Doctrine of Submission

— Ты боишься? — спрашивает Малек, заметив, что Одри не спешит выходить. — Н-нет. Просто необычно. Зачем мы здесь? — кривит душой Одри. Конечно, ей страшно остаться с ним один на один ночью в этом доме. Инстинкт самосохранения проклинает сам себя, но в глубине души она надеется на поцелуй. Или хотя бы на то, что он прикоснётся к ней. Неудовлетворённое желание встаёт в полный рост, стоит ей представить его руки и голос, вышёптывающий откровения. — Ты забыла, что у нас свидание? Я решил растянуть его на два дня, — тонко улыбается Малек и открывает дверь, помогая ей выйти из машины. — Не бойся, Одри, у меня нет цели тебе навредить. Они проходят мимо сада, чем-то напоминающего сад в Гудламе. Живые изгороди, подстриженные до безупречной, режущей глаз остроты, вздымаются выше человеческого роста. Тёмно-зеленые, почти чёрные, они образуют бесконечный лабиринт, стены которого смыкаются за спиной, словно китайские коробочки, вставленные одна в другую. Трава увяла и поникла, как старая кожа. Старые вязы плетут над головой замысловатое кружево полуобнаженных, скрежещущих на ветру веток. Сад не печален — он предсмертен. Одри невольно передёргивает плечами, представив, как гуляет здесь одна. В доме на удивление тепло, пахнет полиролью для мебели и морем. Одри оглядывается, отмечая, что именно такая обстановка и подходит Малеку — изысканная, готичная, роскошная. В гостиной есть мраморный камин, у стены стоит огромный чёрный рояль, над ним — старинные портреты, потемневшие от времени. — Не знала, что ты занимаешься музыкой, — говорит Одри, проводя пальцами по полировке. — Я не занимаюсь музыкой, — Малек кривится при взгляде на инструмент. — Поужинаем? Экономка должна была всё приготовить. — Здесь живёт экономка? — спрашивает Одри, послушно следуя за ним. — Да. Должен же кто-то следить за домом, пока он пустует. Но сегодня я попросил её уйти к себе в квартиру. — А… — Не люблю посторонних в доме, — отрезает Малек. Столовая выдержана в голубом цвете. На стенах — старинные гравюры с мифологическими сценами, где тела богов и нимф сплетались в вечном танце обладания и подчинения. Посередине стоит небольшой стол, накрытый на двоих. Изысканный фарфор цвета слоновой кости, хрустальные бокалы, тончайшее серебро. И свечи. Десятки свечей в массивных канделябрах и подсвечниках, чей тёплый, трепещущий свет боролся с синевой стен, создавая островки золота в море полумрака. Ещё не темно, но они определённо добавляли уюта. Они садятся напротив друг друга. Одри немного скованно откидывается на спинку стула, не заботясь о том, чтобы спина оставалась прямой. Стул оказывается мягким и почти затягивающим. Расстояние между ними кажется огромным и в то же время ничтожным. На серебряном блюде лежат устрицы — перламутровые раковины на подушке из колотого льда, разложенные словно драгоценности на бархате. Рядом крошечные лимонные дольки и икра масаго, похожая на оранжевые искры. — Открой, — приказывает Малек, указывая вилкой на устрицу перед ней. — Надеюсь, ты знаешь, как с ними обращаться. Одри кивает. Раковина холодная и скользкая, но она держит крепко. Ножом неуверенно поддевает створку, и та поддаётся с тихим хлюпающим звуком. Внутри она видит серо-перламутровое тело моллюска, дрожащее в солоноватом нектаре. — Попробуй съесть первую устрицу без ничего, — говорит он. — Чистый вкус прекрасен. Она подносит её ко рту, и слизистая плоть скользит по языку — холодная, солёная, живая. Вкус моря, глубин, чего-то первобытного и запретного. Она глотает, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это похоже на поцелуй — влажный и интимный. Малек наблюдает за её реакцией, медленно смакуя свою устрицу. Его язык на миг касается кончика пальца, смахнув каплю сока. Одри чувствует, как бёдра непроизвольно сжались под столом. — Это действительно вкусно, — говорит Одри и берёт вторую устрицу. Малек удовлетворённо кивает и разливает по бокалам вино. Он ухаживает за ней, и это так необычно. Сам приносит из кухни следующее блюдо — небольшие, идеально прожаренные медальоны из телятины под соусом из красного вина и шоколада, похожим на запёкшуюся кровь. Гарнир составляют крошечные овощи, глазированные мёдом, и воздушное пюре из сельдерея. Малек берёт нож и вилку. Его движения почти ритуал. Он отрезает крошечный кусочек мяса, обмакивает его в соус и подносит ко рту. Губы смыкаются на серебре вилки. Одри замирает, следя за этим действом. Каждое движение его рук, каждый поворот запястья вызывают в ней волну мурашек. Она почему-то представляет этот нож на своей коже. Скользящий медленно и чувственно, оставляя за собой след не боли, но наслаждения. Тёплая волна внизу живота заставляет сжать бёдра ещё крепче. Одри ест автоматически. Мясо тает во рту, соус оказывается сложным и горьковато-сладким, но всё её внимание приковано к Малеку. К его рукам и рту, к тому, как свет свечи играет на скулах, на изгибе губ. Каждый нерв в её теле натянут, как струна, готовая зазвенеть от малейшего прикосновения. Она чувствует себя как та устрица — вскрытой и выставленной для его оценки. — Когда смотришь на звёзды, невозможно поверить в то, что наша планета единственная, населённая во вселенной. Или в то, что звёзды — просто неживые тела из газа и плазмы. Древние астрономы считали, что небесные тела, двигаясь в космосе по своим орбитам, издают прекрасный звон. Они называли это музыкой сфер, — неожиданно говорит Малек, глядя в огромное панорамное окно, не занавешенное ничем. Одри закашливается. — Так ты всё-таки музыкант? — спрашивает она, увидев, наконец, первые звёзды, застывшие в сумеречном зимнем небе, мерцающие сквозь отражения света свечей. — Пытался им стать. Но у меня всегда было ощущение, что музыка для меня запретная зона, — спокойно говорит Малек, отпивая ещё вина. — Почему? — Уродство души не сочетается с той красотой, которая в ней заложена, — отвечает он просто. — Но ведь музыка двойственна. Ни одна нота сама по себе не мажорна, и не минорна, они такими становятся в сочетании. Каждый аккорд можно обернуть из мажора в минор и дальше. И каждый аккорд можно перевести в другую тональность, добавив ноту, — Одри смотрит на него смело и прямо, боясь поверить в то, что сейчас он разговаривает с ней по-человечески. — Вы полны загадок, маленькая мисс Мартин, — улыбается он. — В секте учили гармонии? — Я много читала, — парирует Одри. — Не хотел тебя обидеть, — он промакивает губы салфеткой. — Если хочешь, можем прогуляться до пляжа. Море прекрасно в сумерках. Они спустились по каменным ступеням, ведущим к пляжу. Воздух чистый и резкий, пахнущий йодом и солью. Одри медленно шагает по песку. Она поднимает капюшон парки выше, пытаясь спрятать покрасневший от мороза нос, но ветер проникает под одежду, оставляя на коже ледяные поцелуи. Малек идёт рядом. В своём длинном чёрном пальто он похож на тень, вырезанную из ночи. Здесь красиво. Море ревёт, рвётся из берегов наружу и кажется не прирученным зверем. Начинается снегопад. — Давай спустимся чуть ниже, в расщелину, там не так ветрено, — предлагает Малек. Одри подчиняется. — Сейчас около нуля, влажность восемьдесят процентов. В такую погоду ветер достаёт до самого сердца, — говорит Малек, когда они оказываются совсем недалеко от старой бухты. — Тем не менее, мы здесь, — Одри смотрит на него, прищурив глаза. В полумраке её лицо белое, как qanik — снег, который может падать так долго, пока вся земля не покроется снежным покровом. — В детстве это место было моим любимым. К тому же, иногда нужно просто остановиться и посмотреть на мир вокруг, — отвечает он, указывая на бушующее море внизу, разбивающееся о скалы. Вода вздымалась и падала, как будто пытаясь рассказать им свою историю. Малек замолкает, прислушиваясь к этому грозному реву. — Почему ты стал заниматься музыкой? — спрашивает она в надежде вернуть того человечного Малека, каким он предстал, рассуждая о звёздах. И на удивление он отвечает спокойно и без всякой позы. — Когда мне было десять, отец взял меня в деловую поездку в Копенгаген. Ему нужно было посетить приём, который устраивал один из его партнёров, поэтому мы отправились в Королевский датский театр на премьеру оперы. Это была «Валькирия» Рихарда Вагнера, и я словно попал в другой мир, — лицо Малека в этот момент сияет красотой, словно омытое звёздами. Словно музыка действительно значит для него очень много. — Меня сходу ошеломили звуки, которых раньше я никогда не слышал — отец не признавал музыку, и наш дом всегда был наполнен безмолвием. Они проникали внутрь тела, отдаваясь какой-то бархатистой лаской, словно поглаживая и промывая внутренности, всю подчистую анатомию. Я впервые почувствовал покой, ощутил себя по-настоящему дома. Музыка — такая вещь, в которой, если удалось в неё нырнуть, находишь не жемчужины, разложенные исполнителем, а свои собственные, поскольку она — волна, звучащий тон. Созвучие тонов. И под эти созвучия настраиваешься сам и сам звучишь, потому что и ты — лишь волна. Точнее — живой резонатор, порождающий волну. В голосе Малека впервые звучит вставшая во весь рост нежность. Одри вся обращается в слух, изредка бросая на идущего рядом мужчину короткие взгляды. Сейчас он кажется ей хрупким мальчиком, на плечах которого застыли не снежинки, а кварты и терции. Прекрасным печальным принцем, живущим на стеклянной горе, дивным, серебристо-светлым, с душой, как цветной аквариум. Ей хочется, чтобы он продолжал говорить. — По правде говоря, я плохой музыкант и хороший слушатель, — вдруг признаётся Малек, словно в насмешку над её мыслями. — Вот ты сейчас звучишь как «Actus Tragicus» — единственный реквием Баха. — Это как? — улыбается Одри. — Апокалиптично. Девушка вздрагивает. На мгновение ей хочется броситься Малеку на шею, но она боится разрушить ту уютную и волшебную атмосферу, вызванную разговорами о музыке. Вместо этого она переводит разговор на другую тему. — Но почему ты бросил музыку и стал психиатром? — Это долгая и печальная история, — усмехается он. — К тому же, я не люблю ворошить прошлое. Одри кивает, понимая, что эта дверь для неё закрыта. Она вновь переводит тему. — Уже совсем стемнело. В таком снегопаде сложно будет найти дорогу. — Здесь я могу ориентироваться даже с закрытыми глазами. Я и это место звучим, как единый организм. — Нам всё равно пора вернуться, — шепчет Одри. Он рядом. Притягательный, живой, настоящий. Ей стоит лишь немного податься вперёд, чтобы их губы встретились. От его внезапной близости начинает кружиться голова. Но Малек подходит ещё ближе, и в этот момент всё вокруг замирает. От него пахнет солью и лавром, долгим сном и горьким дымом. — Каждая снежинка на твоей реснице — звезда, — тихо говорит Малек. — И знаешь, Одри, порой одной капли воды достаточно, чтобы представить океан. — О чём ты? — тихо спрашивает Одри, чувствуя, как снежинки действительно касаются её ресниц. — Предвкушение — это высший пик наслаждения. Не стоит злоупотреблять волшебством момента. Оно как редкий коньяк — если выпить залпом, то уже не оценишь его вкус.