avalanches

После того дня все меняется. Чонгук будто находит себя в происходящем — наконец определяется с отношением к ситуации. Он решает больше не присутствовать на казнях, причин которых не понимает. Он решает делать свою работу, но не участвовать в бессмысленном осуждении. Он решает не фамильярничать больше с Юнги, но отстаивать свое мнение, даже если это подпортит их отношения. И, удивительно, как раз с этого момента, с этой перемены, они будто становятся ближе — Чонгук побеждает страх перед капитаном, и это наконец по-настоящему открывает их друг другу. В тот же момент, после разговора с Тэхеном, Чонгук решает, что станет незаменимым человеком для Юнги и императора Японии — будет работать больше нормы, будет стараться и проявлять инициативу, чтобы удержать и укрепить местечко под солнцем. Что угодно, кроме уничтожения собственной нации. Надо отдать должное: как люди, стоящие у власти, они-таки занимаются чем-то помимо репрессий. Иногда. Он говорит себе, что в наступающие времена особенно важно быть полезным — таким, чтобы тебя не трогали. Эта установка помогает не сойти с ума от неопределенности будущего. Рационализирую — значит, существую. Эффективная работа — вообще самый легкий способ борьбы с тревожностью. Надо лишь загрузить себя до той степени, когда на волнение не остается ни сил, ни времени, ни воображения. Так Чонгук и поступает: этому нехитрому приему он научился давно. Просто загрузить себя до того, что не можешь фокусироваться ни на чем другом. Сомнительная стратегия копинга. Но в двадцатом веке бывали и похуже. Конец того лета они проводят между квартирой и поместьем семьи Ким. Поместье давно уже стало чем-то вроде загородного дома для них обоих: их там знают с детства, а после отъезда достопочтенной четы остается только присматривать за домом, никакой хозяйской функции больше не существует. Нужно только приезжать иногда и осведомляться, как идут дела, да ситуационно решать проблемы. Одна вот незадача омрачает визиты обоих: все в этом доме так и кричит, напоминает о детстве — том детстве, когда все решали родители, и можно было вообще не беспокоиться. И если бы они жили там постоянно, то это было бы проще — люди очень быстро привыкают к пространству, в котором живут. Но нет, они наведываются лишь изредка, иногда оставаясь на выходные. Так однажды, поздним августовским днем, они не прячутся от внезапно нахлынувшей страсти — слуги все равно редко появляются в доме — и Чонгук раскладывает Тэхена прямо на столе в гостиной, и это пошло, похабно, ни в какие рамки, ведь они сами столько раз за этим же столом сидели, и Чонгук, еще будучи маленьким, поражался этому столу и тому, насколько он «европейский» и не похожий ни на один обеденный стол в стране. Он до странного отчетливо вспоминает это, вбиваясь в Тэхена и глядя на древесину под его разметавшимися волосами, а потом, переводя взгляд на него самого, вспоминает еще кое-что: сидя за этим столом, он его впервые увидел. Его, который теперь так эротично запрокидывает голову, оголяя смуглую шею; который подмахивает бедрами, подстраиваясь под ритм, так и прося, нуждаясь, не скрывая себя. И Чонгук подкладывает одну ладонь под его поясницу, другую — под шею, чтобы стать еще ближе и поцеловать крепко и глубоко, так, как они часто целуются, не в силах сдерживаться друг с другом. Чонгук невольно задается вопросом: вот она какая — настоящая любовь? Неужели в этом жестоком мире боли и разочарований им так повезло с первого раза? Похоже, да, потому что время идет, а они раз за разом выбирают друг друга. Они проводят вместе то лето и остаток года, все больше свыкаясь со своей новой реальностью — и пусть они уже давно живут отдельно от родителей и, в случае Чонгука, статуса, свыкаются они только сейчас — когда работа становится устойчивой, а ожидания от будущего — окончательно пессимистичными. Чонгук начинает по-новому относиться к работе и обеспечивает себе быстрое движение по карьерной лестнице. И так заканчивается год — на успешной и продуктивной ноте. А за ним следует еще один, и еще один, и еще один, в течение которых новое «нормальное» встраивается в повседневность, и японцы на улицах уже никому не кажутся чем-то странным, и партизанское движение постепенно угасает, и какие-либо общественные инициативы со стороны корейского населения тоже — ну, всякое там, «вернуть власть в свои руки». Генеральная полицейская инспекция не дремлет, и все предатели быстро оказываются на своих местах — кто в тюрьме, кто в могиле. Чонгук и Тэхен много работают и живут неплохо. Ссорятся периодически, а потом снова все решают и живут какое-то время спокойно. Они меньше говорят о политике, потому что там ничего нового не происходит — только становится хуже и хуже, хотя казалось, хуже уже некуда. Но, как Чонгук и предсказывал, это не касается тех, кто помогает новому порядку, и таким образом они оба оказываются в безопасности — до того, что Тэхен начинает писать заметки для столичной газетенки. С деньгами тоже все налаживается, и Чонгук открывает для себя удивительное ощущение уверенности в завтрашнем дне. Впервые с тех пор, как впал в немилость, он чувствует себя уверенно и защищенно: здорово не переживать о том, что нечем платить за аренду, и о том, что не сможешь купить еды на следующей неделе. Словом, Чонгук наконец становится самостоятельной единицей, уважаемой в одних кругах и ненавистной в других — однажды какой-то корейский крестьянин даже плюет ему под ноги, когда он в своей вычищенной форме идет на службу. И все было бы хорошо, но Чонгук идет вместе с сослуживцем, так что обидчика быстро арестовывают и назначают наказание — десять ударов плетью. Сначала это кажется диким, жестоким, бесчеловечным, и когда Чонгуку показывают, как это — бить беззащитного человека, это вызывает лишь недоумение и страх. Но он — теперь-уже-старший-лейтенант Чон Чонгук, и потерять лицо не может. Не может показать всем, насколько неприемлема для него сама эта идея. Впрочем, так ли неприемлема? В первый раз он бьет слабо, и стражи порядка вокруг разражаются гулом недовольства. Это Чонгуку не нравится, ведь он хочет соответствовать требованиям. И это — не плохо. В конце концов, крестьянин провинился перед ним. Чонгук имеет право его ударить. Во второй раз он ударяет сильнее, и сослуживцы гудят одобрительно. В третий раз он пробует вложить в удар больше силы — так, чтобы на коже остались кровавые полосы вместо красноватых отметин. Вот так. Чтобы знал свое место. К седьмому разу он увлечен до того, что уже не слышит крики несчастного — в поле зрения остается только обнаженная спина, да алые рубцы. Гула одобрения он тоже не слышит, но по другой причине — тот больше не слышен. Полицейские молчат, наблюдая. Многие из них имеют подобный опыт за плечами, ведь телесные наказания — не редкость, их отменят только лет через пятнадцать. Чонгук же впервые принимает непосредственное участие — то, как его порол отец в детстве, не считается. Порка — настолько привычное дело, что ни у кого не возникает вопросов о ее аморальности. Но в такие моменты, когда она подходит к концу, в рядах наблюдающих повисает напряженное молчание, словно кратковременное помутнение — или, напротив, просветление? Чонгук ударяет в десятый раз, тяжело вытирает пот со лба и опускает плеть, возвращаясь к реальности. Сердцебиение учащено и пот струится по лицу, а еще устала рука. Но кроме этого ничего не происходит — никаких шевелений в душе. Он чувствует, что выполнил долг и сохранил честь. А честь — самое важное, что вообще может быть у настоящего японского офицера. В тривиальности повседневной работы его все меньше беспокоит то, что они делают. Себе он это объясняет легко: он все равно никогда не чувствовал себя частью этого народа. А знакомство с далеким, нездешним Тэхеном окончательно определило вектор. Чонгуку просто не по пути с этими застарелыми ценностями, с этими ограниченными людьми, с этой устаревшей культурой, которая больше не может существовать в современных условиях — не по пути с собственным наследием и семьей, для которой он давно стал позором. Мир изменился, но корейцы будто пытаются закрыться, спрятаться от этого. И за это получают то, что получают. Постепенно Чонгук принимает японский образ мышления — эту динамику силы и слабости, четкой иерархии, порядка. Не думая даже, почему эта динамика так близка ему и так хорошо знакома с самого детства. Просто она кажется правильной и устойчивой. Даже жестокость японцев в отношении гражданских перестает его поражать. Он видел в жизни достаточно, чтобы не вздрагивать от социальной несправедливости, когда та его не касается. — Ты хорошо справился, — говорит Юнги, хлопая его по плечу, когда они возвращаются. — Им надо знать свое место. — Да, я знаю, — отвечает Чонгук не потому, что хочет понравиться своему начальнику, но потому, что и правда так думает. Со временем они оба становятся куда менее восприимчивыми, и даже Юнги, что с самого начала хотел нести в мир японское просвещение, остывает к утопическим идеям. Образовательный элемент присутствует, но на этом этапе всем очевидно, что в первую очередь оккупанты приносят насилие и унижение человеческого достоинства. И Чонгук участвует в этом. Не так, как остальные, следуя за красивой идеей о превосходстве. Из-за страха, из-за невозможности выступить против системы. Тэхену он особо не рассказывает, чем занимается, а со своей совестью справиться не так сложно. Его поддерживает то, что в отличие от «обычных» корейцев, он на хорошем счету, его любят коллеги и начальство. В штабе есть и другие, кое-кто и постарше, но только Чонгук пробрался так далеко и надежно. За эти годы он находит в себе способность с легкостью завязывать знакомства и общаться с людьми, но не до того, чтобы они становились значительной частью жизни — так, в рамках необходимых знакомств. Ему легко быть хорошим собеседником, он будто читает других — знает, что они скажут, еще до того, как они говорят. Ища истоки этого, он понимает, что еще с детства мог определить по одному только тону голоса да движениям отца, будут ли сегодня наказывать. Одно понятно: если тобой кто-то интересуется, жди беды. Тогда-то и появилось это умение предполагать и угадывать, понимать с полуслова — полушороха. И теперь, после стольких лет, это играет ему на руку. Ему не нужно прилагать существенных усилий, чтобы быть узнаваемым в обществе, и при этом его не тянет бывать там постоянно, напиваясь и проигрываясь в ноль. Нет, все получается сбалансировано — однажды, выпив лишнего, в разговоре о «невестах» он чуть было не сболтнул, что у него уже есть и что другой не надо, но быстро взял себя в руки, потому что Юнги пнул его под столом. С тех пор промашек не бывало. И не будет, если он будет осторожен. За все эти годы он не слышал ни единой сплетни о своих отношениях с Тэхеном, а это значит, они хорошо скрываются — даже невзирая на то, что оба уже давно в возрасте для женитьбы. Это можно отнести к положительным последствиям японской оккупации: наконец-то людей начинает беспокоить что-то кроме культуры стыда и восхваления. Минусы, правда, зашкаливают, какие бы положительные стороны ни находились в процессе рационального анализа. И всех иен мира не хватит, чтобы Чонгук перестал о них думать. Абсурд шкалит в повседневности и начинает казаться, что никакие законы в стране для корейцев не работают — только для японцев. Будто тучи сгущаются. И от этого нарастает тревога. Так однажды происходит что-то совершенно несуразное, и это заставляет Чонгука крепко задуматься. — Что? Ты серьезно говоришь это? — Тэхен не может поверить своим ушам, и Чонгук это понимает — у него была схожая реакция, когда Юнги попросил его составить протокол. — Похоже на то, — Чонгук вздыхает и заваливается на постель — они только что плотно поужинали, и ему хочется только лежать вот так, на мягком пуховом одеяле, и ни о чем больше не думать. — Ты говоришь, тебя попросили написать, что какой-то невинный торговец отправляется в тюрьму просто за то, что закрыл лавку на два часа раньше, чем закончился рабочий день? — Тэхен повторяет то, что уже услышал от Чонгука ранее. Лицо у него такое, будто ничего нелепее он в жизни не слышал. У Чонгука плохое предчувствие. Похоже, они услышат куда более нелепые вещи в будущем. — Вот и я говорю, бессмыслица, — Чонгук поднимает руку в воздух и смотрит на свою ладонь, а потом расслабляет ее, и без вытянутой ладони рука расслабляется и как-то неестественно держится в воздухе сама по себе. — Нет, я все еще не понимаю, — Тэхен присаживается рядом с ним. — Это теперь нормально? — Может быть, — Чонгук коротко пожимает плечами. — Ты же понимаешь, тут главное — найти подходящий предлог. Он говорит, не было покупателей. Они говорят, это несоблюдение обязанностей. — Но разве его обязанности — не его дело? — Тэхен сводит брови к переносице, недоумевая. — Ведь его прибыль — это, в первую очередь, его интерес. Ну, знаешь, если он закроет лавку, никто кроме него не пострадает. — Ну… Почти, — Чонгук цокает, смотря в потолок. — С тех пор, как новые технологии начали внедряться в сельское хозяйство, так что это не только его интерес. Добровольно-принудительная поддержка, обязывающая выплачивать долю государству. Говорят, скоро станет частью обычного налога. — Это ужасно, — констатирует Тэхен, садясь по-турецки. — Разве обычных налогов недостаточно? — Обычных налогов никогда не бывает достаточно, если у власти преступники, которым плевать на народ, — Чонгук невесело улыбается. — Но ты тоже у власти, — говорит Тэхен. — Да, я именно об этом, — Чонгук приподнимается и протягивает руки, чтобы утянуть Тэхена за собой — Тэхен послушно утягивается и пристраивается под боком. — У власти настоящее зло. На это Тэхен только хмыкает, и некоторое время они лежат молча, наслаждаясь теплом друг друга. — Нет, это все-таки идиотизм, — продолжает он через некоторое время, и Чонгук улыбается. — Так ведь можно осудить кого угодно за что угодно, надо только придумать для этого подходящий закон. Почему тогда сразу не вывести всех недовольных на площадь и расстрелять? — Потому что пока нет такого закона, — отвечает Чонгук. Тэхен поднимает на него глаза и пристально смотрит. — Ты надо мной смеешься? — интересуется он недоверчиво. — Ни в коем случае, — уверяет Чонгук и поглаживает его по волосам. — Такого закона, действительно, нет. Пока что. — Точно смеешься, — Тэхен тяжело вздыхает и прижимается к нему. Они снова молчат, и Чонгук думает о Тэхене и о том, какими робкими они были в начале, и как теперь это — в порядке вещей. Быть так близко. — Да, ты прав с этим, — говорит он в продолжение темы. — Неправильно, что рамки стираются. В конце концов, у власти только одна функция — гарантировать благополучие людей. Хороший правитель должен делать жизнь лучше, а не хуже, и все, нет тут больше ничего другого, это несложная наука. — Наверное, в их понимании люди, которые работают недостаточно, тоже делают чужие жизни хуже, — предполагает Тэхен. — Ну… Я могу понять, когда арестовывают крестьян, которые отказываются отдавать рис, — отвечает Чонгук. — Но случай с тем торговцем — это странно. Похоже, кому-то просто захотелось получить его место на рынке. — Но так ведь всегда, верно? Кто-то хочет получить что-то от кого-то и так далее… — Это не должно быть с помощью государства, — говорит Чонгук. — Иначе кто вообще остается независимым и определяет правила? — Да, без разумных правил тяжеловато, — заключает Тэхен после продолжительной паузы. — Ты думаешь, мы движемся в сторону этого? Как страна? — «Мы», «как страна»… — повторяет Чонгук задумчиво. — Что это вообще теперь значит? Императора больше нет, нас ни во что не ставит международное сообщество и всем заправляют другие… Не знаю, куда мы движемся. Но ничего хорошего от этого я не жду. — А чего ждешь? — интересуется Тэхен, поворачиваясь на бок и закидывая на Чонгука ногу. — Ничего хорошего, — повторяет Чонгук. — Если останутся японцы, будет только хуже для народа. Не знаю, будет ли хуже для нас… Если японцы уйдут, то… — он улыбается. — Нам конец, это точно. — Ты все еще думаешь, что нам лучше у… — начинает Тэхен, и Чонгук понимает его с полуслова: — Уехать?.. — Ага. — Да, однозначно. Но тут тоже не все просто… То есть, у тебя ведь там семья, ты как-нибудь пристроишься, а я… Не очень себе представляю, как это вообще… Еще и в такой стране, как Англия. — Моя семья — это и твоя семья, — говорит Тэхен. — Мама в письмах постоянно спрашивает, как ты. — И ты ей тоже расскажешь, что я — ее семья? — хмыкает Чонгук, смотря на него. — Это нет, — Тэхен мотает головой. — Но, я думаю, она и так тебя воспринимает, как… — Это другое. И здесь даже обсуждать нечего. Они нас никогда не примут, — Чонгук делает короткую паузу. — Как бы они ни любили нас обоих. — Ну и ладно, — говорит Тэхен, помолчав немного. — Нам и не нужно, чтобы они нас принимали. — Что ты имеешь в виду? — Нам никто не нужен, — говорит Тэхен, глядя ему в глаза. — Все, кто нам нужны, уже здесь. — Значит, можно спокойно ехать? — ухмыляется Чонгук. — Нет, не значит… — отвечает Тэхен. Он все так же привязан к этой стране. И немалую роль играет то, что здесь больше нет его родителей. Никто ему не указ. Если они уедут, то ничего подобного не будет. — А что, если тут станет совсем невыносимо? — Когда станет, тогда и будем думать, — отмахивается Тэхен. Они оба знают, что их взгляды на эту тему противоположны, а значит, бесполезно влезать в бессмысленное обсуждение. Но Чонгук не может сдержаться: — А что, если та конфискация имущества богатых слоев населения, о которой все говорят последние несколько недель, все-таки произойдет? Ведь не так просто арестовали сразу нескольких человек, хотя личность и жилище янбанов считались неприкосновенными. Что тогда? Это будет уже достаточно невыносимо? — Они же обещали этого не делать, — говорит Тэхен. — Значит, все будет в порядке. А те несколько семей… Уверен, это просто для того, чтобы показать всем, кто тут главный. — Если такая власть обещает что-то не делать, можно быть уверенным, что это она и сделает, — отрезает Чонгук. На это Тэхен молчит — он знает, что Чонгук прав. Самого Чонгука ничего из этого не коснется, но боязно становится за семью Ким и за родителей. «Родители» — тоже уже непонятно что, но какая-то тревога за них остается. Отец, фактически, публично отказался от него, позволяя заниматься тем, чем Чонгук занимается. Пару раз он даже отвечал особо интересующимся, что «тот, из полицейской инспекции» не имеет к нему отношения. И это даже не впечатляет. Все предсказуемо. Чонгук больше и не пытается связываться с ними — одним своим участием в войне на стороне японцев он позорит семью настолько, что и следующие злодеяния не имеют значения. О чем тут разговаривать? Сразу вспоминается, как пару лет назад, когда Чонгук только начал работать на Юнги, его навестил семейный юрист и сообщил, что родители решили не оставлять ему наследства. «Родители» — это отец. Наверное, это было серьезным ударом для мамы, но что она могла поделать? Когда Чонгук спросил, кому же тогда достанется имущество, юрист сообщил, что в семье случилось большое счастье: родились близнецы, мальчик и девочка. Чонгук попытался скрыть удивление, но и без того было понятно, что он об этом слышит впервые. Собственные родители ему не сказали. С того момента стало понятно, что они сделали свой выбор, а значит, и Чонгуку пора сделать свой и не держаться больше за какое-то иллюзорное ожидание лучшего. Если бы он приполз на коленях с повинной, целовал бы им ноги и извинялся, отец, скорее всего, простил бы из жалости. Не из родительской любви — на нее он попросту не способен. Они никогда не были хорошей семьей, как семья Ким. Так зачем ждать чего-то сейчас? Он говорит себе не беспокоиться о родителях. В конце концов, это не его ответственность — их спасать. Идеи почитания предков — это хорошо и правильно, это необходимо обществу. Но они обросли толстым слоем традиций и предрассудков, с которыми не хочется иметь ничего общего. Таким образом, перспектива конфискации имущества родителей не слишком волнует Чонгука. Так, только чуть-чуть задевает. Но вот что волнует Чонгука, так это Тэхен. Тэхен волнует его сильно. Тэхен теперь — де-факто политическая фигура из-за того, что пишет в газету. И пусть он не говорит ничего открыто, никогда не знаешь, за что прилетит — от своих или от чужих. Он переживает за Тэхена, и это еще страшнее, чем переживать за самого себя. Он знает, что Тэхен нуждается в этом — сам за себя он вряд ли сможет постоять. За последние годы ощущение, что жизнь и здоровье Тэхена — обязанность Чонгука, цементировалось. — Тэ-Тэ? — окликает Чонгук после продолжительного молчания. Может, Тэхен уже уснул у него под боком за это время?.. — Ммм? — тянет Тэхен сонно — Чонгук не был далек в своем предположении. — Я хочу, чтобы у тебя была охрана, — говорит Чонгук. Он уже думал об этом некоторое время и сейчас чувствует, что пришло время озвучить. — Охрана? — переспрашивает Тэхен все тем же сонным голосом. — Да. Люди, которые будут сопровождать тебя. Не активно, ты даже не будешь их замечать. Это никак не помешает твоим обычным делам. Просто, на всякий случай… — Чонгук осторожно выбирает выражения, ожидая, что Тэхен воспримет идею враждебно. Но этого не происходит, вместо этого Тэхен, недолго думая, сообщает: — Да, конечно, почему нет. — Что? — Чонгук не верит своим ушам. Тэхен ужасно свободолюбив, и такое легкое согласие вызывает опасения: — Ты так легко на это соглашаешься? — Это забавно, конечно, — смеется Тэхен. — Напоминает, как родители пытались контролировать нас в детстве. Помнишь? Каждый наш шаг. Тогда были опасные времена… Да и сейчас опасные. Разница только в том, что тогда мы этого не понимали. Чонгук удивленно смотрит на него — он сам и забыл уже. Тэхен мирно лежит на его груди, обхватив поперек торса, и смотря на него, Чонгук снова вспоминает это «в детстве». Да, они знали, что китайцы, японцы и русские замышляют что-то, что в стране беспорядки и что богатым детям не надо ходить без сопровождения, но тогда это не казалось важным, будто все эти ужасные вещи существовали в другой реальности. Глядя на Тэхена, Чонгук понимает, что уже тогда ничего, кроме друг друга, их не интересовало. И только со временем «ужасные вещи» органично вписались в их повседневность. Но тогда… Тогда все было по-другому. И Чонгук с болью, какую вызывают только по-настоящему неловкие воспоминания, вспоминает, как долго и мучительно осознавал свои чувства к Тэхену, как стыдился самого себя, как сам себя наказывал. Он вспоминает, как ненавидел себя за какие-то незначительные вещи, как жесток был к самому себе — так, как никогда не был бы к кому-то другому. Вспоминает, каким мелким и незначительным казался он себе в свете этих чувств и этой любви — с самого начала, как встретил Тэхена. Задолго до того, как понял, в чем дело. — То есть, ты соглашаешься потому, что понимаешь всю опасность? — спрашивает Чонгук. — Нет, я не понимаю всего, — отвечает Тэхен. — Но я вижу, что ты волнуешься. Значит, есть из-за чего, так? Не думаю, что тебе просто нечем заняться и поэтому ты решил в деталях узнать, как проходят мои дни. Чонгук не может сдержать улыбки. Он обнимает Тэхена, думая, насколько же ему повезло с этим умным и красивым мальчиком. Невероятно. Маленький Чонгук и представить себе не мог, что так тоже можно — что можно жить для себя; что можно быть счастливым; что никто не умирает от того, что он — не такой, как остальные. Для того, кто воспитывался в традиционных канонах, в парадигме «семья и род», то, что происходит сейчас — непостижимо. Но приятно. Приятно до того, что невозможно оторваться. — Но с одним условием, — говорит Тэхен. — Да? — Ты отпросишься на несколько дней, и мы уедем за город. Куда-нибудь на другой край страны, где нас никто не знает. Просто на море, плавать вместе, спать на песке. Как раньше. — Не думаю, что «как раньше» будет еще когда-то, — Чонгук улыбается невесело. — На этот случай всегда есть твое служебное оружие, — говорит Тэхен. — Все будет хорошо. Чонгук запускает пальцы в его пшеничные волосы и снова глядит в потолок. Тэхен прав, им не помешает отдохнуть вдали от всего этого. — Да, хорошо, — говорит он и приподнимается, чтобы поцеловать Тэхена в макушку. — Все будет хорошо, пока мы вместе. Отпроситься удается, но уехать — только через две недели. И за эти две недели происходят еще три ареста, направленных на представителей знати, и общая тревога усиливается. В каком-то смысле, уезжая из столицы, Чонгук сбегает от тяжелых чувств. На дворе — немногим за середину августа, 1910 год — совсем скоро Чонгуку будет двадцать четыре — и жара стоит такая, что думать в большом городе все равно не получается. И они уезжают. Не на другой конец страны, но достаточно далеко, чтобы немного забыться. Они больше не в том положении, чтобы просто взять коней и сбежать на пару дней на побережье, так что вместо этого занимают два номера в небольшом гостевом доме на берегу, как поступили бы обыкновенные друзья, приехавшие вместе. Никто не узнает их — никому нет дела. Всего на несколько дней, но они наконец снимают с себя рабочую форму, а Чонгук откладывает подальше английские часы, подаренные Юнги за хорошую службу. И только оказавшись далеко от дома, работы и друзей они понимают, насколько устали от повседневности, от вечных обязанностей, которые не заканчиваются никогда — и неважно, сколько времени и сил вкладываешь в их исполнение, всегда возникают какие-то новые. У проблем не бывает настоящих решений — так, чтобы раз и навсегда. В жизни так не бывает. Любое решение ведет лишь к появлению новых проблем, другого уровня. И ничего не заканчивается, никогда, и выход из этого замкнутого круга только в одном — уезжать иногда, прочь, теряясь и забываясь в новых местах. Иначе никак, и можно совсем свихнуться. В первый же день, отдохнув немного, они отправляются на море. И там, совсем как раньше, в детстве, разбегаются и наперегонки плюхаются в прогретую августом воду. Они смеются и отплевываются, и ныряют вместе в набегающие волны, и не говорят даже ни о чем — только играют и плещутся, как дети. Потому что впервые за долгое время могут себе позволить. Потому что здесь их никто не узнает. Потому что теперь можно побыть теми, кем они оба все еще являются глубоко внутри — детьми, на чью долю выпало слишком много. И доходит до смешного, даже немного нелепого поначалу — они выбираются на берег и, полежав немного в тихой блажи, принимаются за строительство песчаного замка. Идея приходит от Тэхена, и Чонгук поддерживает ее. И получается внушительно, скрупулезно. Чонгук ловит себя на мысли, что не страдал подобным с самого детства. — Это забавно, — говорит Тэхен, отдаляясь и оценивая творение издалека. Они выстроили высокие стены и массивный дворец на возвышении. — Ммм? Что забавно? — интересуется Чонгук, подравнивая одну из дорожек, ведущих к строению. — Забавно, как это, на самом деле, символично, — Тэхен хихикает. — Вот мы сидим тут, строим что-то, ведь вода уходит. Строим и знаем, что вода вернется и все снесет. — Теперь ты решил в поэты пойти? — спрашивает Чонгук с сарказмом, равняя песок. — Поэты просто подмечают то, что все чувствуют, но не могут выразить, — парирует Тэхен, коронуя крышу дворца ракушкой. — И вообще, надо ли в поэты «идти»? Каждый иногда поэт… — Я — нет, — говорит Чонгук сосредоточенно. — Никогда не поэт. — Я не верю, — говорит Тэхен, оценивая свое песчаное творение. — Может, ты запретил себе им быть. Но, уверен, где-то внутри поэт все еще ютится. — «Запретил себе им быть»? — переспрашивает Чонгук, поднимая на него глаза. Тэхен ловит его взгляд и тут же объясняет, будто извиняясь — прячась от смысла сказанных слов: — Ну, ты весь такой серьезный, знаешь. Я давно вижу это, я уже привык. Я понимаю, что это нужно в работе, да и вообще по жизни… Но когда-то в тебе была эта поэтическая наивность. И, уверен, ты тоже это помнишь. Чонгук озадаченно глазеет на него, не понимая, выводит ли его Тэхен на очередную ссору или действительно просто делится переживаниями. Что-то внутри него так и хочет закипеть, вырваться наружу — что это Тэхен такое говорит? О нем? — не желая признавать, что говорит Тэхен правду. Ни переспрашивать, ни уточнять не требуется. Чонгук знает точно, когда это произошло — как и после чего. — «Давно видишь это?» — снова переспрашивает он, на сей раз настороженно. — Как давно? — С твоего возвращения, — говорит Тэхен, чуть помедлив. Кусает губу нерешительно, опускает глаза: — С того дня, когда ты вернулся с войны. Да, в точку. Между ними повисает тишина, и только шум волн да легкий ветер напоминает, что время не остановилось. — Ты больше не говоришь об этом, — продолжает Тэхен. — Я знаю только в общих чертах, что с тобой случилось, как оно было. С тех пор ты стал замкнутым, серьезным — не таким, каким я знал тебя до этого, — он медлит, подбирая слова, а Чонгук чувствует себя так, будто по нему проезжает груженая повозка: — Ты прошел через ужасные вещи. И я привык к твоим шрамам. Но я никогда не смогу их понять. — Почему? — только и спрашивает Чонгук. — Потому что такая боль за пределами моего понимания, — отрезает Тэхен и подается вперед, чтобы подровнять стену. Чонгук больше не спрашивает, только опускает глаза на их строение. Непонятно, почему, слова Тэхена ударяют в самое сердце, и от этого становится горько. Будто лед, который все это время уплотнялся над ним, вдруг дает трещину. Крохотную. Не до того, чтобы что-то действительно изменилось. Но достаточно, чтобы заметить. Тэхен прав. Еще там, в Японии, Чонгук похоронил что-то в себе — ту наивную и доверчивую часть. Часть, которая пропадает навсегда, стоит только столкнуться с жизненными реалиями. По сравнению с собой прежним, он теперь больше похож на искусственный аппарат, все выполняющий по инструкции. Будто инструкция — любыми способами быть в тепле и безопасности, чего бы это ни стоило. Не высовываться, не лезть, думать только о себе — только бы страшная история не повторилась. Война давно уже ему не снится, но ее мрачные последствия стягивают голову в тисках. К дому они возвращаются в тишине — просто бредут рядом, не произнося ни слова. Каждый думает о своем — об одном и том же. Они проходят по длинному темному коридору к своим комнатам. На этом расстаются ненадолго — каждый переодевается у себя. Но потом Тэхен приходит к Чонгуку и, закрывая за собой дверь, как ни в чем ни бывало подмечает: — Удивительно, как с годами уходит новизна отношений… — Чего? — не понимает Чонгук. Он лежит на кровати, пялясь в потолок. Что вообще Тэхен имеет в виду?.. — Ну, это волшебство, знаешь, — отвечает Тэхен, медленно вытягиваясь рядом. — Не уходит, это я неправильно сказал. Скорее, становится привычным. — Ммм? — Чонгук поворачивает к нему голову. — Как ты это видишь? — Как будто другой человек — например, я, — Тэхен улыбается. — Другой человек становится частью тебя. А ты становишься частью него. Полноценной частью, понимаешь? Что думаешь о нем и о его желаниях, не задумываясь. Привыкаешь быть вдвоем. — Конечно, проходит ведь много времени, — Чонгук пожимает плечами. — Но я понимаю, о чем ты. Я, действительно, много думаю о тебе, как бы не задумываясь. Странно звучит, да? Я не знаю, как лучше сказать… — Да, я о том же. Странное чувство, — Тэхен кладет руки под голову и смотрит на Чонгука внимательно, рассматривая. — Часто я думаю о тебе даже больше, чем о себе самом. Что в постели, что в повседневной жизни. И в этом удовольствия еще больше, чем в простом удовлетворении потребностей. Как бы… — он выбирает слова. — Как будто, если ты будешь счастлив, я тоже буду счастлив. Не уверен, что это нормально… — Если ты это чувствуешь, значит, это нормально, — говорит Чонгук, глядя ему в глаза. — И ты так точно это выразил! Что это вообще? — Лю-бовь, — тянет Тэхен по слогам, и его улыбка становится шире. — Нам никто не говорил, что она может быть так приятна, — шепчет Чонгук. — Они держат ее в секрете, — Тэхен не сводит с него глаз. — На благо общества. — Да уж, — смеется Чонгук. — Если бы все были заняты любовью, кто бы ходил воевать? На это Тэхен смеется и прячет лицо в руках. И правда ведь, есть в этом что-то. Что, если бы браки заключались по любви, а не по расчету? Наверное, это неподъемное традиционное общество не выдержало бы такого изменения и развалилось. Они еще немного спекулируют об этом вслух, шутя и смеясь, но вскоре замолкают, утомленные морем и песком. Они засыпают в сумраке раннего вечера, и Тэхен пристраивается на плече Чонгука, и ранним утром, когда свет только-только пробивается сквозь окна, Чонгук берет его тихо и нежно, медленно, целуя и шепча все о том же — о том, как любит его, и о том, как не может, не позволит себе потерять его снова. Тэхен не отвечает — только осипшим ото сна голосом просит не останавливаться, и этого Чонгуку достаточно, ведь он давно уже знает все ответы. И потом они долго лежат, приходя в себя, витая между сном и явью, и Чонгук думает напряженно, снова возвращается к извечной проблеме. Он не хочет потерять Тэхена. И поэтому он не сдерживается, и снова возвращается к теме: — Тебе бы, действительно, не помешало уехать к родне в Англию, — говорит Чонгук. И, прежде, чем Тэхен возразит, добавляет: — Мы больше не должны это обсуждать. Все и так понятно. Тут не о чем говорить. Тэхен молчит долго — так, что Чонгук даже приподнимается на локтях, чтобы удостовериться, что он не спит. Но нет. Он лежит и смотрит в потолок, напряженно думая. — Да, мама в письмах говорит то же самое, — медленно произносит он. — В стране все больше беззакония. И в таких обстоятельствах это опасно — быть состоятельным и оставаться. — Именно, — подтверждает Чонгук, радуясь, что они не проваливаются в очередную ссору по этому поводу. — Я много думал, и, наверное, я согласен. Но… — говорит Тэхен. — Как же ты? — Я нужен здесь, — отрезает Чонгук. И добавляет: — Но я приеду. Позже. Тэхен поворачивает голову, смотрит на него с такой твердостью во взгляде, что Чонгук понимает — никогда он его не послушает и все равно все сделает по-своему. — Чонгук, — говорит Тэхен. — Без тебя я не уеду. — Даже если здесь будет опасно, а ты совсем не умеешь постоять за себя? — Да. Я научусь защищать себя, — говорит Тэхен и повторяет: — Без тебя я никуда не уеду. И правда ведь, не уедет. Чонгук тяжело вздыхает и притягивает его к себе поближе, приобнимая. И ничего ведь с ним таким не поделаешь. Значит, уезжать нужно обоим. Он смотрит в потолок и улыбается. По-глупому, влюбленно. Так, как только и улыбаешься, держа в руках любимого человека.