ты можешь рассказать о своей семье? Чем они занимаются? Воевали когда-нибудь? Волосы Юнги убраны в хвост, и Чонгук невольно заглядывается на них: традиционные длинные волосы все еще встречаются в обществе, но военные предпочитают короткие прически. Капитан вообще склонен придерживаться традиций: только-только оправившись, он первым делом поменял унылую больничную одежду на удобное домашнее кимоно, в котором гораздо приятнее любоваться природой. Из-за цветения сакуры все вокруг кажется особенно красивым, и Юнги — не исключение. — О моей семье? — переспрашивает Чонгук, не очень понимая. — Да так, ничего особенного… Но отец происходит из рода военных, так что на это всегда делался упор. — Из рода военных? И он до сих пор на службе? — снова интересуется Юнги задумчиво. — Да, но теперь больше на гражданской… Ему повезло, в его жизни не было больших войн. — «Повезло»? — переспрашивает Юнги, будто желая удостовериться — иногда Чонгук произносит неправильно, и смысл всего предложения выходит совсем другим. — Да, повезло, ему не приходилось рисковать жизнью, — кивает Чонгук. Юнги смотрит на него так, будто сморозил Чонгук совершеннейшую глупость, а потом вздыхает и говорит: — Это очень глупо — так смотреть на вещи. Глупо и трусливо. — Что ты имеешь в виду? — Мирные времена расслабляют и портят даже лучших воинов, — объясняет Юнги устало. — Времена потрясений даны нам, чтобы мы могли двигаться вперед и становится лучше — честнее и внимательнее к близким, строже к себе. Мирные времена не заставляют нас улучшать свою жизнь и жизнь окружающих. Да и зачем это делать, если все и так есть? — Ну, если так уж, то свой нынешний пост он заслужил во флоте, — говорит Чонгук. — Не то, чтобы все досталось ему так уж легко. — И это он сказал тебе идти добровольцем? — уточняет Юнги. — Нет. Я сам пошел, без его ведома. — Хорошо, уже лучше, — говорит Юнги и отворачивается, смотрит на деревья напротив. Чонгук думает о его словах, пытаясь уместить их в голове. — То есть, ты хочешь сказать, что война — это хорошо? — наконец спрашивает он, смотря на Юнги. — И хорошо, и плохо, — отвечает тот медленно. — Как и все на свете. Любое «хорошее» несет в себе разрушение для кого-то или чего-то, а любое «плохое» несет в себе скрытые возможности. Главное — увидеть эти возможности. И использовать их себе во благо. Тогда ты превзойдешь себя и подвинешься на новую ступень. Это совсем не так легко в мирное время, потому что у тебя есть выбор. — Выбор ничего не делать? — Именно, — говорит Юнги. — В тяжелое время у тебя нет выбора. Ты должен пойти и победить всех, сделать из себя что-то новое, чем ты еще не являешься. И, чтобы победить всех, ты в первую очередь должен победить самого себя. Ты либо делаешь это, либо умираешь. — «Победить себя»? — переспрашивает Чонгук. Иногда разговаривать с Юнги бывает очень тяжело. — Я не понимаю… — Разве? — усмехается Юнги, снова поворачивая к нему голову. — Тогда что ты тут делаешь с дырой от пули в груди? Плывешь по течению? — и, явно замечая, что Чонгук перегружен, раскладывает по полочкам: — Ты — кореец, а значит, никто не призывал тебя в армию против твоей воли. И родители не выпихивали тебя из дома, чтобы ты стал кем-то за его пределами. О, нет, это было твое решение — твое, и больше ничье. И тогда возникает вопрос, — он щурится, как довольный лис. — Что ты тут делаешь, Чон Чонгук? Чонгук молчит, но потом все же собирается с нестройными мыслями: — Похоже, что я ищу что-то, — он думает, как сказать это правильно: — Жду, что опыт принесет мне уверенность и наконец сделает меня таким, как все. — Не хочу тебя расстраивать, но на «таком, как все» ты поставил крест в то мгновение, когда решил податься в армию, — хмыкает Юнги. — Люди не идут на верную смерть просто так. Чаще всего их положение в обществе настолько отчаянное, что это — последняя надежда что-то изменить. Поэтому они идут целыми кораблями и все погибают, как один. Потому что живут и думают тоже как один. Но ты… Скажи, неужели все было настолько тяжело в родительском доме, что ты отправился на чужую войну спасать чужую страну от чужих проблем? Что вообще может заставить молодого человека — а ты молод, даже слишком молод… Сколько тебе? — Девятнадцать. — Что может заставить молодого человека девятнадцати лет бросить все и отправиться туда, откуда можно не вернуться? Потому что, знаешь, шанс не вернуться гораздо выше, чем шанс вернуться. — Я знаю, — говорит Чонгук, опуская глаза. — Так что же это было? — не унимается Юнги, и Чонгук говорит: — Желание измениться, — обстоятельства этого решения были настолько спонтанными, что Чонгуку даже сложно все это теперь вспоминать. Он понимает, к чему клонит Юнги. Хочет показать ему, что он герой. Вот только Чонгук — не герой. Принимая такое решение, он просто бежал от проблем, думая, что война — это как волшебный фрукт: откусил, и вот, ты новый человек, благородный и уважаемый. Пространство между «до» и «после» было не представить, так что Чонгук и не представлял. — Желание измениться? — повторяет Юнги. — Это ведь желание стать лучше, да? Мудрее? Уже чувствуешь изменения? — Кажется, от всего этого я только стал грустнее, — говорит Чонгук. — Значит, ты на верном пути. Боль — самый надежный проводник. Они сидят так еще некоторое время, и в конце концов Чонгук заключает: — Да, кажется, я понимаю. Я, действительно, стал серьезным и осторожным. А еще молчаливым. Думаю, теперь я гораздо больше анализирую то, что происходит. — И все это — заслуга большого потрясения в жизни. Ты бы никогда не пришел к этому самостоятельно — это бы просто не нужно было. От всего этого разговора Чонгуку становится не по себе: он погружается в невеселые размышления о прошлом и о будущем, о семье и о Тэхене. Вспоминает, что давно не писал, а потом — что и от Тэхена давно не было ответного письма. Чонгук больше не думает о надежности чувств и правдивости намерений — он только надеется, что с Тэхеном все хорошо. Если военный опыт чему-то его и научил, так это способности не загоняться по пустякам. Жизнь коротка для такого. Иногда — слишком коротка. Побывав на волосок от смерти, Чонгук теперь очень хорошо это понимает. — Значит, флот, — снова говорит Юнги задумчиво. — И что же, отец обучал тебя военному делу? — Сам — нет, у меня всегда были учителя, — отвечает Чонгук. — С отцом мы никогда не были близки. — Видимо, хорошие учителя, — Юнги усмехается. — У тебя очень хороший японский. Если во всем остальном ты так же хорош, в Токио будешь нарасхват. Сейчас даже иностранец может быстро продвинуться по службе. Это как раз те возможности, о которых я говорил. — Не уверен, что хочу быть нарасхват, — признается Чонгук. — Я побывал в одном сражении, но уже чувствую, что с меня достаточно. — Но зато в каком сражении! — восклицает Юнги. — Это тебе не какая-то левая стычка на границе. Осада была одним из ключевых моментов войны. Вот увидишь, об этом детям будут рассказывать на уроках истории. «Была» — потому что Порт-Артур пал еще зимой. Этому радовались так сильно, что даже в госпитале настроения пошли оптимистичные. Чонгук себя из-за этого чувствовал странно: вроде, имеешь к нему отношение, а вроде и нет — только в статистике убитых-раненых добавляешь единичку. — Эта война — война на море. Пехота в Маньчжурии — исключение по необходимости. Тебе нравятся корабли? — снова интересуется Юнги. В самом деле, он все продолжает и продолжает спрашивать, будто Чонгук — носитель какой-то важной информации. Это совсем не по-японски, но Юнги вообще во многом придерживается скорее английских порядков — он молод и долго жил в Токио, где приезжих англичан больше всего. Вон, даже на «ты» они перешли чуть ли не в первом разговоре! — Да, я очень люблю их, — отвечает Чонгук. — Но у нас даже в столице все старое — до войны я только слышал о том, как далеко ушел японский флот. Нам до такого расти и расти. Только уехав из своей страны я понял, насколько отстаем мы от передовых держав. И если это — Япония, то что же делается в Англии и Германии? Куда движется человечество? — Куда угодно, но только не к миру во всем мире. Скорость, с какой наращивается военная мощь, говорит о том, что нас ждет очень много военных потрясений. Воевать становится все легче и легче — все больше теперь делают машины. Думаю, нам с тобой надо подготовиться, — Юнги замолкает, и повисает тяжелая тишина. Но Чонгук ждет продолжения, и Юнги говорит, тщательно подбирая слова: — Я думаю, эта наша маленькая передряга — только начало чего-то очень большого. Если Япония выиграет войну, то настанет конец миру, который мы знали, и силы перераспределятся не только в регионе — возможно, что и во всем мире. Судя по тому, что я слышу о настроениях наверху. — Почему ты так думаешь? — Почему? — Юнги улыбается. — Представляешь себе, чтобы маленькая островная страна, только-только отошедшая от рисовых плантаций, победила огромную державу? Одну из передовых? Что это может говорить о мире? — Оу… — только и отвечает Чонгук, задумавшись. Он даже завидует немного этой способности Юнги видеть общую картину. Но тут же напоминает себе о тех знаниях и опыте, что Юнги собрал за одни только годы службы. А ведь до этого был и университет! — Так, корабли тебе нравятся… — Юнги возвращается к прежнему итогу. — Нравятся, да, но к чему все эти расспросы? — не понимает Чонгук. На это Юнги не отвечает. Только поворачивает к нему голову, оглядывает недоумевающее лицо и снова расплывается в улыбке — улыбке, определенно что-то значащей, но Чонгук не может понять, что именно. Только смотрит и ничего не может понять. В таких разговорах проходят их будни. Иногда к ним на улицу выбирается Чимин, измученный тяжелой работой — ненадолго, потому что график не позволяет. Он — очень хороший врач и к тому же слишком отзывчивый, а таким и в мирное время прохода не дают. Из-за этого Чимин работает на износ и часто жертвует часами свободного времени ради других. У него много работы, но он рассказывает только о том, что происходит в обществе и на фронтах. Юнги получает и отправляет письма, а Чимин общается с коллегами и многое рассказывает Чонгуку, так что у того складывается понимание ситуации. Чимин им обоим рассказывает. В моменты, когда он приходит, Юнги становится молчаливым — он толком себя не проявляет, и разговаривают в основном Чимин с Чонгуком — Юнги только поддакивает иногда. Или же не соглашается с чем-то и лаконично объясняет, в чем дело. Он не любит проявлять себя в компании, и если бы они не общались наедине, Чонгук бы думал, что он всегда такой. Чонгук знает, что дело не в Чимине — нет, наедине с ним Юнги очень даже разговорчив. Это Чонгук знает от того, что порой подслушивает их разговоры — чаще, сидя под окном, но частенько и стоя под дверью. Иногда вечерами Юнги захаживает в кабинет к врачу, и там они болтают, пьют настрого запрещенное для больных сакэ да смеются. А иногда надолго замолкают, и тогда становится скучно, и так и тянет вернуться в палату. Чонгук не хочет лезть не в свое дело — просто так получается разузнать больше информации, чем от каждого отдельно. Сначала он ломается, но потом это становится привычным делом — адреналин всякий раз зашкаливает, но его ни разу не ловят. Даже редкие медсестры, проходящие мимо, не подозревают. И вот, однажды, стоя вечером у двери, Чонгук слышит что-то занимательное: — И когда ты получил его? — голос Чимина звучит напряженно, и кто-то выхаживает круги по комнате. — Сегодня утром, — спокойно отвечает Юнги, и Чонгук понимает, что шаги принадлежат Чимину — Юнги, вероятно, сидит у стола, ведь голос звучит тихо. — И ты говоришь это мне только сейчас? — шаги останавливаются. — Да, а что? Нестись и отвлекать тебя от работы? — будто не понимая причин такой реакции, интересуется Юнги. — Да, отвлекать! Отвлекать, если что-то такое происходит, — недовольно говорит Чимин, и Чонгук уже сгорает от любопытства. Он никогда не слышал, чтобы Чимин звучал так, будто кто-то разрушил все его планы — он вообще не знал его с этой стороны. — «Что-то такое»? — уточняет Юнги. — Письмо из главного штаба, — выплевывает Чимин. — Ты приносишь мне его вот так, будто это ничего не значит. — Ну, это, действительно, ничего не значит, — Чонгук представляет, как Юнги пожимает плечами. — Значит, что ты можешь умереть, — говорит Чимин серьезно. — Что ж, такая судьба. Они оба замолкают, и Чонгук так и видит, как Чимин злится и буравит Юнги взглядом. — Это очень здорово, что тебе вернут корабль, — говорит Чимин. — Была вероятность, что этого не будет… Но в бой? Через полтора месяца? Ты не готов. Тебе нужно оставаться в госпитале… — Док, я здесь уже так долго, что забыл, что у меня болело, — перебивает его Юнги. — Я… Мы с мелким просиживаем тут штаны, и ты это знаешь. Дело не в болезни. — Я мог бы продержать тебя в тылу еще несколько месяцев, — Чимин говорит тише, но с той же злобой в голосе. — А там бы и война подошла к концу. — Войны ведутся не для того, чтобы отсиживаться в тылу, — отрезает Юнги. — Те, кто их ведут, там и отсиживаются, — парирует Чимин. — Тот, кто отворачивается от ответственности, не может называться самураем. И тогда происходит неожиданное: Чонгук не успевает убраться с дороги, и резко выходящий из-за выдвижной двери Мин Юнги врезается в него на полном ходу. Эффект его последних слов от этого несколько блекнет, а у Чонгука пол уходит из-под ног. Все. До свидания. — Мелкий, — тут же обращается к нему Юнги безэмоционально. — То, что ты говорил о своем происхождении — правда? — Да, — тут же отвечает Чонгук. Правда отчасти. Но это Юнги знать не обязательно. Он пока не трясется, но уже близко к тому. Разговор закончился так быстро, что Чонгук до сих пор не понимает, что происходит. Юнги берет его за руку — нижнюю часть плеча — и ведет за собой. Дверь за ними громко закрывается, и на мгновение Чонгуку становится стыдно перед Чимином. Через несколько метров они останавливаются, и Юнги со всей серьезностью разворачивается к нему. Вместо ожидаемого нагоняя раздается: — Я возвращаюсь на фронт, Чонгук, — Юнги смотрит прямо на него, и Чонгук не может отвести взгляд от напряжения. — И я хочу, чтобы ты отправился со мной. Чонгук выпучивает глаза от удивления, не веря своим ушам: Мин Юнги, капитан эсминца, зовет его с собой? Что же это, родная кровь заиграла? Или жалость? Или альтруизм? Чонгук тут же возвращает себя на место: это война, и в команду набирают лучших. Жалость не имеет значения, если речь о выживании. — Ты — очень умный парень из образованной семьи, а нам такие нужны. Мне постоянно напоминают, что я — не японец, а потому я понимаю, как это — чувствовать себя чужим. Я знаю, что тебе нужна помощь. Мне же в команде пригодится достойный человек. — В команде? — тупо переспрашивает Чонгук. То есть, в его собственной команде. В команде эсминца. Во флоте. Слишком круто, чтобы быть правдой. И тогда, Юнги, кажется, решает совсем его добить: — Пройдешь курс подготовки в качестве моряка, но в первое сражение выйдешь уже со статусом мичмана. Если не провалишься в обучении. — Но ведь… — Чонгук тормозит, не веря происходящему. — Вот так до младшего лейтенанта… — У тебя опыт и образование, — говорит Юнги. — Выше не получится, потому что нет опыта во флоте. Но это поправимо. — Это неважно, — Чонгук кое-как приходит в себя. — Я буду рад служить под твоим началом, — говорит он, думая параллельно, что до Юнги и представить себе не мог человеческого отношения со стороны военных. И если возвращаться на фронт нужно в любом случае, лучше, чем Юнги, варианта нет и не будет. Интересно иметь влиятельных друзей. После своего первого фронтового опыта он согласен служить на начальных позициях, хоть собакой — все равно, как. Главное, что с тем, для кого он — не пушечное мясо. Выбираясь из размышлений, Чонгук все-таки недоумевает: — Но почему именно я? — Ищи преданного вассала среди почтительных, — отвечает Юнги загадочно и улыбается. — При хорошей службе со своими данными ты быстро дойдешь и до младшего офицера. Быстро, потому что мы живем в военное время. Главное — не умереть ненароком. — Да, не умирать — это то, что я теперь люблю делать больше всего. — Твое новое хобби, — хмыкает Юнги и поворачивается, чтобы уйти. — То есть, ты не злишься, что я подслушивал? — удивляется наконец Чонгук, удивленно глядя на него. — Мы с Чимином давно поняли это по траве под окном. Да и медсестры тебя видели, — Юнги хлопает его по плечу прежде, чем отправиться в палату. — И теперь я для тебя капитан, так что «вы» придется вернуть. — Есть, сэр, — отвечает Чонгук послушно. Он еще какое-то время стоит, как вкопанный посреди коридора. Мичман? Разве это возможно? Он, Чонгук, скоро станет настоящим лейтенантом? Это все не так просто уложить в голове. Он ничего из себя не представляет — да и был-то в одном сражении. Но, очевидно, Юнги хочет, чтобы он был в команде. И этому не воспротивиться, даже если бы к тому были объективные причины. Решено — сделано. Чимину все это не нравится, но он ничего больше не говорит — по крайней мере, когда они втроем. И за подслушивание тоже не прилетает, за что Чонгук благодарен. Без дальнейших увещеваний Чимин выписывает обоих. Это редкий случай, когда выписывают абсолютно здоровых, а не чуть-чуть подлеченных. Чонгук снова отмечает необходимость связей в жизни — ведь именно из-за них он теперь едет с капитаном второго ранга из предместного госпиталя в центр Нагасаки вместо того, чтобы отправиться на очередной крейсер, отплывающий в направлении «смерть». — До сражения еще месяц, и мы используем его, чтобы немного войти в курс дела, — объясняет Юнги, когда они добираются до новой штаб-квартиры на ближайший месяц. — Твои обязанности как мичмана — служить связующим звеном между капитаном и командой, так что, прямо говоря, теперь ты — мальчик на побегушках. Делаешь все, что я тебе поручаю — в основном то, на что у меня просто нет времени. — Есть, сэр! — бойко говорит Чонгук. Очень быстро это становится основной фразой его лексикона. «То, на что у Мин Юнги нет времени» — это бесконечная бюрократия и ответы на письма, а еще множество мелких поручений по всему городу. Но, надо признать, город — что надо. Не Токио и не Киото, но тоже хорошо и мало похоже на города родины. Чонгуку нравится гулять по нему, пусть и в одиночестве. Да и живут они в центре — на красоту не насмотреться. Чонгук живет вместе с Юнги и работает с ним в одном кабинете, в начале сопровождает Юнги по городским делам, но постепенно начинает все делать самостоятельно. Чонгук получает новенькую темно-синюю форму, и она гораздо удобнее формы пехотинцев, так что и бегать в ней с одного конца города на другой значительно приятнее. Об эффекте плацебо книжек еще не написано, так что Чонгук не мог их читать. Он очень рад, что в детстве много занимался письмом — даже японские иероглифы получается хорошо, эстетично. И он, похоже, справляется — все делает в сроки, хотя заданий так много, что можно утонуть с головой. Первый секрет успеха — сразу все записывать, как только Юнги дает указание. Второй секрет успеха — параноидально проверять письма, поступающие к человеку, который дает тебе крышу над головой, потому что иначе… Иначе можно попасть в неприятную ситуацию. В тот день подходит к концу третья неделя службы Чонгука у Мин Юнги, и все обязанности уже кажутся заученными. Он даже встречался один раз с командой! Не со всем экипажем, конечно, но со многими. И сегодня вечером, всего через час, они должны встретиться снова — ведь до настоящего выхода в море остается неделя. Чонгуку кажется, что вот он — рай на земле, что он обязательно приживется, что теперь все будет только лучше и лучше. Так он однажды возвращается домой, не подозревая, что произойти может все, что угодно. — Что это, мать твою? — это оказывается первым, что бросает в Чонгука Юнги, когда тот заходит в кабинет. Второе — листы бумаги, сложенные вместе. Ловя их через большой письменный стол и прижимая к кителю, Чонгук понимает, что это не просто бумага, но письмо и конверт — поэтому так хорошо прилетает. Письмо вскрыто, и Чонгук думает, что допустил ошибку в работе и кто-то написал жалобу в ответ, но потом замечает корейские буквы, и сердце уходит в пятки. Письмо от Тэхена. Письмо вскрыто. Почему письмо вскрыто? И что в письме? — Это письмо адресовано мне, — ледяным голосом говорит Чонгук, смотря на Юнги в упор. — Почему вы его открыли? — Письмо передал один из кораблей, пришедших в Нагасаки — консул по ошибке передал его другому капитану. Так что я получил его, как капитан твоей команды, — отвечает Юнги. — Почему вы его открыли? — Чонгук смотрит на него, не моргая. Он не может пошевелиться — шевелятся только губы. Судя по тому, как Юнги его встретил, Тэхен написал что-то такое, за что Чонгука отправят под трибунал. Отличный получился карьерный рост. Недолгий, правда. — Мне стало интересно, почему тебе пишет кто-то под фамилией «Ким», — просто отвечает Юнги. — Что не так с фамилией? — хмурится Чонгук. Он напряжен, загнан в угол. И ему должно быть страшно, но вместо этого он чувствует только прилив силы — готовность драться. Проскакивает жуткая мысль: если никто, кроме Юнги, об этом не знает, то достаточно просто избавиться от Юнги. Действительно, делов-то… — Это фамилия семьи корейских дипломатов в Англии, — говорит Юнги. — Мне стало интересно, что у тебя может быть общего с такой семьей. — Эта фамилия встречается часто, — отрезает Чонгук. — Может быть. Я редко слышу корейские фамилии, но эту — постоянно. — Это ничего не значит, — говорит зачем-то Чонгук. — Интуиция подсказала мне открыть конверт, — говорит Юнги. — И отчасти я жалею об этом. Я не должен был нарушать тайну переписки. Но отчасти… — он многозначительно смотрит на Чонгука. — Я рад. Потому что если бы его вот так открыл кто-то другой, c тобой бы сейчас особо не церемонились. Любой отдал бы приказ об аресте, тебя бы отдали под суд. Так что твоему… Твоему другу, — ненужный акцент на слове. — Нужно осторожнее подбирать слова. Такие вещи нельзя писать в письмах, вот и все. Все, что ты пишешь, может быть использовано против тебя. Так же и с тем, что пишут тебе. И попробуй потом отвертеться. — То есть, вы не будете меня арестовывать и отдавать под суд? — удивляется Чонгук. Ему не надо читать письмо, чтобы понимать, о какого рода словах может идти речь. — Нет, не буду, — говорит Юнги. — Потому что ты мой друг. Но ты должен понимать, что этим я нарушаю закон. — Я понимаю, — Чонгук тяжело сглатывает. — И я вам признателен. — Отлично, — Юнги медленно кивает. — Но вот, я был прав, так ведь? Этот молодой человек из семьи Ким. Из той самой семьи, верно? — Тот самый молодой человек из той самой семьи, — соглашается Чонгук. Он мог бы соврать, но не делает этого — после того, что Юнги только что сделал для него, у него попросту нет права больше врать. — Это было очевидно, — усмехается Юнги. — Учитывая, что и ты не из беднеющего дворянского рода, — и, в ответ на безмолвный вопрос в глазах Чонгука, поясняет: — Чимин навел о тебе справки, когда ты только поступил, и написал твоим родителям, что ты в безопасности. — И они ответили? — Насколько я знаю, нет, — Юнги чешет затылок. — Но можешь уточнить. — Но почему ты… — задумывается Чонгук. — Вы. — Почему вы взяли меня в команду, зная, что я недоговариваю правду? — Чонгук снова не понимает. — Зная правду, интересуешься не столько моральной стороной лжи, сколько ее причинами, — говорит Юнги. — Теперь же все это становится еще интереснее. — Странно, в других вопросах вы очень строги, но здесь… Какие-то гибкие моральные принципы получаются. — Хорошо, что я не монах, — Юнги пожимает плечами и садится за стол. — У самого низкого проступка, вроде лжи, всегда есть причина, — говорит он. — И мне интересно узнать причину твоего. От того, как прямо Юнги говорит об этом, Чонгуку становится не по себе. Он соврал не со зла — привык, что так безопаснее. По сравнению с остальными военными он — мальчишка без опыта и навыков. Лучше лишний раз не выделяться. Он опускается на стул напротив капитана и рассказывает все это ему, а потом переходит к части с принятием решения — к той части, когда он думал, что нужно всего себя переделать. Рассказывая это, он не вдается в детали, но делает акцент на чувстве вины и раскаянии за то, какой он есть — может, так Юнги лучше поймет и не станет осуждать его? — Да уж, эмоционально, — заключает Юнги, когда Чонгук заканчивает рассказ. — Но, похоже, он тебе действительно нравится. На этом Чонгук краснеет, как помидор — кровь так и приливает к лицу, и он понимает, что никогда раньше ни с кем не мог обсудить это, кроме Тэхена. Он нес эти чувства чутко, как страшную тайну, а теперь говорит о них, да еще и со своим начальником! Что происходит с этим миром? — Да, он… — Чонгук осекается, думая, какое слово может описать Тэхена. Но достаточно выразительных слов в японском не находится. — Он очень хороший. — Это главное, — говорит Юнги, смотря на него. — И вы не станете осуждать меня?.. — Это не мое дело. Они молчат, смотря друг на друга, и Чонгук не может поверить, что Юнги вот так закроет на это глаза. Неужели за это короткое время они стали настолько хорошими друзьями? — Мое дело — то, что тебе нужно отдохнуть, — Юнги поднимается, обходит стол и останавливается около Чонгука. — От этого напрямую зависит успех всей команды. Чонгук покорно кивает, но в размышлениях своих после такого рассказа уносится уже так далеко от квартиры и Нагасаки — туда, далеко, в столицу, где Тэхен одиноко сидит дома в окружении своих книжек. Хрупкий и слишком бледный. Воспоминания о собственном доме начинают расслаиваться на детали, так что дом Тэхена вспоминается очень неточно. Из точного Чонгук помнит только маленькую оранжерею, где они целовались до потери чувствительности — долго, мучительно. Чонгук помнит краснеющие губы и мольбу в чужих глазах, а еще ладони, что ненасытно шарили по телу. Он вспоминает, почему так долго запрещал себе вспоминать — от этого совершенно выкидывает из реальности. От этого становится больно и трепетно. И хотя после того, как узнал Юнги, это все снова кажется постыдным, одна только мысль о последних днях дома убеждает Чонгука в нормальности происходящего. Это слишком приятно, чтобы не быть нормальным. Чонгук бездумно следует за Юнги, которого тоже на разговор не тянет — он вообще не склонен к пустой болтовне, а это в людях всегда радует. Они приходят в незнакомое заведение, которое оказывается публичным домом — таких стало особенно много в конце прошлого века, когда города Японии стали все больше открываться иностранцам и профессия юдзё, куртизанки, стала набирать популярность. Чонгук как рафинированный сынок богатых родителей только-только начинает путешествие под названием «Я познаю мир», а потому цель подобного визита становится понятна не сразу. Только потом, когда молодая красавица под улюлюканья команды забирает его, опьяневшего от сакэ, на второй этаж, когда она закрывает дверь и начинает раздевать его, он начинает понимать, что что-то тут не так. Он вяло отнекивается, и когда она спрашивает, в чем дело, тут же рассказывает о своей несчастной любви — во второй раз за день. Он ужасно пьян, но не забывает называть Тэхена «возлюбленной», и девушка проявляет необыкновенную чуткость, расспрашивая подробнее. Это не входит в ее обязанности, но она успокаивает Чонгука и, покрывая поцелуями его веки и скулы, шепчет, что он обязательно вернется домой и снова встретит «ту свою единственную», и тогда они будут любить друг друга, и наслаждаться друг другом так, как могут только влюбленные. Она старше, но это совсем не странно — почти каждый, кого Чонгук встречает, старше. Она хороша — маленькая и тонкая, прекрасно ухоженная, но вот, незадача: Чонгуку совсем не до этого. И обнаженное женское тело не вызывает любопытства — он занят мыслями о Тэхене. — Я… Я не хочу целовать кого-то, кроме Тэ-Тэ, — бормочет он в ответ на первый поцелуй в губы. — Тогда закрой глаза и представляй, что я — Тэ-Тэ, — девушка опускает ладонь на его веки и целует снова, и оказывается, что это совсем не сложно — у нее мягкие и отзывчивые губы. Чонгук вспоминает губы Тэхена и сдавленно стонет то ли от радости, то ли от тоски. Первая любовь жестока. Особенно, если она взаимна. Чонгук следует указанию и представляет Тэхена, и его быстро утягивает куда-то вниз, где он еще не был — он видел смерть, но не видел настоящего наслаждения жизнью. И вот он уже сам целует, и сам сжимает в руках, и сам укладывает ее так, как уложил бы Тэхена — как уложит, когда будет дома. И в этот момент первого падения вещи наконец обретают очертания, а само существование — непреходящий смысл. И в эти мгновения Тэхен становится единственным, о ком Чонгук думает. Единственным, о ком он может думать. Чонгук забывается окончательно. И кажется, сейчас это самое правильное, что можно сделать.