Вечное проклятье

Лео придирчиво осмотрел себя в зеркале: рост немного выше среднего, бледная, почти болезненно тонкая кожа, худощавое телосложение, но с подкачанными руками и рельефным прессом — бонус от работы на складе, где коробки весили больше, чем некоторые люди. Никакой особой гордости он по этому поводу не испытывал — просто практично. Телу нужно было функционировать. Он перевёл взгляд на своё лицо.  Скульптурные, чёткие черты. Немного узковатые глаза с золотистой радужкой. Прямой нос. Тонкие губы.  Если бы не мешали шапка и очки, за которыми прятались змеи и обращающие в камень глаза, его сочли бы... привлекательным? Или, в лучшие времена, даже «идеалом». Когда-то, несколько сотен лет назад, за его лицо бы заплатили золотом. Особенно в XVII веке — тогда бы его кожу сравнили с тончайшим фарфором. Дворяне нанимали алхимиков, чтобы осветлить кожу порошками, не зная, что травят себя свинцом. Тогда «здоровый» цвет лица означал — ты не работаешь в поле, ты аристократ, тебя не касается солнце.  Иногда Лео приходилось маскироваться. С течением веков найти безлюдное и уединенное место становилось практически невозможно, поэтому приходилось жить среди людей, пряча змей и глаза всевозможными способами. Однажды, в семнадцатом веке, ему пришлось буквально вшить змей в парик, когда был мимолётным гостем при дворе Людовика XIV. Тогдашняя мода — пышные завитки, немыслимые причёски — спасла ему жизнь. Змеи прятались в локонах, почти сливаясь с волокнами. Он тогда притворялся итальянским музыкантом. Никто не заметил. Почти. Про моду XVIII века, когда мужчины натирали лица свинцовыми белилами, приклеивали мушки и напудривали парики даже думать не хотелось. В эпоху рококо ему приходилось тащить на голове конструкции, в которых была спрятана не только живая змеиная масса, но и целая экосистема из лент, перьев, жемчуга и бумажных птиц. Он вспоминал это с отвращением — голова болела от веса, шея ныла, а одна из змей чуть не задушила его из-за неправильно закреплённой шпильки. В Викторианскую эпоху всё стало проще — шляпы с вуалью и строгие воротники помогали скрываться почти без усилий. Зато начались другие проблемы — мода на взгляд в глаза, «прямой контакт души», как тогда говорили. Пришлось быть особенно осторожным: зеркала в домах, вензеля на ложках, отражения в окнах. Каждый раз — риск. В начале XX века он был вынужден стать модником. Модерн, ар-деко — узкие шляпы, гладко зачёсанные волосы. Он носил парик — искусный, дорогой. На заказ. С потайной сеткой внутри. Под ним змеи лежали, как в гнезде, не двигаясь. Иногда он ощущал их напряжение — хотели вырваться наружу, вдохнуть воздух. Но приходилось держаться. В 1960-х, в Лондоне, он с отвращением примерял психоделические костюмы, яркие шляпы и кислотные очки, скрывающие половину лица. Хиппи принимали его за странного художника. Тогда ему повезло: стиль был более свободным и на него мало кто о решал внимание. Лео вздохнул и перевёл взгляд чуть ниже — скулы, точёные и острые, как любили в эпоху декаданса. Тогда ценились «утончённые» формы, болезненные и хрупкие. Люди стремились быть похожими на умирающих поэтов и женщин с туберкулёзом. Позже была эпоха ар-нуво — гибкие тела, вытянутые шеи, позы, будто пойманные между вдохом и выдохом. Он и туда бы вписался при желании и должном уходе. Но потом... потом пришёл XX век, и вместе с ним — безумие. Он поёжился, вспомнив эпоху корсетов, когда женщины туго стягивали грудную клетку, чтобы достичь "осиных" талий в 45 сантиметров. Лео много раз видел, как девушки теряли сознание прямо на балу — из-за недостатка кислорода. Все только смеялись: «Ах, как романтично!». Ближе к 1920-м мода снова перевернулась: андрогинные флаппер-девушки, с мальчишескими фигурами, короткими стрижками и сигаретами. У кого не было плоской груди — бинтовали её. "Эмансипация", — с пеной у рта кричали они. Затем — золотая эра Голливуда, где всё должно было блестеть. Симметрия, завитки, кукольные лица и алые губы. За этим пришли пышные 50-е — Мэрилин Монро, женственные формы, идеальные талии. В 1950-х он пробовал курить, чтобы влиться в толпу «американских парней» в кожанках и улыбках, пахнущих бензином.  Он вспомнил, как в 1932-м в Нью-Йорке его заподозрили в «странном происхождении», потому что он не выглядел достаточно «здорово и жизнерадостно» — всё потому, что отказался носить причёску "а-ля Кларк Гейбл" (тогда он не смог найти подходящий парик). Тогда он еле сбежал. Ещё немного — и за ним пришли бы с вопросами. Затем снова резкий поворот: 60-е и Твигги. Лео до сих пор не понимал, как человечество решило, что 15-летняя девочка весом 40 килограммов — эталон. Он помнил, как женщины морили себя диетами, чтобы соответствовать этой новой, «прекрасной» хрупкости. В 1970-х он ходил с отвратительными усами и париком длинных волос— и не потому что хотел, а потому что его иначе спрашивали: «Ты полицейский?» Потом — 80-е: глянец, яркий макияж, аэробика, торчащие ключицы, неестественные скулы. 90-е — его личный кошмар: героиновый шик. Болезненная худоба, потухшие глаза, впалые щёки. Женщины и мужчины с лицами, как у привидений из ренессансных портретов, только без грации. В 2000-х — натягивал мешковатые джинсы и шапку-бини, чтобы не спрашивали, почему у него «слишком идеальные скулы». Были десятки таких периодов. А потом — всё и сразу. Боди-позитив и фильтры, накачанные губы и “естественная” красота, которая требует хирургии, ретуши, дорогой косметики и еженедельных чисток. Люди стали сами не понимать, чего хотят: быть живыми, но идеальными; натуральными, но гладкими, как пластик. — Красота — это то, что ты видишь через линзы самообмана, — как-то раз сказал его знакомый очень много лет назад. Лео с ним полностью согласен. Он снова посмотрел на себя.  А мог бы его внешний вид понравиться Рафу? Он отвёл взгляд. Думать об этом было странно, даже опасно. Слишком живое, слишком настоящее чувство. А ещё — глупое. Лео чуть нахмурился. Если подумать, Лео ещё в их первую встречу посчитал Рафа красивым. Крупный, сильный, пышущий энергией и жизнью. Над ухом раздалось тихое шипение. Одна из змей осуждающе смотрела на него. — Да-да, ты права. Хватит разглядываний на сегодня. Это в любом случае ни к чему не приведёт.