Юный тэнгу

Колокольчик на двери дрогнул, будто в нерешительности. Рики не сразу обернулся. Поднимал чашку, вытирал стойку. Обычный день. До тех пор, пока не стало слишком тихо. Он почувствовал, ещё до того, как поднял взгляд. Чужое присутствие. Слишком знакомое. Он обернулся. Сону. Стоял у входа. Как будто не прошло восьмидесяти лет. Тот же взгляд — наглый, упрямый, и в то же время… неуверенный. Но теперь в нём была не игра. Не кокетство. Что-то другое. — …Что, кофе не знаешь, как заказывать? — хрипло бросил Рики, стараясь удержать голос ровным. Лис чуть усмехнулся, но в его глазах мелькнула боль. — Мятный чай. Если есть. Тэнгу застыл. Пальцы невольно сжали ложку. Мята. Он сам когда-то подбирал для него эту смесь. Говорил, что лисам нужно что-то, что охлаждает пыл. А Сону смеялся в ответ, мол, от чая с мятой у него екает не желудок, а сердце. Он отвернулся резко, как будто мята вдруг обожгла. — Конечно. Всё как тогда. Вы кумихо любите повторять старое, будто оно что-то ещё значит. Молча ставит чайник. Спина напряжена. Плечи как струны. Сону тоже молчит. Смотрит в чашку, которой ещё нет. Чай готов. Листья заварены. Ставит перед ним чашку и произносит: — Пей. Пауза. — И уходи. Он не берёт чашку сразу. — Спасибо. Рики смеётся — глухо, безрадостно. — Не стоит. Благодарность — не ваша сильная сторона. Пар кружился над чашкой, наполняя пространство лёгким мятным ароматом. Сону молча взял чай, пальцы едва заметно дрожали. Он опустился за столик у окна, не сводя взгляда с Рики. Тот, словно не замечая его, вернулся за стойку. Резкими движениями вытирал посуду, выравнивал стаканы, раскладывал ложки. Всё слишком ровно, слишком точно, будто бы пытался упорядочить то, что внутри не поддавалось контролю. Сону сделал глоток. Вкус мяты пронзил — не язык, не горло, а глубже. Воспоминание. Их разговор на закате, смех, когда Рики сказал, что мята ему «напоминает тебя, такой же навязчивый». Тогда Сону только фыркнул, а теперь сердце вдруг заныло. Он украдкой наблюдал за каждым движением юного тэнгу. В его плечах чувствовалась напряжённость, словно он всё ещё ждал удара, наблюдал, как тот избегает встречаться глазами, как пальцы Рики чуть сжались, когда он проходил мимо, — будто бы хотел сказать что-то, но удержал. Сону смотрел и пытался понять: где тот юный тэнгу, которого он знал? Или… он всегда был таким, а слеп был он сам? Он зацепился взглядом за небольшую царапину на шее парня — ту, которую когда-то оставил когтем, нечаянно, в игре. Она всё ещё была. Мелочь. Но будто доказательство: время прошло, но кое-что не исчезло. Ёкай опустил взгляд в чашку, вдохнул мяту снова. Внутри всё колотилось, но снаружи он был безупречно спокойным — как всегда. Только глаза выдавали: он не просто пьёт чай. Он смотрит. Помнит. И, может быть, жалеет. А Рики в это время стоял за стойкой, будто отгородившись от мира, и только в одну секунду позволил себе украдкой взглянуть на лиса. И тут же отвёл взгляд. Быстро. Слишком быстро. Но Сону это заметил. Он остался сидеть у окна. Чашка перед ним опустела. Остатки мятного аромата всё ещё витают в воздухе — успокаивающий, как память, которая никак не уходит. Он не собирался оставаться так долго, но ноги не слушались. Да и сердце... тоже. Он наблюдал. Как Рики ловко управлялся за стойкой, менял интонации, выражения лица. Смеялся. Ухмылялся. Шутил. Один из клиентов, явно постоянник, флиртовал слишком открыто. Рики отбивал подачу с тем самым игривым взглядом, каким когда-то Сону сам его подначивал. Только теперь это был уже не мальчишка-тэнгу. Это был чужой человек. Или… маска? И именно она вызывала в Сону то странное, екающее ощущение. Он узнал её. Не потому что видел раньше, а потому что носил её сам. Он встал. Подошёл к стойке. Плавно, как тень, без слов. Рики не сразу заметил. Только когда поднял взгляд — встретился с глазами, которых не ждал. — Ты хорошо это делаешь, — тихо, без нажима сказал Сону. — Прячешь всё это. Под маской. Под улыбкой. Рики не ответил сразу. Сжал тряпку в руке, как будто хотел её разорвать. Затем, скользнув взглядом по пустой чашке на подносе, хмыкнул: — Смешно слышать это от того, кто прятал даже дыхание. Ёкай чуть склонил голову, словно соглашаясь. Но всё же продолжил: — Я просто думаю… забавно видеть, как тэнгу теперь носит маску кумихо. Рики усмехнулся, коротко и не по-настоящему. — Кто-то же должен был научиться у лучшего, — бросил он. Молчание повисло, как густой пар над чашкой. Никто из них не двинулся. Лишь в воздухе между ними всё, что они не сказали. — Если ты пришёл закончить то, что начал, — проговорил Рики, не глядя в глаза, — можешь не утруждаться. Моё сердце уже списано со счетов. И, поверь, довольно давно. Сону не ответил. Только остался. Стоял, и не уходил. Потому что чувствовал. Его боль. Настоящую. И не понимал, как в ком-то, кого он считал предателем, могло остаться столько разбитой нежности. Рики отвернулся, будто спасаясь от взгляда, что прожигал насквозь. Его плечи были напряжены, пальцы до боли вцепились в край стойки. А потом он выдохнул — зло, резко, будто выдавливая из себя всё, что копилось годами: — Проваливай из моей жизни, гребаный кумихо. Как уже однажды это сделал. Тот не вздрогнул. Не шагнул назад. Он лишь смотрел. Долго. Грустно. Тихо. И сказал, совсем не вызывающе, почти шепотом: — Не могу. Не после того как увидел. Твоя маска уже дала трещину, юный тэнгу. Рики резко обернулся. В глазах у него полыхало. Не гнев, нет. Боль. Чистая, неотфильтрованная, такая, что хотелось выть. Он смотрел на Сону, как на нечто слишком знакомое, слишком родное — и потому невыносимое. — Это не честно, — сорвалось с его губ. Голос дрожал. — Ты снова это делаешь. Снова заставляешь меня снимать маску, оголяться… А сам… ты всё ещё прячешься. Всё ещё ходишь в своих сотнях лиц, ни одно из которых не ты. Он хотел сказать ещё. Хотел ударить. Крикнуть. Убежать. Но просто сжал губы. Его глаза блестели. Он отвернулся, скрывая, как подступает ком к горлу. Сону стоял, как будто ничего не произошло. Но внутри всё сжималось. Медленно. Беззвучно. — Я не знаю, кто я без этих масок, — признался он. — Но я хочу узнать. Если ты… позволишь мне остаться. Молчание. Даже кофейня, казалось, затаила дыхание. Рики не ответил. Но и не выгнал. И не ушёл, просто стоял, опустив голову. Он вытер глаза тыльной стороной ладони, но руки предательски дрожали. — Скажи, — голос его был глухим, — почему ты тогда ушёл? Почему просто исчез, как будто… меня не было? Он не поднимал взгляда. Словно боялся, что если посмотрит на того, кого долгие годы любил, то уже не сможет держаться. — Я остался один, — продолжил он, тихо, почти шёпотом. — Я ждал, злился, хотел ненавидеть… но всё, что оставалось это пустота. Такая, в которую даже крылья не унесут. Сону чуть склонил голову, голос его стал тише, но не дрожал: — Я думал, что ты предал меня…— Я не остался, потому что решил: если ты солгал — значит, я был дураком. И я убежал. Как делал это всегда. Пареньусмехнулся сквозь остатки слёз. Боль всё ещё жила в уголках его рта и во взгляде. — Ты… глупый лис, — проговорил он, едва слышно.— Думал, я мог тебя предать? Он сделал шаг вперёд, почти касаясь лбом его плеча, не глядя в глаза. — Тебе надо было лишь подождать, — прошептал он. — Всего чуть-чуть. Я бы всё тебе объяснил. Всё бросил ради тебя. Сону застыл. Слова ударили сильнее, чем он ожидал. Горечь собственной поспешности накрыла его, будто холодный ветер на утренней горе. — Прости, — только и смог вымолвить он. — Я не знал, не мог… Я был трусом. — Если ты снова уйдёшь… — сказал Рики, глядя прямо в глаза, — я не выдержу. Я просто не смогу. Не смогу снова собрать себя по частям. Сону не сказал ни слова. Его губы коснулись губ тэнгу — медленно, осторожно, будто он боялся, что сейчас всё исчезнет, как мираж. Поцелуй был горький и тёплый, как слёзы. В нём было слишком много: утерянное время, глухая боль, любовь, что не смогла умереть. И — надежда. Такая хрупкая, как крыло бабочки. Рики сначала не двигался. Но через миг — поддался. Закрыл глаза. Его руки потянулись к Сону сами, будто тело вспомнило то, что разум пытался забыть. Когда их губы оторвались, он выдохнул хрипло, будто проснулся. — Ты… всё ещё умеешь заставлять меня дышать, — прошептал он. Сону улыбнулся — чуть, еле заметно. Рики на мгновение закрыл глаза. И тогда, словно в ответ на ту самую надежду, за его спиной медленно, с лёгким шелестом, расправились чёрные крылья. Они были огромные, будто из другой жизни. Той, где он ещё верил, чувствовал, жил. Сону поднял взгляд и в глазах его не было страха. Только тёплая тишина. — Ты доверяешь мне их снова? — спросил он почти беззвучно. Рики кивнул. — Только тебе. В кофейне давно погас свет. Только тёплый отблеск уличного фонаря проникал сквозь жалюзи, рисуя полосы на полу и стенах. Мир будто притих и замер, чтобы не потревожить то, что наконец свершилось. Они сидели рядом на полу за стойкой. Сону молча протянул руку и Рики вложил в неё свою. Ладони сплелись легко, без напряжения. Будто так и должно было быть. Всегда. Тишина не давила. Она была мягкой, укутывающей. Сону провёл пальцами по запястью Рики, почувствовав слабое биение пульса — такое живое, настоящее. Он склонился ближе, уткнулся лбом в плечо тенгу. Рики не отстранился. — Ты дрожишь, — шепнул Сону. — А ты всё ещё тёплый, — ответил Рики, выдыхая ему в волосы. Он накрыл крылом их обоих. Плотное чёрное перо шелестнуло, словно плед. Не как демон, не как тэнгу, просто как кто-то, кто наконец может согреться. Сону поднял голову и провёл пальцами по щеке Рики, задержался у уголка губ. — Прости, — только и сказал он. Рики не стал спрашивать, за что. Просто наклонился и снова поцеловал. Коротко. Почти нежно. — Достаточно. Они сидели так ещё долго. Без суеты, без масок. Двое из другого времени, с другими жизнями, но с одним сердцем на двоих. Сердцем, которое, несмотря ни на что, всё это время жило. Рядом. Где-то под кожей. И теперь снова бьётся в унисон.