avalanches

и если через сотни лет придет отряд раскапывать наш город, то я хотел бы, чтоб меня нашли оставшимся навек в твоих объятьях, засыпанного новою золой sufjan stevens — visions of gideon День, в который они возвращаются, выдается пасмурным — непривычно пасмурным для августа. И ландшафты, по которым тянется железная дорога, тонут в плотном тумане — такой навевает непонятную грусть и желание укутаться в одеяло и оставаться так весь день. Туман и серость продираются в вагон поезда через окна, оседают на стенах и опутывают пассажиров второго класса, да так, что даже заядлые болтуны умолкают — кто засыпает, кто предается мыслям, глядя в окно. И даже в третьем классе тихо и мрачно, и не слышно ни смеха, ни песен. Впрочем, смеха и песен не слышно уже давно — только на полях крестьяне все еще поют их, чтобы помогать себе в работе. Но Чонгук не припоминает, чтобы на улицах или в транспорте царила та легкая атмосфера, какая была еще лет пять назад — а детские годы так и вообще была нормой. Что-то изменилось. Изменилось все. Он поворачивает голову к Тэхену: вот, и Тэхен изменился и уже не тот, каким был раньше — в детстве, пять лет назад, вчера. И Чонгук тоже — сам он не замечает этого, но четко помнит, что все было другим, и думает, что это так странно — взрослеть. Всегда будет странно. И кажется, нет ничего сложного в том, чтобы смириться и принять уже, что, да, природа жизни в изменении, что ничто не стоит на месте. Но почему каждый раз так странно подмечать эти изменения? — Похоже, что-то хорошее во всем этом-таки есть? — говорит Тэхен тихо, поворачиваясь к Чонгуку, и тот не сразу отходит от размышлений: — Что? — переспрашивает он. — Говорю, что, похоже, что-то хорошее в том, что японцы здесь и что-то здесь делают, есть, — объясняет Тэхен медленно и достаточно тихо, чтобы пассажиры не начали на них коситься. — Мм? — Вот, например, построили наконец железную дорогу. Теперь и у нас все, как у людей. Чонгук сначала не догоняет, но потом думает, что в этом есть рациональное зерно — вплоть до прихода Японии Корея медленно, но верно скатывалась в кромешную неспособность существовать обособленно. Из-за упертого конфуцианства и повсеместной коррупции жизнь в стране была несладкой уже давно, пару веков. И хотя в детстве это не было очевидно, сейчас Чонгук понимает, что им с Тэхеном просто крупно повезло существовать вне этого бардака, повезло быть воспитанными в иных ценностях. В основном из-за происхождения Тэхена. Иначе, кто знает, может и Чонгук вырос бы и занял место на политической арене, и старался бы сделать все, лишь бы в стране ничего не менялось. Может быть и так. Но почему-то даже такая альтернатива кажется лучше, чем быть захваченными японцами. Какой контраст с его собственными недавними взглядами! Японцами — это важно. С Китаем Корейская империя уже мирилась, и успешно. Но Япония — совсем другое дело. Чонгук вспоминает королеву Мин, о которой так много слышал в детстве, и думает, что, если бы она осталась жива, ничего этого бы сейчас не происходило. — Да-а, — тянет Чонгук, переводя взгляд за него, в окно: — Это — достойная плата за те здания в центре столицы, которые они разрушают и меняют на японские. — Нет, я не думаю, что достойная, — отвечает Тэхен и снова отворачивается. — Просто говорю, что и хорошее что-то есть. «Все, как у людей» — это хорошо сказано. Чонгук думает о том, что в Англии уж точно железная дорога существовала задолго до того, как Тэхен, еще будучи ребенком, на ней впервые прокатился. В этом плане переехать сюда — как отправиться в прошлое. Прожить в прошлом пятнадцать лет, привыкнуть к такой жизни. Понятно, почему возвращаться назад может быть сложно. Тэхен слева от него елозит, а потом поднимается и протискивается в проход между диванчиками. Чонгук вопросительно поднимает глаза, и тот кивает в сторону двери — той, что ведет к следующим вагонам — и жестом показывает, что идет покурить. Чонгук кивает и отводит глаза, а Тэхен уходит. И Чонгук пытается вспомнить, когда Тэхен начал курить, и не может. И кажется, что курил Тэхен всегда — разве что, не в детстве… Кое-что остается неизменным: запах жженого табака Чонгуку не нравится. Но в остальном жизнь напоминает череду изменений. Хочется сказать «бесконечных», но Чонгук не понаслышке знает, что всякая жизнь в конце концов заканчивается. Он смотрит в далекую стену вагона, будто сквозь соседа напротив, и думает, что это странно — мириться с обстоятельствами и сидеть, сложа руки, зная, что однажды все это подойдет к концу; умирать от тревожности за то, что не успеешь все, что задумал — счастье и все смыслы, до которых только сможешь добраться. А потом он думает о Тэхене и о том, как любит его — ничего нового, впрочем — и наконец понимает так ясно, как не понимал еще никогда: надо ехать. Не думая о том, как там оно будет, не переживая, не слушая возражения Тэхена. Закрыть дела здесь, чтобы не подводить Юнги, по возможности обезопасить родителей, предложить им тоже, и сваливать. Не думать больше и не ждать ничего. Оставаясь, они лишь ждут, когда петли на шеях начнут затягиваться. Чонгук снова думает о Тэхене и о его курении, а потом вдруг думает, что за такие дела могут и высадить из поезда с возвратом билета. Но это не точно — он не знает, как это устроено для второго класса. Но пассажирам третьего курить запрещено. Он поднимается и проходит по вагону следом, выходит на прохладный утренний воздух и замечает Тэхена справа — тот не пугается его, только переводит взгляд и глубоко затягивается. Чонгук бы от такого точно закашлялся, но Тэхен выпускает дым со сноровкой бывалого курильщика. — Ты уверен, что здесь можно курить? — Чонгук подходит к нему, останавливается у хлипких перил, глядит в сторону. Это совсем не то, что через окно смотреть — открытая площадка поезда напоминает, скорее, борт корабля, когда стоишь, и ветер в лицо, и очертания вдалеке, и предчувствие чего-то грандиозного в каждом вдохе. — Это ведь второй класс, — Тэхен пожимает плечами. — За эту цену нам должны разносить прохладительные напитки, — на это Чонгук улыбается: — А вообще, можно и в вагоне, но я не хотел никого беспокоить. Чонгук глядит вниз, где тяжело рокочут колеса, и невольно поражается этой мощи и скорости — он совсем забыл, как это, быть частью такого движения. На пути к морю они, изможденные, всю дорогу проспали, и таких деталей не замечали. Думая об этом, он забывает, что хотел поделиться своим откровением о том, что надо ехать. И они увлекаются разговорами о поездах, и Тэхен рассказывает, как было с этим в Англии, и так заканчивается сигарета, а потом, через какое-то время, и вторая стремится к тому же. — Чонгук-а? — зовет Тэхен после долгого молчания, и Чонгук поворачивается на голос. Тэхен стоит, прислонившись спиной к стене вагона, и выдыхает дым, и так и пилит взглядом, провоцируя подойти ближе. — Мм? — отвечает Чонгук, оказываясь в полушаге. Общественное место — не лучший выбор для такой близости, ведь это может закончиться похуже, чем высадкой на ближайшей станции. Но он не может удержаться. Что-то тянет его вперед, как всегда тянуло. — Поцелуешь меня? — говорит Тэхен, будто они не стоят между двух вагонов поезда, между которыми в любой момент может пройти кто угодно. — Не после того, как ты покурил, — хмыкает Чонгук. Тэхен знает об этом. Он тоже улыбается, а потом затягивается и, выбрасывая окурок, подается вперед и сам целует — вдыхает дым в губы, чему Чонгук не противится. Только опускает веки и вдыхает, наказывая себе, что в этот раз точно не раскашляется. И он держится — да так, что слезы на глазах выступают — и потом только, как бы невзначай, прочищает горло. — Теперь ты тоже, — Тэхен улыбается. И Чонгук сам подается вперед. Сначала лишь для того, чтобы поскорее закончить с этим, чтобы не попасться никому на глаза, но потом ему начинает нравиться — этот страх попасться, быть застигнутыми. От него что-то клокочет внутри, и возбуждает, и так и тянет дальше. Но ничего страшного не происходит: они отлипают друг от друга, счастливые, еще немного переглядываются, а потом решают вернуться в вагон. И неприятные мысли отпускают Чонгука. И очень хочется взять Тэхена за руку и опустить ее себе на колено, но Чонгук сдерживается. И кажется, что все будет хорошо — что они со всем справятся. Но это блаженное ощущение не остается надолго: когда они подъезжают к вокзалу, он смотрит в окно и, видя всех этих угрюмых столичных людей, снова ловит себя на дурном предчувствии. Это надоедает. Ведь он мечется от полюса к полюсу, от «хорошего» к «плохому» без конца, день ото дня, и только амплитуда нарастает — и короче становятся промежутки между полюсами. Чонгук не удивится, если узнает, что именно так и начинают сходить с ума. Но пока он не знает, как именно, ведь японский классик опишет это в деталях лишь лет через пятнадцать. «Хватит», говорит он себе, когда состав останавливается и местность за окном наконец застывает. Он говорит себе, что все будет хорошо. Они неплохо отдохнули, набрались сил и энергии, и нет ничего, что оправдывало бы такое дурное чувство. А значит, чувство это бесполезно. Они быстро добираются до дома, оставляют вещи, приводят себя в порядок, и Тэхен первым уходит на работу, и перед этим коротко целует Чонгука на прощание. Они оба немного опаздывают, но Чонгук в силу положения может позволить себе некоторую вальяжность. Так что он выходит позже, в меньшей спешке, но все же успевает насладиться утренней свежестью по дороге — не то, чтобы он не замечал ее раньше, но разве можно подлинно насладиться, когда идешь по улице с кем-то другим? Чонгук приходит на работу, к вороху деловой корреспонденции — к такому как-то совсем не торопишься. Но, проходя по коридорам здания, он понимает, что отчасти даже скучал по этому: по ощущению собственной значимости, по организованности внешнего пространства. По тому, как приветствуют его сослуживцы — резво, но все же опуская глаза. Может быть, даже слишком опуская — словно опасаясь его. Он решает навестить Юнги, но прежде заглядывает в собственный кабинет и встречает секретаря и весь стол, заполненный письмами и бумагами из числа тех, что он должен рассматривать лично. Как правило — рапорты, не соответствующие служебной норме, письма и прошения. Он хочет быстренько разобрать их и пойти к Юнги, но затягивается это почти на весь день. И все же, что-то не так: не сказать, что неладно, но просто не так. На работе тихо, нет привычной мишуры, спешки, то и дело забегающих клерков, просящих уточнений и тем самым неизбежно напоминающих, как сильно процессы нуждаются в совершенствовании. Ничего этого нет, и это не ладится. Как будто все здание вымерло, и все успокоились, и наконец поняли, что же от них ожидается на рабочей позиции. — Като, слушай, — наконец он не удерживается и выходит к секретарю, поинтересоваться. Тот поднимает нос от бумаг и поправляет очки, показывая, что готов слушать, и Чонгук спрашивает: — Что происходит? — и, не встречая понимания, добавляет: — Почему так тихо и никого нет? И вообще… Да, это как-то странно… — Все заняты приготовлениями, Чон-сан, — отвечает тот. — Ведь нужно столько всего сделать — столько всего поменять, да еще и так быстро… — Что поменять? — недоумевает Чонгук. — О чем ты? — В связи с указом… — начинает было он, но потом осекается и белеет на глазах: — Так вы не получили телеграмму? Мин-сан поручил мне ее послать, и, похоже, она… — Не получил, — отрезает Чонгук. Возможно, хозяйка гостевого дома попросту забыла о послании.– Так о чем речь? — Вы, правда, не знаете? — секретарь напряженно сводит брови к переносице, с секунду раздумывая, как следует поступить, и все же говорит: — Дело в том, что… Император наконец вынес решение о присоединении Корейского полуострова к Японской империи, и поэтому столько работы, столько документов придется пере… — И такую телеграмму я не получил? — глаза на лоб лезут, а сам Чонгук закипает — это возмутительно! — Ты просто послал ее и даже не удостоверился, что я ее получил? — Я не у… — секретарь вжимается в рабочий стул, чувствуя недоброе, а Чонгук продолжает: — Ты понимаешь, что это прямое неисполнение служебных обязанностей? — Чон-сан, я… — Ааа, — Чонгук почти рычит и, не дослушав, бросает ему на стол стопку свежих писем, с которой выходил, и направляется прямиком к Юнги. И только на пути, слушая, как эхо собственных шагов отлетает от стен, он понимает, что известие напугало его, и отсюда такая реакция. Напугало и обеспокоило, ведь он обычно не кричит вот так на подчиненных. Но он еще не знает, как именно к нему следует относиться — что все это может значить. Впрочем, то, что такие вещи известны всем, вносит в происходящее ощутимую долю серьезности. Юнги нет на месте — он на очередном совещании. Об этом Чонгуку докладывает молодой и совсем еще зеленый секретарь. — Давно ли он ушел? — интересуется Чонгук и получает утвердительный ответ. Значит, скоро вернется. Секретарь предлагает послать за Чонгуком, когда капитан вернется, но тот отказывается — предпочитает подождать, причем не в кабинете, а в приемной. И так он ждет, на неудобном деревянном стуле, и без того напряженный всем телом. Ждет, ждет, ждет, и, не в силах больше выдерживать эти снующие, мотающиеся в голове предположения, разодрав заусенцы до крови, вскакивает на ноги и сам начинает выхаживать по небольшой приемной — туда-сюда, сложив руки за спиной и не поднимая глаз, забыв уже о секретаре напрочь. Тот, впрочем, тоже недолго на него отвлекается: на этих начинающих административных должностях не бывает недостатка в ворохе мелких и упрямых дел. И так они некоторое время сосуществуют, и ни одного, ни другого мерные шаги Чонгука не отвлекают. Чонгук знал, долго ведь уже знал, что это должно однажды произойти. Они не раз обговаривали это на совещаниях и, в целом, предполагали такое развитие событий, раньше или позже. Но то, что это происходит сейчас, до установления в стране равновесия, говорит об одном — переход власти будет, скорее, насильственным, и Империя не собирается мириться с неподчинением. Чем это закончится для корейцев? Японцы известны своим неприязненным отношением и ожидать чего-то хорошего от них не приходится. Чем это закончится для него, Чонгука? Для Тэхена? Для них обоих, как представителей знати? И если сам Чонгук давно уже доказал свою приверженность японской власти, то что сказать о Тэхене, который все еще относится ко всему этому так, будто речь идет о какой-то дурацкой и несмешной шутке, что должна скоро закончиться? Что будет с ним? Юнги, наконец, приходит и ничуть не удивляется Чонгуку, и они вместе проходят в кабинет. Юнги выглядит уставшим, как выглядят люди, которые по несколько дней борются с соблазном заснуть на ходу, но каждую ночь все равно засиживаются допоздна за работой. Чонгук и сам бывал таким в периоды особенного загруза. — Как твои каникулы? — спрашивает Юнги, проходя за стол. Вместо того, чтобы привычно сесть напротив, Чонгук остается на ногах. — Нормально, — отрезает он нервно и тут же говорит: — Мне не доложили о решении командования, и я только сейчас узнал. Виноват. — Аа, — Юнги только потирает глаза руками и отвечает так, как никогда не ответил бы никому другому: — Это уже неважно. Да и в принципе неважно… Хорошо, что ты как следует отдохнул — нас ждет много работы. — Не упразднят ли нас при новом режиме? — спрашивает Чонгук с опаской. — Похоже, нашими стараниями он сюда и приходит, — говорит Юнги устало. — Мы на хорошем счету. Чонгук медленно кивает, и некоторое время они молчат, и только потом он снова задает вопрос: — Когда планируется подписание? — Послезавтра, — коротко отвечает Юнги, разглядывая его из своего глубокого кресла. Чонгук поджимает губы. — Но разве это вообще возможно вот так спонтанно? Разве это не нарушение всех законов? — Законы теперь принимаются на другом уровне, — говорит Юнги. — С Кореей больше не считается ни Япония, ни Китай, ни Штаты, ни Британия, ни Франция. Корейской империи на мировой арене больше не существует. Чонгук глядит на него, не веря своим ушам, и его лицо меняется — принимает гневное выражение. Но вместо того, чтобы разразиться потоком нецензурной лексики, он присаживается-таки в кресло напротив и заключает: — Какой же бардак… — на что Юнги пожимает плечами с мрачным согласием. И Чонгук начинает рассуждать вслух о том, что такое варварство невозможно в двадцатом веке, что вековая корейская дипломатия такого бы не позволила, что так, в конце концов, просто невозможно… Словом, пускается в кромешную демагогию, которая никого не волнует на этапе, когда решение уже принято. — Чонгук, это все не так существенно. На это мы уже не можем влиять, — прерывает его Юнги — так и влезает посреди предложения. — Но есть кое-что более важное. По-настоящему важное, я бы сказал. Я мало участвую в делах контрольных отрядов, но кое-что до меня все равно доходит, ведь на высоких позициях все решается в форме обсуждения. — И что это? — спрашивает Чонгук, опасаясь, как бы голос не выдал его волнения. То, что происходит — абсурд, и он ожидает чего угодно. Если Юнги скажет, что всех корейцев с именем на букву «Ч» решили заключить под стражу, он уже не удивится. — В течение этих двух дней, сегодня вечером и завтра, планируются широкомасштабные операции, — говорит Юнги. — Направлены они на ликвидацию знати и политических фигур, настроенных против Японской империи. «Нейтрально» — это тоже «против», поскольку эти люди не оказывают поддержки режиму, — Чонгук хмурится все сильнее по мере того, как Юнги говорит об этом. — И, как журналист и сын бывшего посла в Европе… И, да, пусть это и Британия, посла, бежавшего от нынешнего режима… В общем, Тэхен должен будет пройти этим процессом. Все внутри Чонгука холодеет, и он думает — эта одна мысль бьется в голове, как птица в клетке: сейчас Юнги обяжет его привести Тэхена сюда, а потом заключит под стражу, или отведет куда для показаний, и тогда… Чонгук напряжен до того, что впервые чувствует головную боль, которая, по ощущениям, нарастает уже пару часов. — Что с ним может случиться? — спрашивает Чонгук ровным и холодным голосом, смотря на Юнги в упор, а вместе с этим пытается представить, на какие отчаянные и жестокие вещи ему придется пойти прямо сейчас, если и его самого вдруг сейчас арестует. Ведь он не лучше — сын родителей, которые в открытую и не раз заявляли о неприязни к оккупантам. — Им могут воспользоваться для создания показательного заключения, ведь у него здесь нет семьи и сообщества, которые бы за него заступились. Могут долго и показательно судить, а потом вынести какой-нибудь приговор. А могут сразу отпустить, потому что ничего плохого, насколько я знаю, Тэхен не делал, — Юнги смотрит на Чонгука: — Не делал ведь? — Нет, — отвечает Чонгук и устало вздыхает, а затем поднимается на ноги. — Спасибо. Он понимает, что действовать надо быстро. Так бывает иногда: реальность меняется стремительно, как по щелчку пальцев. И прежняя, еще утренняя беспечность кажется чем-то из прошлой жизни: нужно собраться, решиться и действовать, ведь у японцев перед подписанием должны быть хорошие, показательные результаты. Если Юнги так говорит, значит, так оно и есть. Времени вдруг нет совсем. И Чонгук благодарит небеса за то, что они вернулись сегодня — не днем, не двумя днями позже, а сегодня. Он разворачивается, надеясь, что Юнги позволит ему спокойно уйти, не будет ставить палки в колеса — хотя бы из уважения к тому, сколько всего они вместе прошли. И, может, еще из своей странной и совсем не подходящей эпохе человечности. — Чонгук, — останавливает Юнги, когда он уже собирается направиться к двери. Чонгук закрывает глаза, жмурится, открывает глаза и только тогда поворачивается к своему капитану. С самого начала, все эти годы, Юнги был его капитаном — и тогда, на войне, и здесь, в тылу, он заботился о Чонгуке и оберегал его, как младшего брата. За все эти годы они стали настоящими друзьями, и может, даже приблизились к этому статусу братьев, которых у обоих не было. — Да, Юнги-хен? — спрашивает Чонгук по имени, как обращался бы к старшему брату-корейцу — так, как никогда не думал спрашивать. И Юнги это замечает. — Ты отлично поработал сегодня, так что можешь уйти пораньше, — говорит он, и Чонгук не сразу понимает: здесь явно присутствует подтекст, но какой именно — неясно. Но Юнги продолжает: — Чимин будет ждать вас в порту через полтора часа, в восемь. Он позаботится о безопасности Тэхена. Чонгук сперва не верит тому, что слышит, но потом очень хорошо чувствует, как камень падает с сердца, и тогда он широкими шагами огибает стол, и в порыве притягивает Юнги к себе, и обнимает очень крепко — как друга и брата. — Спасибо, спасибо тебе, — шепчет он, стискивая его крепче. И Юнги хлопает по спине, и приговаривает с ухмылкой: — Давай уже, поторапливайся. — Спасибо, — снова говорит Чонгук и отступает, а потом коротко кланяется и, не прощаясь, выходит из кабинета. А оттуда, стараясь не выдать себя быстрым шагом, срывающимся на бег, направляется сразу в конюшни, где всегда находится седлованная лошадь. Он берет только одну, чтобы не привлекать внимания. Одновременно с этим он думает, что Юнги вовсе не обязан был это делать — они с Тэхеном за эти годы виделись от силы раза три и не особо дружили. Но Юнги все равно сделал. И Чонгук ценит это. Он мчится домой, да так, что вопросов никаких не остается о мотивации, о правильности, о предназначении — единственное, что волнует Чонгука, это то, как добраться быстрее. Может, операция не начнется прямо сейчас, но это не значит, что у них есть лишнее время. Ведь случиться это может в любое время, с минуты на минуту, а что если… Уже… Мало-помалу его накрывает настоящая тревога и, как называли бы это иные профессионалы — паранойя. Лишь бы Тэхен был дома! Он все время оглядывается, вглядывается в лица прохожих, петляет — этому он в родном городе научился очень давно, так что никаким японцам с ним не тягаться. Но, похоже, хвоста нет — солнце высоко, и никто еще не вышел на охоту. Чонгук даже не рассматривает варианта, в котором Тэхен может попасть к ним в руки — слишком многих уже перемолола эта безумная государственная машина. А Чонгук все еще придерживается старинного заключения о себе: он не герой. И, он уверен, Тэхен тоже от геройского прототипа далек. Чонгук оставляет лошадь у черного хода, а сам возвращается на большую улицу и заходит через главный, чтобы было видно. И только прикрыв за собой двери, вбегает наверх по лестнице — из-за того, что дом в центре, у них два этажа и множество комнат. Раз, два, три — и вот, он врывается домой, и тут же задвигает за собой дверь. — А, это ты, — Тэхен высовывает голову из-за дверей другой комнаты, не понимая, от чего Чонгук так взбаламучен: — Ты как? Чонгук не отвечает. Только широкими шагами проходит мимо него и мундштука, застывшего в его пальцах. — Собирайся, — отрезает он и подходит к окну, но не выглядывает — прислоняется к стене и, чуть приоткрывая занавески, оглядывает улицу, так, чтобы его самого при этом не было видно. — Только самое главное. — Чонгук, что происходит? — недоуменно и серьезно спрашивает Тэхен, остановившись посреди комнаты. Чонгук смотрит некоторое время на улицу и замечает то, что искал — двое в гражданском, которые стоят по обе стороны улицы и явно не собираются уходить. Похожи на обычных рабочих, но те ходят группами. Эти же стоят поодиночке, один, справа, вальяжно курит, оглядывая фасады на стороне дома — если бы присмотрелся, то, может, и Чонгука бы заметил. Но они явно не собрались здесь с рейдерским захватом — так, арестовать врага императора, не больше. И поэтому они не так осторожны, как могли бы быть, был бы Тэхен рыбой покрупнее. — Собирайся, — повторяет он, попросту не услышав вопрос Тэхена от того, как был напряжен. Он сам проходит к его шкафу, открывает, начинает выкидывать оттуда рубашки. — Что происходит? — голос Тэхена становится выше, возмущенным — он хочет было закрыть шкаф, но Чонгук не позволяет. И Тэхен говорит: — Чонгук? Ты можешь мне объяснить, что происходит? Чонгук останавливается, так и застывает, выпрямляется. Он переводит дыхание, усмиряет свою нервозность, а затем подходит к Тэхену и кладет руки ему на плечи: — Мы уезжаем, Тэ-Тэ, — он старается контролировать голос, чтобы тот не дрожал: — Уезжаем очень скоро. Пожалуйста, — он смотрит Тэхену в глаза с надеждой, но видит лишь непонимание, смятение: «Как это? Куда? Почему?» И на это Чонгук уверяет его: — Я все тебе объясню, позже, — а потом крепко целует его и добавляет: — Пожалуйста. Собирай вещи, быстро. Тэхен остается молчать, а Чонгук больше не смотрит ему в глаза — это чересчур, невыносимо. Он понимает, что не может его потерять. Не может допустить чего-то плохого. И не допустит, чего бы это ни стоило. Даже если придется рискнуть жизнью — жизнями их обоих. Формулировка дурацкая, ведь больше нет варианта развития событий, при котором бы не пришлось рисковать. Ведь если их поймают, это будет конец для обоих. Но если не бежать совсем, то их точно, так или иначе, прижмут к стенке. Чонгуку не нравится то, что происходит. Не нравится расклад и сама ситуация. Что, если Юнги решил подставить его? Мысль бредовая и не слишком сходится с тем, как безмятежны надзиратели за окном. Юнги — друг, но также и японец, а от них можно ожидать чего угодно. И тогда Чонгуку не поздоровится, даже если он сможет спасти Тэхена. Спираль тревожного предчувствия затягивается все сильнее, и в какой-то момент Чонгуку, кажется, что он слышит, как учащенно стучит сердце. Он помогает Тэхену собирать вещи, а потом собирает и свои, чтобы выглядело, будто они оба уезжают. И делая это, он проклинает сам себя — он знает, что обманывает Тэхена. Обманывает потому, что иначе тот не согласится, он ни за что не уедет без Чонгука, и сам Чонгук поступил бы так же. Чонгук говорит себе, что отправится следом, как только будет уверен, что Юнги и родители в безопасности и не пострадают от его действий. Собравшись наспех, он берет Тэхена за руку. Тот уже стоит в дверях со своим дорожным чемоданом, который, как Чонгук теперь понимает, в хорошие времена использовался слишком редко. — Документы? — спрашивает Чонгук, и Тэхен хлопает по карману брюк и кивает — коротко, с преувеличенной серьезностью, как на другом конце мира ответил бы типичный бойскаут. — Отлично, — заключает Чонгук и улыбается, стараясь, чтобы это не выглядело натянуто. На самом же деле от осознания страшного обмана, подрыва любого доверия между ними, хочется выть и плакать. И, кажется, Тэхен ничего не замечает. — Император решил наконец присоединить Корею к своей стране, — говорит Чонгук еле слышно, придерживая Тэхена за локоть, когда они направляются к черному ходу. — И в связи с этим каждый, кто может представлять опасность для этого присоединения, будет сегодня и завтра арестован. — А мы-то тут при чем? — недоумевает Тэхен, не попадая в ритм шагов Чонгука и от того спотыкаясь. — Что, если ты в сговоре со своим отцом? — парирует Чонгук. — Ведь он был одним из тех, кто отправился в Европу по наставлению королевы Мин для того, чтобы наладить отношения. А твой отец, как и другие… Он ведь всегда был в хороших отношениях с королевой. — И как это вообще относится к нам сейчас? — Что произошло с королевой? — спрашивает Чонгук, отодвигая дверь. — Ее убили, — отвечает Тэхен, выходя на улицу. — Кто? — Японцы. — И за что? — Чонгук подходит к лошади, оглядывая окна дома — на первый взгляд, все спокойно, но никогда не стоит быть уверенным, что никто не подглядывает. — За то, что она пыталась избавиться от влияния Японии и сделать Корею свободной, — отвечает Тэхен. — И ты все еще спрашиваешь, почему нам нужно уехать? — интересуется Чонгук, жестом приглашая его в седло. На вопрос Тэхен не отвечает. Сам Чонгук со своим узелком устраивается ближе к крупу, молясь и надеясь, что тренированная полицейская лошадь вывезет двоих, хотя бы рысью. Они отправляются в порт — окольными путями, стараясь не показываться на больших улицах. И в конце концов туда добираются: Чонгук привязывает лошадь поодаль и вместе с Тэхеном отправляется к докам. И в том, как Тэхен не задает вопросов, Чонгук чувствует доверие — то самое доверие, которое он через несколько минут непростительно обманет. А может, Тэхен сам уже все понял?.. Они молча проходят вглубь в поздних сумерках и наконец встречают Чимина — тот выглядит встревоженным, поглядывает на часы и явно выдыхает с облегчением, когда видит их. — Ох, здорово, — только и выдыхает он, притягивая к себе обоих для объятий. — Но почему именно ты? — спрашивает Чонгук, когда все трое отдаляются друг от друга. — Гуманитарная миссия, — отвечает Чимин. — Попробуем все это исправить. И Чонгук понимает: они посылают своего человека на запад, чтобы осветить ситуацию и, по возможности, снова попросить о помощи — в прошлый раз, в Гааге, послы корейского императора даже не были допущены внутрь и общались только с журналистами. И вместе с тем становится понятно: то, что от себя Юнги посылает Чимина — гарантия его верности. Что-то щемит внутри от того, что он, Чонгук, сомневался в друге. Все вместе они проходят к торговой барже, отходящей на запад, и пока они идут, Чонгук силится придумать что-то, что-то сказать, как-то выкрутиться. Может, взойти с ними, а потом спуститься в последний момент? Если надо, то и спрыгнуть, лишь бы Тэхен не успел сделать того же… Они подходят так близко, что Чимин уже кивает кому-то из команды — похоже, самому капитану. А Чонгук будто перестает ощущать происходящее: окружающий мир кажется нереальным, отдаленным, будто все это происходит с кем-то другим — словно Чонгук видит сон. Он не чувствует себя частью действа и в какой-то момент начинает двигаться медленнее, словно он не имеет к этому никакого отношения. Слишком быстро. Все это происходит с ними слишком быстро. Ведь только утром все было хорошо, и они целовались в том поезде, и все было так… Разве возможно, чтобы так быстро и так решительно изменилось все? Он отчаянно и тоскливо ощущает эту ужасающую нехватку времени, отведенную им двоим. — Чонгук? — говорит Тэхен, и, переводя на него взгляд, Чонгук видит, что тот уже взошел на сходни и оборачивается. Вокруг темно, но Чонгук хорошо видит Тэхена в редких огнях корабля. И по глазам Чонгук видит, что Тэхен понимает — а может, давно уже понял? Еще когда они угрюмо и молчаливо шли к докам? — Ты ведь не едешь, верно? — и так и сверлит его взглядом, и добавляет: — Поэтому здесь Чим? Конечно, он все понял. Как он мог не понять? Ведь за все эти годы они научились безошибочно читать друг друга, стали единым целым. Чонгук понимает, что отрицать бесполезно. Ведь в глазах Тэхена холод, и отчаяние, и боль. Все вместе, так странно объединенное — таким Чонгук его еще не видел. — Да, — соглашается он коротко. Оба молчат. И, не пытаясь загладить вины, но хоть немного объяснить, Чонгук наконец добавляет: — Тэ-Тэ, я люблю тебя. И я не могу позволить тебе здесь оставаться. И он ожидает, что Тэхен будет рвать и метать, что упрется, что будет сопротивляться, что просто развернется и уйдет, в конце концов, но ничего этого не происходит. Будто осознание настолько тяжело, что доходит до него медленно. — Уезжай со мной, — наконец шепчет Тэхен, и Чонгук видит слезы в его глазах. — Чонгук, пожалуйста… — Моя работа — единственное, что может помочь моим родителям… Единственное, что помогает нам… — Чонгук, — перебивает Тэхен, и слезы катятся по его щекам. Он складывает пальцы в замок, словно запрещая себе потянуться в его сторону и обнять его, и прижаться, и забыться в его объятиях на секунду. — Пожалуйста, Чонгук. — Я должен остаться, — шепчет Чонгук, боясь, что голос подведет. — Совсем ненадолго. — Ты… — Тэхен закрывает лицо руками, будто не желая показывать, что плачет. А может, закрываясь от целого мира. — Ты снова бросаешь меня. И это ранит. Это «снова» режет больнее ножа. Тэхену не свойственно долго искать выражения — он сразу бьет в самое больное. Не задумываясь, Чонгук подается вперед, ступает на сходни и обнимает его: для Чонгука в жизни все равно нет ничего более привычного. — Я вывезу родителей и найду тебя, обещаю, — шепчет он Тэхену на ухо, чувствуя, как слезы текут по щекам. Он отнимает Тэхена от своей груди, обхватывает лицо ладонями и целует его крепко и страстно, отчаянно и безнадежно. Как же много он хотел бы сказать этим! И как же он ограничен… — Мы будем писать письма. А потом я найду тебя, Тэхен. Где бы ты ни был. Тэхен не отвечает — только снова, так и съежившись, опускает лицо в его грудь. Когда они отстраняются друг от друга, он резко отворачивается и больше не смотрит на Чонгука. Ничего, никакого прощального взгляда или фразы. Отворачивается и медленно, в какой-то несвойственном ему, кратком кататоническом состоянии, поднимает свой чемодан и проходит дальше по сходням. Так он и вступает на баржу, где уже ждет Чимин — тот выглядит разбито от одного только наблюдаемого зрелища, и Чонгук думает, что он, должно быть, тоже до конца еще не пережил свое расставание. Он кивает Чонгуку, и Чонгук кивает в ответ. Чимину он верит беспрекословно: так бывает с тем, кто неметафорично однажды спас твою жизнь. Тэхен больше не поворачивается. Они оба остаются на корме, и Чимин машет, когда баржа отходит, но Тэхен не оборачивается — так и стоит упрямо спиной, отвергая Чонгука и всем своим видом демонстрируя, что того для него больше не существует. И, глядя в эту спину, Чонгук молит только об одном: чтобы ее обладатель оглянулся и еще раз посмотрел на него. Хотя бы раз посмотрел на него — на того, кто все это время старался только для него, кто был для него всем, кто столько лет делил с ним постель. И будто поддаваясь уговорам, Тэхен оборачивается — баржа уже не близко, но они оба все еще различают лица. И только тогда, в эти последние секунды, Тэхен смотрит на него. И Чонгук понимает вдруг резко, словно громом пораженный, что должен был чаще целовать его — что должен был стать в этом лучшим на свете. Он должен был чаще любить его — каждый день, будто стараясь запастись впрок. И вместе с этим он понимает другое: то, почему Тэхен так слезно умолял его уехать вместе. Он понимает, что, невзирая на все планы, они могут никогда больше не увидеться. Понимает, что Тэхен понял это гораздо раньше — мгновенно, вместе с тем, что Чонгук остается. Чонгук больше не давится слезами, лишь долго глядит вдаль — до тех пор, пока Ким Тэхен не становится лишь бледным силуэтом над темной водой, а затем — едва различимой точкой в черной массе корабля. И только тогда Чонгук понимает: Тэхен так и поехал в порт в домашней одежде.