Doctrine of Submission

Коричневый бумажный пакет стоит на углу кухонного стола. Одри смотрит на него, как на опасное насекомое. Вчерашний вечер остался в памяти тяжёлым туманом — чёрный шёлк, холод камней на шее, липкие взгляды, вкус фуа-гра и её собственная похоть, увлёкшая в бездну. А теперь вот этот пакет без опознавательных знаков. Его доставили курьером рано утром. Она догадывается, что внутри, ещё не открывая, но всё равно разрывает бумагу. Там, аккуратно сложенные, лежат её свитер, джинсы и ботинки. На самом дне лежит лифчик. Всё вещи чистые и отглаженные, от чего Одри становится неловко. Впрочем, не сам же Малек орудовал утюгом. Скорее всего поручил это какой-нибудь своей помощнице по хозяйству. Она не идёт сегодня в колледж, пропускает его лекцию. Мысль встретить Малека, зная, чем она занималась ночью, представляя его в своих фантазиях, — невыносима. Платье лежит на компьютерном кресле, как сброшенная шкура, шёлк холодно поблескивает в солнечном свете, напоминая о липком полу ресторана, о взглядах-щупальцах и тепле чужой кожи под пальцами. А тело, освобожденное от оков стыда хотя бы на миг вчерашней ночью, всё ещё хранит смутное эхо судорог удовольствия. При воспоминании об этом нежный румянец заливает щёки девушки. На тумбочке вибрирует телефон. Одри вздрагивает, как от удара током. Она знает, кто это. «Мисс Мартин, ваше отсутствие на моей лекции очень заметно. Надеюсь, причина не в недомогании? Вчерашний гастрономический опыт не должен вызвать таких последствий. Если только реакция организма обоснована не пищевой интоксикацией, а иными факторами стресса. Даже могу представить симптомокомплекс: учащенное сердцебиение, гипергидроз, спутанность сознания вкупе с последующим острым чувством стыда. В любом случае, рекомендую вам быть честной с самой собой». Одри вспыхивает. Его сообщение выглядит так, словно он прекрасно знает, почему её не было на лекции, но продолжает играть с ней. В ушах звучит смех отца: Блудница! Смотри, как твоя похоть открыта пред очами Всевышнего! Хотя теперь этот голос кажется фальшивым. Настоящей остаётся лишь её злость на Малека. Поэтому она быстро набирает ответное сообщение. «Доктор Синнер, тревожиться о моей желудочно-кишечной или нейрогуморальной активности (любезно позаимствую ваш термин) — трогательно, но излишне. Лекцию я пропустила сознательно, так как мне потребовался отдых. Что касается симптомокомплекса — диагностируете верно, но этиология ошибочна. Это не постыдная автономная реакция. Это синдром отмены. Я должна перестроиться без вашего регулирующего вмешательства». Ответа приходится ждать долго, вероятно, он уходит на следующую лекцию. Но к полудню телефон снова оживает. «Синдром отмены? Любопытная самодиагностика, хотя и поверхностная. Вы упускаете ключевой компонент: патологическую тягу к агенту, вызвавшему зависимость». Одри нервно смеётся. Какая самонадеянность. Впрочем, что ещё ожидать от Малека Синнера? Она побаивается его. Но мысль об этих неживых глазах, его голосе и холодной власти неизменно вызывает тепло внизу живота. С каждым разом заставляя Одри всё реже задумываться об этике подобных отношений. Резкий стук в дверь заставляет её подпрыгнуть. — Одри! Ты там жива? Открой! — звонкий и жизнерадостный голос Рут похож на колокольчик. Одри вспоминает, что она забыла запереть дверь, когда спускалась в кофейню. Она тут же бросается к платью, но дверь распахивается, и Рут врывается, как ураган. Её любопытный взгляд мгновенно сканирует комнату и останавливается на чёрном шелке в руках Одри. — Опа! — Рут замирает на пороге. — Что это у тебя? Это платье? Она шагает ближе, не дожидаясь приглашения. Глаза расширяются в искреннем, почти детским восхищении. — Господи, подруга, да это же… — она осторожно касается шёлка кончиками пальцев. — Это же чертовски дорого выглядит! Настоящий шёлк? — Рут присвистывает. — Откуда?! Ты что, ограбила бутик на Бонд-стрит прошлой ночью? Или… — её глаза игриво сверкают. — У тебя тайный поклонник, да? Кто он? Богатый старик? Молодой наследник? Спортсмен? Актёр?! Вопросы сыплются из неё, как горох из дырявого мешка. Одри тяжело вздыхает — нельзя рассказывать ей про Малека. Но врать на ходу она не умеет. — Оно не моё, — она отворачивается, делая вид, что поправляет одеяло на кровати. — Я одолжила его для мероприятия. — Одолжила? У кого ТАКОЕ можно одолжить? И какое мероприятие? Одри-и! — она протяжно ноет, толкая подругу плечом. — Не тяни! Куда ты в этом ходила? Было свидание? Ну же! Я твоя лучшая подруга! Лучшая подруга, которой нельзя рассказать правду. Ни про ресторан. Ни про Малека. Ни про щупальца и голые тела. Ни про прикосновение к официантке. И уж тем более — про то, что случилось потом, в этой самой комнате, под воображаемым взглядом этого самого человека. — Это было не свидание, — бормочет Одри, отступая к окну. — Просто встреча. Очень формальная, и на ней мне нужно было выглядеть соответствующе. Платье я обязана вернуть, — она всё ещё избегает цепкого взгляда Рут. — Просто встреча? — Рут фыркает с недоверием. — Что за «просто встреча» требует чёрного шёлкового платья с убийственным вырезом? Говори! Иначе я начну подозревать самое интересное! Одри чувствует, как горит лицо. Она видит, как взгляд Рут скользит по её шее, будто ища следы поцелуев. — Рут, пожалуйста, — в голосе Одри звучит настоящая мольба. — Не надо. Это… сложно объяснить. Рут замирает. Игривость сменяется настороженностью. — Одри… — она смягчает тон. — Ты в порядке? Ты выглядишь… ну, как после очень тяжёлой ночи. Не в смысле, что тебе было очень весело, а в смысле… — она жестом показывает, что не может подобрать слова. — Что-то случилось? Ты не пришла сегодня на лекции. Это как-то связано с ним, с доктором Синнером? — Нет! — Одри резко дёргает головой. — Нет, Рут, все в порядке. Я просто устала, ну, знаешь, эта работа над проектом жутко выматывает. И мне нужно отнести платье обратно, — она судорожно начинает складывать шёлк, делая вид, что занята, лишь бы избежать этого пронзительного взгляда. — Поговорим позже, ладно? — Ладно, храни свои секреты, — Рут скептически морщит нос. — И будь осторожнее с ним. Если что, я всегда готова тебя выслушать и помочь.

***

За выходные она успевает немного прийти в себя и больше не краснеть, вспоминая свои фантазии. Но тяжесть отравляющего осознания о том, что ей нравится Малек, не исчезает. Она чувствует себя страницей, которую он методично заполняет своими словами, своим ледяным взглядом, своими… прикосновениями, которые не случаются. Но которых она жаждет. Одри смотрит в окно автобуса. За окном разливаются синие сумерки, наполненные ожиданием снега. Небо похоже на лошадь в яблоках — всё в грязно-серых облачных пятнах. Сегодня День Благодарения, и Мэрилин превзошла себя, наготовив столько вкусностей, что она чувствует, как джинсы становятся узкими в талии. Но зато индейка в клюквенном соусе и тыквенный чизкейк здорово отвлекают от грустных мыслей. В окне мелькает старая церковь с провалами вместо окон, и беззаботность улетучивается. Она вновь вспоминает о Малеке, чувствуя ту пугающую двойственность, что присуща мыслям о нём. Словно одна Одри уходит, а другая остаётся. Одна прячется в своей комнатке с книгами, с головой погружаясь в учёбу, а другая стоит сейчас у окна, смотрит на церковь и чувствует, как низ живота сводит судорогой от желания. Желания его рук. Его голоса. Его унижений. Кто же из них ошибалась? Каждая про другую прошепчет: «Я». Одри думает о том, что жаждет его прикосновения не как ласки, а как доказательства её существования. Без его взгляда она — пустая страница. Без его приказа — потерянная девочка в мокром лесу. Без него — никто.

***

Посылка приходит совершенно неожиданно. Простой картонный конверт формата А4, без обратного адреса. Она вскрывает конверт ножницами для бумаг. Внутри документы, и Одри уверена, что это те самые. Он всё-таки сдержал обещание. Под папкой лежит листок с его фирменным, острым почерком: Одри, Надеюсь, ты убедилась в том, что я всегда выполняю свои обещания? Прочти всё, не пропуская страниц. Особенно приложения. И пиши мне о том, что чувствуешь, что вспоминаешь. Считай это домашним заданием. М.С. Она не трогает папку весь день. Оказывается, это сложно — видеть перед собой не воспоминания, истончившиеся и зыбкие, а материальные доказательства ада, в котором ей удалось выжить. Она ходит по комнате, как призрак, натыкаясь на стены, пытаясь набраться смелости и выйти на минное поле собственной памяти. И только ночью, под вой ветра за окном, она не выдерживает. Садится за стол, включает настольную лампу и приступает к чтению. Строка за строкой. Протоколы допросов членов секты. Их показания против отца. Его монструозные оправдания. Судмедэкспертиза матери и ещё нескольких человек, умерших незадолго до облавы. Её собственные показания, заверенные и подписанные. Те самые, что она давала уже в шестнадцать, но до сих пор дрожащая и едва живая. Она читает свои слова — неуклюжие, полные ужаса, описывающие избиения, унижения, «ритуалы очищения», которые были насилием. Она читает, как свидетельствовала против собственного отца, обрекая его на пожизненное заключение. Она переживает это вновь. Высокий забор, увенчанный колючей проволокой, скрывается за буйной, нездоровой зеленью плетистых шиповников. Они цветут даже в ноябре, алые и белые, похожие на окровавленные бинты на гниющей ране. Где-то за горизонтом дышит город, и порой ночью можно услышать стук поездов. Длинные пустые дни. Подъём до рассвета под звон колокола. Монотонные молитвы. Тяжёлая работа до заката. Бесконечные посты. Однако большая часть прихожан счастлива. Теракт 11 сентября, войны, финансовые кризисы ввергли мир в хаос, а секта предлагает иллюзию абсолютного порядка, ясные правила, строгую иерархию и ощущение защищённости под крылом «всемогущего» Пророка. Отец знает, как спастись. Он знает, кто войдёт в царство Божие, минуя обитель Зверя. Всем остальным следует только пойти за ним. Она помнит Ночи Очищения, проводившиеся раз в месяц. Если бы её попросили описать истинный ужас, она описала бы их. …Под удары колокола все — мужчины, женщины, даже дети постарше — сгонялись в молельный дом. Фонари коптили, бросая пляшущие тени на стены, расписанные апокалиптическими видениями Чарльза: Зверь с семью головами, падающие звёзды, геенна огненная. Воздух густел от пота, страха и ладана. Отец возвышался над толпой, и его лицо, искажённое экстазом ярости, казалось ликом самого Архангела-Мстителя. «Пришло Время Суда!» — ревел он. — «Грех кишит среди нас! Он разъедает каждого изнутри, как червь! Он взирает на нас глазами нечестивых!» Она, прижавшись к холодной стене, знала — сейчас начнётся. Взгляд отца, как прожектор, выхватывал из толпы «виновного». Подвыпившего брата Марка, позволившего себе усомниться в распределении пайка. Сестру Агату, заподозренную в «нечистых помыслах» к одному из Братьев. Но чаще всего — её мать. Она не смогла стать новой Евой для этой общины. Она родила лишь одну-единственную дочь. Хрупкую, темноволосую девочку с глазами, слишком большими для худого личика. И этого было достаточно. Она была «бесплодной лозой», «окаянным сосудом», «грешницей, не заслужившей Божьего царства». Толпа взрывалась гомоном и криками. Провинившегося выталкивали вперёд, на открытое пространство перед амвоном, заставляли встать на колени. Чарльз спускался, и его тень, казалось, поглощала «грешников». Он мог излить на них поток псевдобиблейских проклятий, заставляя повторять унизительные признания в грехах. Иногда — это было хуже — он молча обходил несчастных, а толпа, подогреваемая Братьями, брала функцию карателей на себя. А потом… потом могло случиться разное. Иногда «наказание» было тоньше: урезание пайка, дополнительная ночная стража у ворот, запрет разговаривать с кем-либо. Но бывали ночи Великих Очищений, когда ярость Чарльза, подпитанная голодом и страхом паствы, достигала апогея. Тогда в ход шли ремни. Или прутья, срезанные с тех самых шиповников. Удары не всегда были сильны физически — достаточно было видеть, как провинившийся падает на пол, прикрывая голову руками, как его тело содрогается от рыданий и унижения… Дыхание сбивается, становится поверхностным и частым. В горле встаёт ком, который не проглотить. Но она не плачет, а задыхается от этой тихой, всепоглощающей боли, которая не укладывается ни в один академический термин, не имеет сносок и не поддаётся анализу. Сейчас она чувствует себя разбитой. Напуганной. И безумно, невыносимо одинокой. Рука сама тянется к телефону. Пальцы дрожат, набирая короткое сообщение для человека, открыться которому было бы серьёзной ошибкой. Одри: Мне больно. Так сильно, что трудно дышать. Она нажимает «отправить», не давая себе передумать, и отбрасывает телефон. Отворачивается к окну, прижимая лоб к холодному стеклу. Что я наделала? Идиотка. Он же насладится этим. Использует. Разобьёт меня вдребезги. Отвращение к себе накатывает следом за болью, жгучее и унизительное. Телефон коротко вибрирует. Затем ещё раз. Одри тут же подбегает к столу и, набравшись смелости, смотрит на экран. Два сообщения. Малек: Я знаю, Одри. И второе. Ещё короче: Малек: Я здесь. Что-то в груди сжимается. Она падает на стул, продолжая сжимать телефон в побелевших пальцах, и чувствует, как сквозь трещину в её собственном льду пробивается робкий, невероятно опасный росток чего-то тёплого и хрупкого. Доверия? Нет, это слишком громкое слово. Скорее связи. Да, просто связи. С самым неожиданным человеком во всей её изломанной жизни.