Дневник Ричарда Нечитайло

***

Это все было ошибкой. И я ошибся. Переоценил свои возможности и рвение к жизни.  Лист бумаги был безжалостно вырван. В квартире царила мёртвая тишина — не та привычная, а глухая, давящая пустота, в которой тонули мысли. Ричард битый час сидел за ветхим письменным столом, пальцы уже саднили мозолями, сжимая в них крепче ручку. Мысли не шли от слова совсем, он бы не оставлял никаких прощальных слов, но... это было бы просто неправильно по отношению даже не к семье, а к единственному важному человеку в жалкой и пустой жизни Ричарда.  Хоть и в груди — ничего. Не тяжесть, не боль, не отчаяние, а сплошная пустота. Такая абсолютная, что даже мысль о конце не вызывала отклика. Ни страха, ни облегчения. Ни-че-го. Невозможно так жить, Ветринский. И ты это знаешь.  Артур, мы просто любовники. Я не знаю какого черта ты стал требовать больше.   Ричард швыряет дневник в сторону.  — Сука! — восклицает мужчина, снимая очки и устало трет переносицу.   Как вообще можно разглагольствовать перед смертью, когда ты и при жизни не очень-то разговорчив был?  Нечитайло бросает беглый взгляд на часы в спальне. В голове раздается мерзкий голос жены с напоминанием «Мы вернемся примерно к четырем, понял?». Меньше часа. Катастрофически мало. Либо сейчас, либо... Ричард иных вариантов не рассматривает. Он не выдержит и дня в этой тянущей мерзкой жиже — «жизнь». Глубокий вдох, выдох. Поправляет рукава рубашки, поднимает дневник и наконец пишет еще раз, выдавливая все искренние фразы, на которые только способен: Мой дорогой Артур,  Зная насколько ты у меня склонен к излишней эмоциональности, даже понимая, что мои слова мало чем тебя убедят, все равно прошу, не вини себя. Это был только мой выбор, который ни в коей мере не касается тебя. Моё самоубийство — только мой грех, который был лишь вопросом времени. Я надеюсь избавить тебя от пятна грязи, коим являюсь. Где-то глубоко внутри мне искренне жаль. Ты верил, что я смогу, что мы сможем. Любовь — это та валюта, которую я не знаю как разменять и отплатить тебе равноценно.  Прости, что оставляю одного разбираться с этим. Прости, что выбрасываю в утиль все годы твоих стараний, ну и страданий тоже. Но так будет проще. Для всех.  Спасибо за то, что пытался. За то, что был. С любовью,  Ричард. Ричард устало вздыхает, еще раз перечитывая написанное. Ни дрожи в пальцах, ни кома в горле, ни отголоска сожаления, как обычно бывает у людей, когда они пишут последние слова. У Нечитайло это простая проверка: всё ли сформулировано понятно?  Он медленно закрывает дневник и поднимается со стула. Берет и сжимает в руках лежащую рядом упаковку снотворных, и последний раз взглядом окинув спальню, уходит в ванную, попутно раскрывая таблетки с блистера.   Ладонь с горстью снотворных замирает у самых губ. В голове — он. Он справится без него, верно? Найдет себе менее проблемного. Того, кто сможет его любить. Того, кто сможет просто любить. А Ричарду нечего терять. Он залпом закидывает все, а после открывает кран и примыкает к обжигающе ледяной воде, что смывает таблетки в желудок.     ... И дальше ничего. Пути назад нет.  Нечитайло скучающе разблокировал телефон, смахнул несколько всплывших сообщений от Моники. Но на уведомления от Артура все же перешел. Артур: Ричард, ты у меня таблетки забыл. Я только заметил. Могу зайти? Через пару минут ещё одно. Рич, нельзя пропускать. Тебе же не по приколу назначили этот курс.  Следом ещё. Пожалуйста, давай зайду? Если боишься за Монику, то я могу просто к подъезду подойти.  И ещё. Ричард, ответь пожалуйста. Ричард, окей, я был неправ. Извини меня в тысячный раз! Прекрати из-за своей гордыни ставить под риск то, что мы несколько лет отстраивали. Нечитайло, ты читаешь мои сообщения, я вижу. Ричард устало вздохнул. Может все это неправильно? Может он ещё успеет выблевать все? Нет. Хватит.  Я: Извини. Я завтра зайду.  И теперь уже отключает телефон, больше не просматривая новые уведомления.       

***

Моника изначально знала, что что-то не так, ещё до того как перешла порог дома. Расстегнув куртку Вару, скинула обувь и прошла вглубь квартиры, медленно остановившись у приоткрытой двери ванной. Когда она слегка толкнула дверь, то мир на мгновение замер. Ричард сидел у ванны, неловко привалившись к кафельной стене. Голова безвольно свесилась на грудь, подбородок почти касался ключицы. Руки безжизненно свисали вдоль тела, одна чуть согнута в локте. Пальцы были бледными, почти синеватыми на кончиках. На краю раковины валялась упаковка из‑под снотворного — разорванная, с торчащими пустыми ячейками. Несколько белых капсул рассыпались по коврику, одна закатилась в щель между плитками. Приоткрытые губы, с которых стекала тонкая струйка слюны, застывшие, не моргающие глаза с расширенными зрачками. В воздухе витал слабый запах затхлости ванной комнаты и мешался с едва ощутимым трупным. Сдавленный крик вырывается с грудной клетки, когда её сжимает осознание. Моника видит перед собой своего мертвого мужа. Взгляд ещё более стеклянный, чем обычно. И без того пустые серо-голубые глаза теперь даже особо не изменились, кроме легкого трупного дымка, что делает зрачок почти белым, искореняя все остатки голубого. Ужас ледяной волной поднялся от кончиков пальцев к горлу, перехватил дыхание. В висках застучало, в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Она отпрянула, сделала шаг назад, потом ещё один — и вдруг резко развернулась, метнулась к телефону на стене. Руки дрожали так сильно, что она едва смогла набрать номер. — Скорая… — голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. — у мужчины, моего мужа, признаки инфаркта, лежит без сознания, быстрее. — в горле пересохло, и буквы проглатываются в тихой речи. Она знает, что скорая не приедет на передоз, поэтому врет, хотя внутри четкое осознание неизбежного. Всё это время Вару стоит в коридоре, тихо переминается с ноги на ногу, а после аккуратно проходит к открытой двери ванной комнаты. — Вару, мать твою, ушел нахер оттуда! — отбрасывая телефон, рявкнула Моника, утирая с щеки слезы.  — Пап? — донесся тихий детский голос. — Я что тебе сказала? — горло хрипит от крика, она срывается к нему, хватая за ворот свитера, и отбрасывая в сторону. — Он умер, Вару! Не трогай, блять. Бестолковая ты мразь. Из-за тебя все это, сукин сын. — голос срывается. 

***

Воздух в церкви был густым и душным, будто пропитанным не молитвами, а невысказанной ложью. Полумрак, разбавленный дрожащим светом сотен свечей, ложился неровными пятнами на каменные стены, отбрасывая длинные изломанные тени. Запах ладана смешивался с чем‑то затхлым. Моника нервно поправляет рукава чёрного платья. В глазах уже не было ни слёз, ни боли — только холодная пустота и подспудный страх. Она знала, что каждый её взгляд, каждое слово, каждый вздох здесь — под прицелом. Особенно — взгляды его родителей. Они сидели позади, в первом ряду. Пелагия Нечитайло промакивает мокрые красные глаза носовым платком, Валериан даже не смотрит в сторону гроба, оставаясь холоден. Религиозные до мозга костей, они верили, что смерть сына — испытание от Бога. «Несчастный случай» — обозначила Моника. И иной причины смерти никто принимать и не стал.  Кто‑то за спиной шёпотом произнёс молитву. Моника вздрогнула и машинально перекрестилась — слишком резко, слишком демонстративно. Её пальцы на мгновение коснулись лба, груди, плеч. Движения механические, без веры. Родители Ричарда, не замечая её фальши, так же перекрестились.  Гроб начали медленно опускать. Звук ударяющейся о дерево земли прозвучал глухо и окончательно. Кто‑то всхлипнул — одна из родственниц. Нечитайло много кто пришел почтить. Тело закапывают и дальше просто тишина, прерываемая тихими рыданиями кого-то из толпы.  — Вот ты где! — послышался язвительный и злой голос матери. — какого хрена ты ушёл от меня, Вару?  — Мам, я тебя искал, но заговорился с дядей Артуром. — Аргх, я же говорила тебе с незнакомыми не разговаривать! Бегом к бабушке, она вон стоит, — фыркнула Моника, хватая за рукав чёрной футболки и грубо отталкивая ребёнка от парня. — а ты, больше никогда не смей приближаться к моей семье. Подонок. — буквально выплёвывает слова ему в лицо. Вару ещё на мгновение задерживается, а после убегает к бабушке. — Моника, прошу тебя. Выслушай. — устало с мольбой произносит мужчина, с отросшим до шеи блондом. В идеально выглаженной чёрной рубашке с запахом какого-то очень приторного мужского парфюма. — Ветринский. — процедила Нечитайло. — Мне тебя ещё при его жизни хватило.  — Моника, я оплатил похороны, сделал как ты просила!  — Да, и все что я тебе позволила - прийти сюда. Большего не проси.  — Я прошу тебя, всего одна тетрадь. И больше никогда здесь не появлюсь, ты никогда не увидишь меня. Мне нужен его дневник. — Артур коснулся ее плеча. — Нет. — она резко отдернула его руку, словно мерзкое насекомое, и поморщилась. — Пошёл вон отсюда.

***

Спальня была погружена в полутьму, лишь настольная лампа отбрасывала желтый, уже надоевший глазам, свет на поверхность письменного стола. Моника сидела, сгорбившись, перед чистой страницей дневника. Она делает глоток коньяка, что стоял на столе, прям с горла бутылки. Несколько капель алкоголя проливаются на белую домашнюю майку, но ей плевать. Пальцы сжимали ручку так сильно, что костяшки побелели. Она уже исписала и вырвала порядком четырех страниц, ибо все фразы казались либо слишком фальшивыми, либо слишком эмоциональными. "Моника, прости меня…" — зачеркнула. Слишком тупо. Он никогда в жизни бы так не сказал.  "Я больше не могу" — слишком жалкое. "Жизнь потеряла смысл" — банально до тошноты. Она резко отбросила ручку. Та отскочила от стола и покатилась по полу. Женщина сжала виски ладонями, чувствуя, как внутри нарастает волна раздражения, но не на ситуацию, а на себя, на свою неспособность сочинить пару строк, которые убедят всех в «естественности» случившегося. В этот момент скрипнула дверь. — Мама… — тихий голос сына прозвучал в тишине слишком громко. Моника вздрогнула и резко обернулась. Мальчик стоял на пороге в пижаме, сжимая край футболки. Глаза красные, сразу видно, пытался уснуть, но не смог. — Чего тебе? — голос прозвучал резче, чем хотелось, но быть нежной она уже явно не в настроении.  — Мне страшно, — прошептал он. — Можно я… — Нет, — отрезала Моника. — Иди спать. Сейчас же. — Мам..  — Вару, не еби мне мозги! Я сказала быстро спать, у меня нет времени тебя нянчить. — тон уже угрожающий. Мальчик замер, потом кивнул и попятился к двери. Перед тем как уйти, он бросил на неё взгляд, но не обиженный, а какой‑то обречённый, будто уже привык к маминой холодности. Дверь тихо закрылась. Нечитайло осталась одна. Чувство вины на секунду кольнуло где‑то под рёбрами, но она тут же подавила его. Не время. Нужно закончить.  Она вернулась к столу, вытащила из ящика вырванный лист — оригинал. Предсмертная записка мужа. Аккуратный почерк, ровные строки. Но каждое слово было адресовано не ей, не сыну, а ебаному Ветринскому. Ни слова о семье. Ни намёка на сожаление. Её пальцы дрогнули. Она скомкала бумагу, с силой швырнула в сторону мусорной корзины, но попала не с первого раза, от чего кратко взвыла. Затем вырвала уже написаное, и снова начала писать. Однако теперь быстро, почти яростно, выводя слова, которые должны были создать что-то похожее на правду: «Ты знаешь почему я это сделал. Смысла продолжать это бессмысленное существование просто нет. Да ведь только попробуй испортить жизнь Ветринскому. Клянусь, с того света достану.  P.s. Передай что-то хорошее сыну от меня. Ричард.» Точка. Она перечитала написанное, вздохнула. Теперь выглядит убедительно. Более того — правильно. Так, как должно было быть. Конечно в идеале хотелось нахрен вычеркнуть любое упоминание Ветринского, но тогда было бы явно не похоже. А получившееся вполне в духе Ричарда. Захлопнула дневник и глотнула ещё коньяка с горла. Потом встала, подошла к корзине, достала скомканную предсмертную записку и ещё раз взглянула на нее. Почерк мужа. Слова, которые она не могла оставить. Ещё раз посмотрела на строки, адресованные другому человеку. И медленно, методично разорвала её на мелкие клочки. Шуршание рвущейся бумаги прозвучало в тишине спальни почти торжествующе. Моника наконец облегченно вздохнула и залпом допила алкоголь.