Дневник Ричарда Нечитайло

27 апреля. 2003 год. Конец Великого поста. В доме как будто повисло что‑то тяжёлое, такое, от чего становилось не по себе. Где‑то тлел ладан, запах не резкий, но густой, будто оседавший на подкорке сознания. Рядом сладковатый, навязчивый аромат кулича, сдобный, с нотками изюма и цукатов, мешался с едва заметным дымом горящего воска, видимо, от церковных свечей. Отец сидел во главе стола, мать рвано двигалась по кухне, стараясь всё поправить, хотя всё и так было на своих местах. Поправляла скатерть, переставляла блюдца, проводила рукой по спинке стула, дергала слегка задирающую юбку, которая и так едва оголяла щиколотки. Взгляд то и дело останавливался на сыне, но не с теплотой, скорее с укором. Сын, пятнадцатилетний парень, сидел сбоку на углу стола, дальше всех, почти не двигаясь. Не хмурился и не улыбался, лицо оставалось ровным, без выражения. Пальцы машинально теребили край рубашки, взгляд скользил по предметам вокруг, ни на чём подолгу не задерживаясь. Внутри не было ни раздражения, ни грусти, ни облегчения, просто пустота, которая воспринималась как нечто обычное. Где‑то на стене тикали часы, негромко и монотонно. В доме тихо. Слишком тихо. Молитвы звучали привычно, поздравления произносились, но как‑то механически, без внутреннего тепла.    — Христос Воскресе. — Во истину Воскресе. В гостиной, под пристальным взглядом потемневших от времени икон, Пелагия и Валериан Нечитайло, их сын Ричард и крёстная мальчика тетушка Евдокия. Стол накрыт строго: кулич, творожная пасха, крашеные луковой шелухой яйца — всё как положено. В воздухе витает не радость праздника, а тяжёлое, давящее благочестие. Каждое слово взвешивается, каждый жест выверяется, ибо здесь не место легкомыслию. Валериан, восседая во главе стола, произносит молитву, долго, нараспев, с раскатистыми ударениями на каждом слове. Пелагия стоит рядом, сложив руки, взгляд устремлён в пол. Её губы беззвучно повторяют слова молитвы, она знает их, как и всё, что положено знать благочестивой жене. Ричард сидит молча, выпрямив спину. Он механически повторяет вслед за взрослыми. Глоток святой воды, кусок просфоры натощак перед началом пасхальной трапезы, «Аминь». Аппетита нет, желания находиться здесь тоже. Для родителей его сдержанность это признак смирения, для тетушки повод для «исправления». После трапезы, когда тяжёлые разговоры о грехе, покаянии и воле Божией заполняют комнату гуще табачного дыма, матушка Евдокия вдруг тянется к своей сумке, движения её нарочито торжественны.  — Ричард, дитя моё, — её голос звучит проникновенно, но в нём слышится холод. — Прими сей дар. Она протягивает ему дневник в тёмном кожаном переплёте с тиснёным крестом на обложке. В нижнем углу тонкая, но отчётливая эмблема: якорь, оплетённый верёвкой, обрамлённый двумя дельфинами. И болтающееся кожаное ляссе с металическим якорем на конце. — Этот дневник привёз мне мой духовный брат, иеромонах Савватий, из паломничества по святым местам Средиземноморья, — с благовением произносит матушка, бережно поглаживая обложку костлявыми пальцами, непропорциональные её крупным формам живота и ног. Она делает паузу, взгляд становится ещё строже. — В нём ты можешь записывать свои проступки и искушения, — продолжает, пристально глядя на младшего Нечитайло. — каждый день и подробно. Какие мысли смущали тебя, какие желания греховные посещали, где проявил непослушание или гордость. А после каяться письменно, исписывать страницы покаянными молитвами. Так душа очистится, а воля укрепится против соблазнов мира. — хочется возразить, сказать, мол, а к чему тогда он посещает исповедь в церкви, раз все так просто можно решить записью в тетрадке. Но честно устраивать новую ссору за столом желания не было. Поэтому женщина продолжает, не утерев возле нижней губы кусок глазури с кулича. — Якорь, — ведет указательным пальцем с желтовато-грязным и отстаивающимся ногтем на обложке. — служит непоколебимой надеждой. В Библии писалось… Напомнишь? — О Боже. Ричард не видит, но чувствует всем телом ее самодовольную  ухмылку превосходства, когда она решает прогнать его по знании Нового Завета. Разумеется родители тут же обращают внимание, заранее смотря с укором.  — В Новом Завете есть об этом... Кажется, в Послании к Евреям, где-то в шестой главе. Там просто упоминается надежда и  сравнивается с якорем. Ну, кажется, звучит как «якорь безопасный и крепкий» для души. Смысл вроде в том, что эта вера помогает человеку не сдаваться, когда всё вокруг рушится. Там ещё было что-то странное про завесу. В общем, суть в том, что Богу можно верить, и Его слова дают какую-то опору, как якорь. Я точно не помню весь этот текст, но идея примерно такая. — он тараторит равнодушно, слегка запинаясь, теперь более нервно теребя пуговицу на рукаве рубашки. После унизительной речи, поднимает взгляд к сидящей за столу семье и видит одно — разочарование. Как всегда. — …Дабы в двух непреложных вещах, в которых невозможно Богу солгать, твердое утешение имели мы, прибегшие взяться за предлежащую надежду, которая для души есть как бы якорь безопасный и крепкий, и входит внутрь за завесу. — явно самодовольно произносит тетушка. — Запомни впредь.  — Благодарю, Евдокия. Приятно знать, что среди членов семьи у нас есть ещё достойные люди, только одно недоразумение. — отчеканивает отец. А после одобрительно кивает. — Верно подметила с дневником, хорошее дело. Пусть учится видеть свои грехи. Это полезнее всяких забав.  — Да поможет тебе Господь, сын. — Пелагия лишь склоняет голову, больше никак не вмешиваясь в разговор.  Ричард сдержанно принимает дневник. Его пальцы скользят по прохладной коже обложки, на мгновение задерживаются на рельефном якоре. Он кивает, произносит положенное «благодарю Вас, крёстная» просто потому что нужно, а не потому что хочется. Он знает, что если и будет заполнять страницы, то аккуратно, разборчиво, теми словами, которые от него ждут. Потому что в этом доме нет места для «не положенного», для чего-то своего, личного. Есть только послушание, долг и воля Божья, тяжёлая, как крышка гроба, гвозди в которую члены семьи вбивают медленно, но искусно.  Матушка Евдокия удовлетворённо улыбается. Остальные возвращаются к трапезе и разговору о будничных церковных делах, а Ричард сидит, сжимая в руках подарок и смотрит в окно, где за стеклом светит весеннее солнце, словно дразнящее, показывающее настоящую жизнь, ту, которой у него никогда не будет.   Медленно поднявшись из-за стола, благодарит всех, и взяв свою тарелку, подходит к раковине. Совершенно спокойно остатки кулича и яичной скорлупы скидываются в мусорное ведро. На что тут же является возглас матери.  — Ричард!

***

Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить всё, что принесёт мне наступающий день. Дай мне целиком предаться воле Твоей святой. Во всех словах и делах моих руководи моими мыслями и чувствами. В непредвиденных случаях не дай мне забыть, что всё ниспослано Тобой. Научи меня прямо и разумно действовать с каждым членом семьи моей, никого не смущая и не огорчая. Господи, дай мне силу перенести утомление наступающего дня и все события в течение дня. Руководи моею волею и научи меня молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать и любить. Аминь.  На точке чернила перьевой ручки слегка потекли, смазав окончание, Нечитайло лишь вздыхает, вырвав лист. Все звучало неправильно, неискренне. Он падает на идеально заправленную односпальную кровать, с больнично-белым постельным бельем. Ричард не понимал даже к чему он это делает? Шел месяц, и никто к дневнику, кроме него, так и не притронулся. Он не совершал грехов, за которые мог так сразу каяться. А если бы и совершил, то всегда была исповедь у Батюшки, а не перед «священной» тетрадью от мерзкой толстой тетушки. И тогда он пробует рискнуть. 30 мая. 2003 год. Матушка подняла меня в половину четвертого утра ради чтения полунощницы. В комнате душно пахло ладаном и маслом от лампадки. Отец строго следил, чтобы я не горбился. Стоило мне немного расслабиться от сна и усталости, как его тяжелая рука ударяла по спине. Колени на ковре совсем затекли, но всему терпение. Так велел нам Всевышний.  Я смотрел на икону Спасителя и пытался почувствовать то, о чем всегда говорит Отец, страх перед Богом или благосклонность. Но внутри было абсолютно пусто и тихо, как у заглохшего сигнала на «Радио Мария».  В церковь сегодня ехал на автобусе № 14, в осеннее время года он будет мне служить проводником и до учебного заведения, которое, наконец, не касается церкви и Бога.  Написав это, Ричард тут же зачеркнул текст, но на всякий случай произнес стандартное «Отче наш..» три раза и на последующей полунощнице простоял дольше, чем обычно, вымаливая прощение за столь дерзновенное высказывание. Кондуктор в грязной жилетке отрывала билеты по два рубля пятьдесят копеек, ко мне подсел молодой человек, вероятно, ровесник. В ушах были вставлены у него поролоновые наушники, с которых отдаленно шел причудливый набор звуков. Зачем люди это слушают, я так и не могу понять.  Господи, укрепи дух мой, очисти мысли мои от суеты мирской. Да исполню волю Твою без ропота. Аминь. 12 июня. 2003 год. Почила бабушка Вера. В квартире слез не наблюдал, благоверный Отец категорически запретил в сегодняшний день проявление столь буйных эмоций. Как и всегда. Стало быть, со слезами или без, наша жизнь не могла стать еще хуже. Пусть Матушка моя кричала и билась в истерике у гроба, ей ничего не было, Отец отпустил её непослушание и благосклонно весь день вслух читал Псалтирь.  Человек родился, пожил, умер, его душа пошла на Божий суд. Это закон. Зачем плакать, если это происходит со всеми? Я с ней почти не виделся, тем паче незачем горевать по тому, кого я не знал. С кладбища ехали на пригородном желтом «Икарусе». Салон пропах бензином и мокрыми куртками. Родственники утирали слезы, но их лица казались мне совершенно одинаковыми. Я забыл, как они выглядят, через пять минут после того, как вышел с родителями на своей остановке. Упокой, Господи, душу усопшей рабы Твоей Веры. Прости ей все грехи вольные и невольные и даруй ей Царствие Твое Небесное. Аминь. 1 июля 2003 года. Моя жизнь не меняется, не приходит ничего нового или необычного, что могло бы разнообразить будни, написанные в этом дневнике. Но все равно, кажется, что если его найдут, то на меня обрушится несокрушимое бедствие. В автобусе сегодня было ужасно душно, водитель открыл люки на крыше. Сильный ветер дул прямо в салон. Прохладно, сухо, неприятно обдувает. Голоса сливались для меня в один скучный шум, как гул старого мотора. Этот автобус каждый день возит одни и те же блеклые тени. У них похожие куртки и сумки, лица и прически. У мужчин всех короткострижженные, у девушек длинные волосы, более старшая часть женского пола обходится короткими. Удивительно, как со всеми правилами, Отец позволил моим волосам обрасти до средней длины.  Мне кажется, это правильно, что Бог сотворил меня таким и оградил от лишних переживаний, которые мешают людям жить.  Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного. Направь стопы мои по слову Твоему. Аминь. 23 июля 2003 года Отец решил, что я слишком скрытный и заставил пойти на исповедь. Я стоял перед Батюшкой в темном углу храма, он спросил: «Чувствуешь ли ты, чадо, раскаяние в грехах? Мучает ли тебя совесть?» Я ответил: «Да, батюшка».  Это была неправда, но так было нужно, чтобы успокоить Отца и соблюсти правила. На самом деле моя совесть молчит. Если я делаю что-то неправильно, я не переживаю. Я просто фиксирую в голове, мол, что так делать не надо, это ошибка. Никакого раскаяния внутри нет. Вечером возвращался домой на пустом автобусе, в темном окне на фоне вечерних домов отражалось мое лицо. Лицо как лицо, бледное, губы сжаты, глаза смотрят в одну точку. Внутри меня была полная тишина, даже мыслей никаких. Точно такая же, как в церкви после службы, когда уже потушили все свечи. Наверное, это и есть то самое смирение, о котором пишут в духовных книгах. Благодарю Тебя, Господи, за прошедший день. В руки Твои предаю дух мой, Ты же меня благослови и помилуй. Аминь.

***

Дефектный. Убогий. Странный.  — Валериан, прошу… — голос женщины ломается, хрупкая рука тянет мужа за ещё не снятый после службы стихарь. — Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына, а кто любит, тот с детства наказывает его, — с яростью в голосе отчеканивает мужчина, цитируя ветхозаветную Книгу Притчей Соломоновых. — Тебе, скажи мне, для чего дали этот дневник, чтобы ты непотребность богохульную записывал? — Нет, Отец. — в голосе его нет вины, смирение одно лишь. Железная армейская пряжка снова рассекает воздух и с устрашающим звуком сокрушается на него ещё раз. И ещё. Рассекает плоть и белая рубаха послушника на уровне предплечья и ключиц покрывается бордовыми пятнами крови.  — Тогда что я прочел? Как ты равнодушен к смерти близких, как врёшь родному Отцу и Батюшке насчет грехов, считаешь, что ты лучше других, что достиг упоенного благословения, а?! Ещё один лязг пряжки. И ещё. Ещё. Ещё. Он сбивается со счета, ибо в этом изначально не было смысла. Все исписанные листы дневника - вырваны чуть ли не с переплетом. Отец поднимает его и швыряет на пол в сторону сына, словно это что-то мерзкое, а он, — Ричард, — отродье самого Сатаны. До самого октября Ричард к дневнику больше не прикасается. 

***

За окнами маленького, отрезанного от большой суеты городка тихо догорал октябрь. Улицы укрыл шуршащий ковер из золотых и багряных листьев, а в воздухе застыл прохладный покой, свойственный этой поре увядания. Кожаная потрепанная Отцом обложка со следами ногтей, покрывается пылью, неприкосновенно лежа на краю подоконника. До тех пор, пока не… 17 октября. 2003 год.  В последние месяцы мое внимание начинает занимать один парень из параллельного класса. Мы ездим, видимо, схожим маршрутом, ибо я стабильно сталкиваюсь с ним на одном и том же автобусе, на котором езжу. Он каждый раз улыбается и его вид значительно рознится от всей серой массы транспорта. Хотя в нем нет ничего примечательного, только глаза. Васильковые. Мне казалось, когда-то давно мне нравился этот оттенок.  А потом подумав… все же добавляет. Господи, благослови мою встречу. Да будет воля Твоя во всем. Аминь.