Doctrine of Submission

Малек входит в неё снова и снова. Так вступают на территорию заброшенного рая. Её бёдра, сведённые судорогой наслаждения, словно удерживают его отражение прикованным к той грани, где ночь сливается с днём в один сплошной, безвременный час. Его тело содрогается, и он издаёт низкий, животный стон, так чуждый всему, что Одри слышала от него раньше. Она заперта в клетке его объятий и не может даже вдохнуть полной грудью, отдышаться после величайшего в её короткой жизни экстаза. Он вгоняет член до предела, замирая на мгновение, и девушка чувствует внутри пульсирующую волну тепла. Остро пахнет сексом, и этот запах обжигает ноздри. Он отстраняется, и в его глазах тлеют искры животного желания. Он похож на зверя, загнанного в ловушку собственной плотью. Зверя, помечающего территорию перед тем, как отдать её другому хищнику. Взошедшая луна превращает его тело в карту запретного королевства. Рёбра — своды готических руин. Мышцы живота — застывшие волны мёртвого моря. На сгибе локтя — синеватые вены, подобные рекам, перетекающим кровью под тонкой кожей. Он прекрасен своей дисгармонией и отвратителен тем, что произносит. Одри с трудом отводит взор свой от его великолепного торса. Она уже чувствует пропасть. Ту страшнейшую пропасть, в которую обращается всё её нутро. Но, пытаясь отсрочить неминуемое падение, переспрашивает не своим голосом: — Что ты сказал? — Не делай вид, будто ты не слышала, — равнодушно отвечает Малек и так же равнодушно бросает ей: — Оденься. Воздух в салоне сгущается, давит на грудную клетку похлеще его объятий, не позволяя, однако, распасться на части. Одри чувствует, как под рёбрами, там, где всего мгновение назад цвела пьянящая, всепоглощающая эйфория, теперь зияет бездонная чёрная яма. Пустота, в которую провалилось всё — её стыд, её надежда, её тело, только что бывшее частью его. Всё обращается в ничто, в развоплощённое причастие. Слёзы жгут глаза, подступают комом к горлу, но она не позволяет им вырваться. Плакать перед ним — значит признать его победу. Признать, что он ранил её. Что он вообще может её ранить. — Ну что, — голос Малека звучит хрипло, без тени тех эмоций, что бушевали в нём, когда он целовал её. Лицо холодно, как рождение новой зари, которая не сулит тепла, а лишь обжигает ледяным светом. — Получила то, что хотела? Убедилась, что я монстр? Одри не отвечает. Она съёживается, прижимая колени к груди, пытаясь стать меньше, незаметнее, спрятаться от его слов. Если бы она могла, она сочла бы за счастье раствориться прямо здесь. — Нет остроумных ответов? Никаких психоаналитических диагнозов? А жаль. Мне понравилось, как ты играла в доктора. — Зачем? — её голос чужой, разбитый, едва слышный. Весь остальной синтаксис рушится под натиском кошмара. — Зачем что? — притворяется непонимающим Малек. — Сказал тебе правду? Или трахнул тебя? Это взаимосвязано, милая. Хотел, чтобы этот секс был честным, — отвечает он, помедлив, и это самая чудовищная ложь из всех, ибо какая честность может быть в осквернении? Одри сглатывает комок, вставший в горле. Его слова похожи на похоронную процессию. Она поворачивается, и её глаза, полные слёз, встречаются с холодным, отстранённым взглядом Малека. — Но я люблю тебя, — шепчет она, и в голосе её дрожит вся боль мира. Малек вздыхает. — Перестань, Одри. Это не любовь, а обсессия. Песня, которую поёт немой. Танец без ритма между слепым и слепым, — он резко поворачивается к ней, и его глаза, поймавшие отблеск света, вспыхивают ледяным огнём. — Ты хочешь, чтобы я сказал, что тоже тебя люблю? Хорошо. Я скажу. Да, то, что я к тебе чувствую, — это самая сильная эмоция, на которую я вообще способен. Ты как самая захватывающая книга, которую я когда-либо читал. Как самая сложная мелодия. Твоя кожа, твой запах, твоя задница — всё это эрос в его чистейшем, животном воплощении. Ты вся прекрасна, Одри. Как будто Ева была тобой, а не какой-то абстрактной грешницей. Но любовь? — Он фыркает. — Это то, о чём говорят в плохих романтических комедиях. Это то, во что ты так отчаянно хочешь верить, чтобы оправдать то, что ты позволяешь мне с тобой делать. Это то, чего во мне нет и никогда не будет. — Сейчас ты намеренно делаешь мне больно. — Нет. Я избавляю тебя от иллюзий. Ты была забавным экспериментом, и мы всего лишь отражали друг в друге свои самые тёмные и самые яркие стороны. Я — твоего садиста-отца. Ты — мою неспособность чувствовать что-либо, кроме интеллектуального интереса к чужой боли. Но этот симбиоз окончен, — он откидывается на спинку сидения и замолкает, всем своим видом показывая, что этот разговор окончен. Одри спрашивает его спустя время: — И что теперь со мной будет? — Ты можешь делать всё, что угодно. Но держись подальше от «Гудлама», — тускло отвечает Малек. — И от меня. Отчаянно-горькая ярость поднимается в ней из той пустоты, которую он создал. Она глубоко вдыхает, пытаясь унять дрожь от гнева и подступающего холода. Ей надо высказаться, пока эмоции не разорвали её изнутри. — Знаешь что, Малек? — голос звучит сипло, то и дело срываясь. — Ты не монстр. Ты… ты просто пустота. Дыра в человеческой форме. И ты так боишься это признать, что готов сломать всех вокруг, лишь бы не заглянуть в себя. И в отличие от тебя, я живая. Я чувствую! Я могу любить так, что это разрывает меня на части. А ты? Что ты можешь? Ты захотел слепить меня по своему образу и подобию? — она горько смеётся. — Но глина иногда обжигает руки гончара. Он смотрит на неё несколько секунд, и в его глазах на мгновение рождается и умирает что-то живое. — Сойдёмся на этом, — произносит он плоским тоном, не реагируя на её тираду, и наклоняется, чтобы поднять с пола джинсы. Он протягивает их девушке, не глядя. — Надеюсь, ты пьёшь противозачаточные и простишь мне мою... неаккуратность. Она отворачивается, не в силах выдержать садизм его безупречно мёртвого лица. Боль накрывает жгучей волной. Одри ощущает это на физическом уровне: будто невидимая рука проникает в грудь, минуя рёбра, и сжимает её сердце с невероятной силой. Каждое его слово, каждое прикосновение, даже каждая провокация — всё это были кирпичики, из которых он выстроил свою идеальную ловушку. И она, с её растрёпанными чувствами и голодной душой, так жаждала верить в эту ложь, что сама легла на алтарь, приняв его за ложе. Любовь обращается ещё одной раной, запечатлённой на вечном экране её памяти. Он растоптал не просто чувства. Он растоптал сам язык, на котором эти чувства можно было бы выразить. Остаётся лишь немой, животный вой где-то в глубине, который не может прорваться сквозь сжатые губы. Собственная кожа становится для неё чужой. Она ощущает её как грубый, плохо подогнанный костюм, и спешит поскорее спрятаться за слоями одежды, умирая от неловкости. Она набрасывает капюшон на лицо, скрывая за ним спутанные волосы, всё ещё влажные, пахнущие его руками. Одри стискивает зубы, чтобы не разреветься в голос. И вновь между ними тишина. Её нарушает только ровный, низкий гул работающего на холостых ходах двигателя — Малек периодически заводит его, чтобы не дать аккумулятору разрядиться в ноль и сохранить хотя бы призрачное тепло. Каждый раз, когда двигатель оживает, Одри вздрагивает. Она сидит, дополнительно закутавшись в одеяло, уставившись в непроглядную, черную ночь за стеклом, но видит не снег, а лишь повторяющиеся кадры собственного унижения. Сквозь вой ветра слышится смутный нарастающий звук — мерное урчание двигателя и скрип снега под шинами. Малек настораживается и долго вглядывается в боковое зеркало заднего вида. Одри чувствует, как сердце начинает биться чаще, отодвигая душевную боль на задний план. В просвете между деревьями становятся видны огни, а затем угадывается и силуэт крупного внедорожника. Малек мгновенно выходит из ступора. Он тянет за ручку двери, но та, конечно, не поддаётся, упёршись в снежный монолит. Тогда он опускает стекло на пару сантиметров, и этого достаточно для того, чтобы его голос был слышен. — Эй! Нам нужна помощь! — кричит он. Внедорожник останавливается в метрах десяти, чтобы не занести машину снегом при возможной буксировке. Дверь открывается, и из него вылазит крепкий, широкоплечий мужчина в утеплённой рабочей куртке, забрызганной грязью. Обветренное, но добродушное лицо его исполнено спокойствия. — Живы там? Не обморозились? — он подходит ближе, оценивающим взглядом окидывая застрявшую тачку и сугроб, в который та угодила. — Всё в порядке, — бросает Малек, и его тон мгновенно становится собранным и деловым. — Двери зажало. Не можем выбраться. — Так ясное дело, — мужик кивает, не выражая особого удивления. —Каждый год на этом повороте кто-нибудь расшибётся или застрянет. Я Хэл, у меня ферма в полумиле отсюда, — он тянется пожать Малеку руку сквозь щель в окне. — Случайно заметил следы заноса, ну и решил проверить, — Хэл ещё раз задумчиво смотрит на машину. — Цеплять надо, по-другому никак. Отодвиньтесь от дверей, мало ли. Он возвращается к своему автомобилю, закрепляет буксировочный трос на мощной раме. Малек вновь перебирается на заднее сидение, оказываясь рядом с Одри, и она подавляет желание отпрянуть от него, как от огня. Процесс занимает минут пятнадцать. Первым выходит Малек, он морщится и потягивается, его мышцы затекли от долгого сидения. Одри дрожащими пальцами застёгивает куртку и выбирается наружу. Ветер хлещет по лицу, но физический холод ничто по сравнению с внутренним ледником. Она не смотрит на Малека, уставившись себе под ноги. — Спасибо, — говорит Малек коротко, кивнув Хэлу. — Выручили. — Не за что, — буркает фермер, сматывая трос. —До ближайшего городка километров десять, пешком добраться можно, но девушка совсем осоловела. Нечего ей по такой погоде топать. Эвакуатор только к утру доедет, это как пить дать, — он задумчиво смотрит на Одри, будто на что-то решаясь. — Можете переночевать на моей ферме, места хватит. — Хэл, оценив её осунувшееся лицо и красные глаза, молча кивает в сторону своего внедорожника. — Садитесь, грейтесь. Печка у меня работает на всю. — Хэл, нам нужно в Лондон, — вкрадчиво говорит Малек. Фермер, уже открывший дверь машины, оборачивается, нахмурив густые брови. — Сейчас? Парень, ты в своём уме? До Лондона — часа три, не меньше. — Я понимаю, — Малек не моргнул глазом. Он достаёт из внутреннего кармана куртки бумажник и вынимает из него наличность. — Это за ваши хлопоты и риск. Здесь пять тысяч фунтов. В глазах фермера читается внутренняя борьба. Это сумма, вероятно, сравнима с его доходом за несколько месяцев. — Двигатель у меня хороший, дизельный, — медленно говорит Хэл, как бы убеждая себя. — Полный привод. Но давненько я в ночи не ездил, зрение уже не то, что раньше. — Я доверяю вашему опыту, — Малек протягивает деньги. — И доплачу ещё столько же, когда доберёмся. Хэл тяжело вздыхает и мельком смотрит на Одри. Она стоит чуть поодаль, сгорбившись, и, поймав его взгляд, невольно отводит глаза. Возможно, именно её бледное, несчастное лицо становится последним аргументом. Мужик молча берёт деньги и кивает. — Ладно, рискнём. Но если что — виноват буду не я. И пристёгивайтесь оба. Они молча устраиваются на заднем сиденье. Малек — у одного окна, Одри — у другого, и пропасть между ними становится всё шире. В салоне пахнет овчиной, дизельным топливом и домашним пирогом. Хэл, напевая что-то себе под нос, разворачивает машину и медленно ведёт внедорожник по едва заметной колее, укатанной в снегу. Спустя несколько часов мучительной дороги наконец начинают проступать огни пригородов, а затем и знакомые кварталы лондонских улиц. Хэл, не скрывая облегчения, выруливает на нужный переулок по указаниям Малека. Одри выходит, поблагодарив доброго самаритянина. Малек торопливо выходит за ней. — Эй, Одри! — негромко окликает он девушку. Одри разрывают противоречия. Не оборачивайся. Не оборачивайся. Иди. Закрой дверь. Вырви его из своей жизни. Но её ноги отказываются слушаться. Она делает еще два шага, но всё же ведётся на его отклик. — Любовные раны не смертельны, — серьёзно говорит он, и за его спиной рушится целая вселенная. Одри отворачивается и открывает дверь.

***

— Мисс Мартин, вы меня слушаете? — доносится до Одри голос профессора Ли, заставив её вздрогнуть и резко выпрямиться на стуле, словно школьница, пойманная на невнимательности. — Да, простите, профессор, — собственный голос кажется ей хриплым и чужим. Она сидит в знакомом кабинете, где всё так же приятно пахнет старыми книгами, но на этот раз она чувствует себя провинившейся, и ей некомфортно здесь. На обычно невозмутимом лице наставницы читается неприкрытое беспокойство. — Вы не читаете почту? — спрашивает она, и Одри вспоминает, как неделю назад, вернувшись из проклятого Корнуолла, отключила все уведомления, включая электронный ящик. — Н-нет, простите, случайно отключила уведомления, — лжёт Одри, не глядя в глаза. — Что ж, ясно. Мне жаль, но ваш проект не победил в конкурсе Лифтона, — произносит она мягко, чуть склонив голову набок, словно врач, сообщающий плохие новости. — Комиссия сочла ваше исследование недостаточно проработанным в методологической части. Более подробно вы сможете прочитать об этом в письме, отправленном на вашу электронную почту. Одри равнодушно пожимает плечами. Новость, которая ещё месяц назад показалась бы ей крушением всех надежд, теперь не вызывает в душе ровно ничего. — О. Это… это печально, — выдыхает она, теребя распустившуюся нитку на рукаве свитера. — С вами всё в порядке? — участливо спрашивает профессор. — Вы выглядите уставшей и растерянной. И не были уже на двух семинарах. Может, вам стоит обратиться в студенческую службу психологической поддержки? Это конфиденциально и… — Нет-нет, — Одри резко перебивает её, заставив натянуть на лицо подобие улыбки. — Всё в порядке, правда. Просто… личные обстоятельства. Она видит, как профессор поджимает губы. — Хорошо, — кивает она. — Но, позвольте вам напомнить, мисс Мартин, что дверь моего кабинета всегда для вас открыта. Одри улыбается, уже вставая, торопясь сбежать из этого кабинета, из этого здания, из этого мира, который продолжает жить по своим законам, пока её собственный рушится. — Спасибо, профессор. Я учту. Извините ещё раз.

***

Прошло три дня. Три дня с тех пор, как Малек Синнер бросил её. Его слова продолжают звучать в ушах, острые, как осколки: «Ты была забавным экспериментом. Держись подальше от меня». Её ночные кошмары сменяют рубища секты на корсеты из темноты из снега, в которых мелькают силуэты обнажённых тел и его ухмылка палача, проверяющего остроту лезвия. Боль такая всепоглощающая, что каждый удар сердца — это новый спазм, от которого хочется выть. Она лежит на ковре, вцепившись пальцами в ворс, и её тело сотрясают беззвучные рыдания. Хочется засунуть руку в грудь, вырвать это невыносимо стучащее, разорванное сердце и заставить его замолчать. Но на смену боли ожидаемо приходит ярость, свойственная её пылкой натуре, огонь которой не потушило ни одно требование о послушании. Она поднимается из самого нутра, смывая слёзы и отчаяние. Он отдал её отцу. Как вещь. Как надоевшую игрушку. Эту мысль она пережёвывает снова и снова, и с каждым разом ярость становится холоднее и твёрже. Она выбрасывает все его подарки, его пиджак, так и висевший в дальнем углу шкафа. Даже прекрасная маска отправляется в мусорный бак, тщательно укрытая несколькими слоями упаковки. Впрочем, Одри очень быстро передумывает, но к тому времени мусор успевают увезти. Мысль о мести возникает как холодный, единственно возможный вывод. Она уничтожит Малека и его отца. Разрушит их репутацию. Сожжет этот проклятый «Гудлам». Ей нечего терять, и эта мысль не пугает, а наоборот, даёт точку опоры. Её пальцы не дрожат, когда она набирает номер. Её голос не подводит, когда на том конце берут трубку. — Доктор Синнер? — говорит она вежливо. — Это Одри Мартин. Вы… предлагали мне возможность стажировки в «Гудламе». Я передумала. Если ваше предложение всё ещё в силе, то я готова приступить к своим обязанностям как можно скорее. На той стороне провода повисает пауза. Она чувствует, как между ними тянется нить его размышлений, но затем самодовольный голос радостно изливается в трубку: — Милая девочка, я никогда не сомневался в вашем здравомыслии. Разумеется, место для вас свободно. Завтра в девять утра? Моя ассистентка встретит вас у главного входа. — Я буду, — отвечает Одри и, попрощавшись, отключается. Она войдёт в самое логово зверя. Она будет улыбаться его отцу, будет кивать, будет внимательно слушать каждое слово. Она станет идеальной, послушной стажёркой. Она будет смотреть. Она будет запоминать каждую мелочь, каждую слабость, каждую тщательно скрытую трещину в этом монолите. Она найдёт слабое место в этой империи зла. И когда она найдёт его — она подожжёт фитиль.

***

Малек наблюдает за ней — за кипенной белизной её плеч, за приподнятой линией ключицы, вздымавшейся в такт дыханию, — и лезвие вины поворачивается в самой глубине сердца, разрывая его изнутри. Он предал её. И теперь этот поступок будет жить в нём отдельной, ранящей сущностью. Нагой и обречённой — такой он позволил ей стать. Кожа цвета лунного молока, живот пахнет диким мёдом… Чёртова Мадонна, глупая от желания. Эллипсы её объятий, что могли бы его спасти, пронзают лиловую ночь его одиночества, соскальзывая с кожи, как снег с горных склонов, унося с собой последнее тепло. Она отодвигается от него как можно дальше, закутавшись в парку, спрятав лицо за капюшоном. Пространство между ними становится бесконечным. В нём нет звуков, лишь навязчивый, монотонный стук — то ли это вновь разошедшийся дождь, барабанящий по крыше, то ли слёзы, падающие в хрустальную пустоту её будущего отсутствия. «Так нужно», говорит он сам себе, глядя в беззвёздную ночь, чувствуя, как постепенно его одолевает неподъёмная усталость. «Я всё сделал правильно», убеждает себя Малек, сидя в темноте гостиной, наблюдая за рождением рассвета. Багровые полосы зари расползаются по паркету солнечной кровью. Он не спал всю ночь, но внутри всё спокойно, мертвенно-спокойно. Он ждёт, что проснётся хоть что-то — запоздалое раскаяние, гнев, хоть что-то человеческое. Но нет. Одна лишь пустота, зияющая там, где должно биться сердце. Он подносит ко рту стакан джин-тоника, но не может сделать и глотка, представив её лицо. Осторожную улыбку, озорной огонёк в глазах, доверчивый наклон головы. Но Малек стирает этот образ. Её больше не должно существовать в его памяти. Он сделал правильный выбор.

***

Дверь кабинета Малека с тихим щелчком отпирается, прежде чем её распахивает с такой силой, что полотно бьется о стопор с глухим стуком. Отец входит, не обращая внимания на испуганно семенящую за ним секретаршу. — Доктор Синнер, я вас прошу, он не велел беспокоить… — лепечет она, но Майкл уже внутри, и дверь захлопывается у неё перед носом. Малек, склонившийся над отчётом, даже не вздрагивает. Он заканчивает ставить подпись и только потом медленно поднимает голову. — Избегаешь меня? — спрашивает отец с ухмылкой. — С чего бы? Просто занят. Майкл фыркает, обходя кабинет медленной походкой хозяина. Его пальцы скользят по корешкам книг, по крышке прибора для светотерапии, будто проверяя тот на пыль. — Переживаешь свою неудачу с девчонкой? — он останавливается напротив стола. — Напрасно. Ну, трое твоих пациентов в обмен на её кровь — более чем честная цена. — Я не хочу ничего об этом знать, — морщится Малек. — Зачем ты пришёл, отец? — Как ни странно, чтобы похвалить тебя, — Майкл наконец опускается в кресло для пациентов, с наслаждением кряхтя. Кожаный мутон принимает его вес с тихим стоном. — Маленькая мисс Мартин сама позвонила мне сегодня и согласилась на стажировку. Признаться, удивлён. Не ожидал, что твоя тактика сработает. Я думал, придётся действовать моими методами. Лицо Малека не выражает ничего. — Я сделал так, как ты просил, — отвечает он, с отвращением воспоминая их последний разговор в его автомобиле, её глаза, полные слёз. – Ты получил свою игрушку. Теперь — моя очередь. — И чего же ты хочешь, сынок? — приторно спрашивает Майкл и медленно откидывается в кресле, сложив руки на животе. — Всё, что у тебя есть на меня, все дела, которые ты копил годами. Фотографии Эмили Торп. Поддельные заключения по Элизе Мортон. Досье на рыжую Мэри из Ливерпуля. Всё, что ты припрятал, чтобы в любой момент придушить меня, как щенка. Разумеется, мне нужны оригиналы и копии. Отец изучает его, и взгляд старика становится тяжёлым. — И… что? — он наклоняется вперёд, и его голос теряет всю приторность, становясь тихим и опасным. — Я должен просто так вручить тебе нож, чтобы ты приставил его к моему горлу? Ты сбрендил, мой мальчик? Малек издает короткий, сухой звук, не то смешок, не то кашель. Он резко встаёт, и его стул откатывается назад. Малек опирается руками о полированную столешницу, нависая над отцом. — Ты думал, я просто твой талантливый клоун? Шут, развлекающий тебя и твоих спонсоров? — он встаёт, опираясь руками о стол, нависая над отцом. — Я изучил тебя и твоё детище, я знаю о твоих опытах над сознанием, о всех летальных исходах. Наш общий друг, доктор Шим, из клиники в Цюрихе, становится очень болтлив после третьей бутылки пино нуар. Лицо отца становится восковым. Малейшая, почти невидимая дрожь трогает уголок его рта. Он молча сглатывает. — Ты… блефуешь, — выдыхает он, но в его голосе уже нет прежней уверенности. Только зондирующая настороженность. — Попробуй позвонить Шиму, — мягко предлагает Малек. — Думаю, спонсорам будет интересно узнать, на что уходят их деньги. — Ты понимаешь, что это значит? — шипит он. — Хочешь объявить мне войну? — Войну? — Малек улыбается. — Нет, отец, я просто предлагаю тебе сделку. Ты отдаёшь мне всё, что на меня есть, и я получаю свободу. А я не лезу в твою… работу. Мы больше не семья. Мы — две стороны одной монеты. И я хочу, чтобы мою сторону изъяли из оборота. Малек почти физически ощущает отцовский гнев. И его это неожиданно забавляет. — Выбор за тобой. — Малек поворачивается к окну, спиной к отцу, демонстрируя абсолютное презрение. — А теперь покинь мой кабинет, будь добр. Мне нужно поработать.