Doctrine of Submission

К вечеру дождь сменяется мокрым снегом, который, впрочем, быстро заканчивается. Малек меланхолично объясняет, что в это время года такая погода обычна для Корнуолла. В салоне автомобиля тепло и пахнет кофе, который Малек принёс девушке с кухни, словно извиняясь за то, что произошло в лесу. Одри греет пальцы о картонный стаканчик и смотрит на несущиеся навстречу огни, превращавшиеся в длинные размазанные полосы. Её волосы чуть влажные после душа, а каждая клеточка тела ноет от усталости и нервного перенапряжения. Они молчат. Радио тихо играет какую-то классическую музыку, ещё больше подчеркивая невысказанное. — Ты можешь перестать смотреть на меня как на серийного убийцу? — не поворачивая головы, наконец, произносит Малек. — Я всё же везу тебя домой целой и невредимой. Несмотря на твой перформанс. — Это не перформанс, — шипит Одри. — Это была самозащита. Ты напал на меня. Он коротко, ядовито смеётся. — Я напал? Я предлагал тебе медицинскую процедуру, на которую ты давала информированное соглашение. Пусть и в не очень подходящих условиях. А ты попыталась ударить меня прикладом. Кто на кого напал, моя драгоценная? Освежи в памяти это определение. — Не называй меня так! И не смей говорить обо мне со своим отцом! Ты мой терапевт, ты не имеешь права разглашать обо мне что бы то ни было! Или это тоже часть вашего «исследования»? Притвориться заботливым, втереться в доверие, а потом… — Одри, хватит, —его голос резко падает на полтона, став низким и по-настоящему опасным. — Закрой рот, пока я ещё способен это терпеть. Я чертовски устал от этих так называемых выходных. — Или что? — она поворачивается к нему, пылая бессильной яростью. — Возьмёшь у меня кровь силой? Или свяжешь и отвезёшь папочке, как послушный мальчик? Он резко дёргает руль, перестраиваясь на пустующую левую полосу, и на секунду его пальцы с такой силой сжимают кожаную оплётку, что слышится отчётливый скрип. — Закрой. Свой. Рот, — чеканит он. Одри невесело смеётся. — Меня обманул единственный человек, которому я… — она запинается, с трудом сглотнув ком в горле. — Которому я доверяла. Ты использовал меня, и всё, что было вчера в охотничьем домике, просто попытка усыпить мою бдительность. Малек резко тормозит перед фурой, выехавшей на обгон, и машину на секунду ведёт. Одри вскрикивает, инстинктивно вцепившись в подлокотник. — Прекрати истерику, — его слова звучат, как удар. — И пристегнись, чёрт возьми. — Останови машину, —требует она, и её голос дрожит от сдерживаемых слёз, смешанных с гневом. — Я хочу выйти. — Ты с ума сошла?! — рявкает Малек. — Сиди смирно, твою мать. — ОСТАНОВИ МАШИНУ! —кричит она и, не думая, повинуясь слепому порыву, бросается к рулю, пытаясь вывернуть его в сторону обочины. Она готова на всё, лишь бы он остановился. Лишь бы не слышать больше его голос, разговаривающий с ней ТАК. Последующее мгновение растягивается в вечность. Между ними происходит слепая и яростная борьба. Его руки, крепкие и уверенные, борются за контроль, пытаясь выровнять машину. Её — слабые и дрожащие, с безумной силой тянут руль на себя. — Одри, отпусти! Блядь, ты нас убьёшь! Их понесло. Малек инстинктивно бьёт по тормозам, и это становится роковой ошибкой — машина полностью теряет сцепление с дорогой. Заднюю ось ведёт влево. Малек выворачивает руль в сторону заноса, но уже поздно. Автомобиль, описав плавную, почти невесомую дугу, идёт юзом. Все происходит, как в страшной, замедленной съемке. Лес вращается за стеклом, точно стёклышки в калейдоскопе. Машина, описав полную дугу, скользит боком с укатанной колеи прямо в глубокий, нетронутый снег на обочине, где с оглушительным, мягким стуком погружается по самые двери в сугроб. Мотор тут же глохнет. Малек медленно опускает голову на руки, всё ещё сжимающие руль. Несколько секунд он просто сидит, дыша глубоко и ровно, пытаясь взять под контроль свою злость. Потом резко выпрямляется и поворачивается к ней. Его неживые глаза горят звериной яростью. — Довольна? — его голос тихий, и от этого ещё более страшный. — Мы благополучно съехали с дороги. Поздравляю. Одри, не в силах вымолвить слово, дрожа от шока и страха, тянется к дверной ручке. Дверь с скрипом приоткрывается на несколько сантиметров, упершись в плотную стену снега. — Бесполезно. Самим нам не выйти, — Малек с презрительной усмешкой достаёт свой телефон и смотрит на экран. — Нет сети. Конечно. — он возвращает телефон обратно в держатель. — Надеюсь, твой героический порыв стоил того. Потому что теперь у нас есть все шансы провести здесь очень долгую и очень холодную ночь. Эта часть шоссе по обыкновению безлюдна. Надеюсь, отец что-нибудь предпримет, когда поймёт, что меня нет на месте. Он запускает двигатель. Стартер прокручивается с тоскливым воем, но мотор не заводится. Малек коротко ругается и с силой бьёт ребром ладони по рулю. Одри съёживается на своем сиденье, кутаясь в парку, словно пытаясь сохранить остатки стремительно ускользающего тепла. Ей кажется, что холод уже начинает просачиваться внутрь, пощипывая пальцы. Она ругает себя последними словами и изо всех сил старается не заплакать. Полумесяцы ногтей впиваются в ладони так отчаянно, что резкая боль заставляет её еле слышно вскрикнуть. Малек сидит неподвижно, не желая разговаривать с ней. Он смотрит в заснеженное лобовое стекло, но взгляд его пуст и обращен внутрь себя. Одри украдкой изучает его, пытаясь отвлечься от самобичевания. Его красота не от мира сего. Она проступает сквозь привычную сдержанность, как тайное знание, являемое лишь в полумраке. В дрожи сомкнутой челюсти, во влажном блеске взгляда. Как жаль, что теперь они по разные стороны пропасти, и чувство необъяснимого конца нависает над Одри дамокловым мечом. В молчании проходит добрых несколько часов, и стук зубов Одри теперь слышен совершенно отчётливо. — Надень это, — голос Малека звучит хрипло и неожиданно громко, нарушая гнетущее молчание. Он снимает с себя кашемировый джемпер и, не глядя на девушку, бросает его ей на колени. Сам остается в чёрной футболке, обтягивающей его рельефный торс. Одри замирает, глядя на свитер. Он мягкий и всё ещё хранит тепло его тела. — Я не приму такую благотворительность, — шепчет она, пытаясь быть твёрдой, но голос предательски дрожит. — Не упрямься, — он не оборачивается. — Ты замёрзла и дрожишь. Знаешь, пневмония будет совершенно идиотским способом закончить этот день. Его грубость, как это ни парадоксально, ломает её сопротивление. Она скидывает парку и натягивает джемпер прямо на толстовку. Он больше на несколько размеров, и длинные рукава закрывают ей пальцы. Тепло кашемира обволакивает, точно объятия, и Одри закрывает глаза, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Спасибо, — выдавливает она почти неслышно. Он не отвечает, только слегка кивает, всё так же глядя в белую мглу. Еще минут пятнадцать проходят в молчании. Холод начинает добираться и до него; она видит, как мускулы на его руках слегка напряглись, а сами руки покрываются мурашками. — Полезай на заднее сидение, — снова произносит он, на этот раз поворачиваясь к ней. В глазах тлеют остатки былой злости. — Там одеяло и аварийный комплект. Раз мы не можем выбраться, нам остаётся только ждать и экономить тепло. Одри молча повинуется. Она выбирается из своего кресла и неуклюже перебирается на заднее сиденье просторного автомобиля. В голове мелькает крамольная, больная мысль, что сзади удобно трахаться. Он выбирал модель авто с таким большим задним диваном для быстрого, ни к чему не обязывающего секса с кем-то вроде Иветт? От этой мысли сводит желудок. Ей не хочется представлять, сколько их было до неё. Малек следует за ней, прихватив с пассажирского кресла свою куртку. Пространство сзади них становится почти интимным. Он достает из-под сиденья сложенное аварийное одеяло из фольги и серое шерстяное одеяло. Фольгу расстилает на сиденье, чтобы сохранить тепло, а шерстяное одеяло протягивает ей. — Поделим на двоих, — коротко бросает он, усаживаясь рядом. Их плечи соприкасаются, и Одри замирает от этого внезапного контакта. Они укутываются одеялом. Тепло от их тел начинает медленно заполнять небольшое пространство. Тесно. Неловко. Невыносимо близко. Она чувствует каждое его движение, каждый вздох. — Я не истеричка. Я не хотела, чтобы мы… — начинает она, но слова застревают в горле. — Я знаю, — перебивает он, и его голос наконец смягчается, утратив металлические нотки. — Ты перенервничала. Глупая была идея взять тебя на эту чёртову охоту. Как я и говорил, ты слишком слабая для подобных развлечений. Он поворачивается к ней. В полумраке, подсвеченном только тусклым светом аварийки, его лицо кажется другим — усталым и человечным. — То, что произошло в лесу… — он ищет слова, но, видимо, не находит их, потому что дальше следует только одно слово: — Прости. Это «прости» звучит так неожиданно и так искренне, что у Одри перехватывает дыхание. Все её обиды, вся ярость — всё вдруг кажется мелочным и незначительным перед этим хрупким мостиком, который он попытался перекинуть. Она понимает, что нет такого поступка, который бы заставил её разлюбить его. А вот поступков, множащих эту безнадёжную, разрушительную любовь, предостаточно. Одри знает: любить его — это как пытаться удержать в ладонях ртуть, что её любовь — неразделённая религия, а его сердце лёгкое, как ветер — тоже не удержать. Её рука дрожит, когда она касается его щеки. Он не отстраняется. Бездонные серые глаза ловят её взгляд, захватывая в плен. — Малек… — шепчет она, и в этом имени всё: мольба, обвинение, капитуляция и приглашение. Она робко тянет его на себя, пытаясь поцеловать, чтобы выразить то, что не могут слова. Её губы ищут его холодных, словно отполированных губ с едва заметным привкусом крови на нижней, где он прикусил её ранее. Он позволяет ей приблизиться, позволяет их дыханиям смешаться. Но когда Одри пытается углубить поцелуй, его руки хватают её за плечи. Не грубо, но останавливая с неоспоримой силой. — Одри, нет. — Почему? — это слово вырывается у неё шепотом, больше похожим на стон. — Ты же сам всегда этого хотел. Секса и власти. Почему сейчас нет? — Потому что предложить тебе подобное было ошибкой, — отвечает он твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — Ты другая, Одри, и моя ошибка в том, что я не сумел тебя правильно считать. Тебе нужно больше, намного больше, чем просто физиология и игра в доминирование. Больше, чем я способен дать кому-либо. Одри отворачивается, уязвлённая до глубины души. Она смотрит в запотевшее стекло, за которым нет ничего, кроме мглы, и чувствует, как по щеке скатывается слеза. Девушка быстро смахивает её. И тут Одри осеняет. Мысль настолько простая и очевидная, что она удивляется, как не поняла этого сразу. Одри поворачивается к нему, и её голос уже не дрожит, в нём звучит уверенность, родившаяся из отчаяния. — Ты боишься. — Перестань нести чушь, — отрезает он и тоже отворачивается к окну. — Да, боишься, — настаивает она, и её голос крепнет. — Того, что я могу в тебе разбудить. Ты боишься привязаться, потому что привязанность для тебя равна уязвимости. Он резко оборачивается, и в его глазах вспыхивает знакомый огонь. — Ты слишком много о себе возомнила. Ты всего лишь моя пациентка. И… — И ничего больше? — перебивает Одри, и в её голосе звучит горькая усмешка. — Знаешь, Малек, для первоклассного психотерапевта ты ужасно плохо разбираешься в самом себе. Тебе тоже нужна терапия. Глубокая и долгая. Чтобы разобраться, почему ты бежишь от всего, что хоть отдалённо похоже на нормальные человеческие чувства. Почему ты превращаешь всё в схему, в анализ, в игру, где только ты — хозяин. — И ты решила примерить на себя роль моего душеведа? — язвительно бросает он. — Не маловато ли у тебя квалификации? — Нет, не решила. Но не нужно иметь докторскую степень для того, чтобы понять, что ты всю жизнь играешь в циника, в повелителя чужих душ, а сам боишься заглянуть в свою. Боишься обнаружить, что так же уязвим, как все те, кому ты якобы помогаешь. Что тебе тоже может быть больно, и одиноко, и… Она не успевает договорить. Он грубо притягивает её за шею к себе, и Одри невольно выставляет руки вперёд, упираясь в его грудь в протестующем жесте, но смело смотрит ему в глаза. Его лицо всего в сантиметре от её, и его взгляд сейчас это взгляд хищника, оценивающего добычу, которая сама бросилась ему в лапы. — Это близость смерти сделала тебя такой смелой? — спрашивает он, глядя на её губы, намекая на встречу с кабаном. — Или ты всегда была такой самоубийственно отчаянной? — Близость к тебе, — выдыхает Одри. Она чувствует, как бешено стучит его сердце под её ладонями, выдавая его с головой. — Я… я не могу без тебя. Нуждаюсь… в тебе, и даже в той боли, которую ты причиняешь. — Тот не страдает, — говорит он ласково, — кто не бежит навстречу страданию. Кто не ищет его, как пьяница дно бутылки. Кто не прибивает добровольно себя к кресту. — Мне больно, — сдавленно говорит Одри, всё ещё упираясь руками в его грудь, чувствуя под пальцами бешеный стук сердца. Малек усмехается. — Не слишком ли опрометчиво выводить из себя мужчину, когда вы оба в замкнутом пространстве, из которого нет выхода, а он гораздо сильнее тебя? И ему ничего не стоит переломать эти птичьи косточки? — Его пальцы сжимают её шею чуть сильнее, не перекрывая дыхание, но ясно давая понять, что могут. Одри невольно вскрикивает от неожиданности и вспыхнувшего страха, смешанного с порочным возбуждением. — Ты сам говорил, что не причинишь мне вреда! И я верю тебе, Малек! Верю! — она бросает ему в лицо его же слова как последний аргумент. Малек замирает. Воздух между ними наэлектризован от напряжения. Его пальцы всё ещё на шее Одри, её ладони — на его груди. Они неподвижны в этом противостоянии, в котором уже нет ни победителя, ни побеждённого, есть только голая, неприкрытая правда, вибрирующая между ними. Он разжимает пальцы, и его взгляд меняется. В нём больше нет ни злости, ни насмешки. Только глубокая, всепоглощающая ярость желания и что-то похожее на обречённость. — Ты права, не причиню. И он находит её губы. Его поцелуй возносит её в Святая Святых, где пляшет пламя на костре запретов. Её уста — расплавленный воск под печатью его воли. Он подобен архиерею, совершающему таинство осквернения. Его язык — раскалённый стихарь, копьё Лонгина, пронзающее её рот. — Лишь возьму то, что ты так настойчиво предлагаешь, — говорит он, вновь целуя её. Мир за стёклами авто, занесённый снегом, перестаёт существовать. Остаётся только пространство между их ртами, наполненное общим дыханием. И в этом пространстве его губы внезапно меняют тактику. Они становятся мягче, словно в них просыпается хищная чувственность. Они чуть сдвигаются, подчинившись повороту голову, чтобы лучше принять форму её рта. Холод сменяется волнами жара, поднимавшимися от самого низа живота. Пальцы, ещё недавно коченевшие, судорожно впиваются в тонкую ткань его футболки, сминая её, притягивая Малека ещё ближе, стирая последние миллиметры пространства между ними. Ей нужно чувствовать его всего. Сейчас. Он отвечает на её порыв низким стоном, который проходит через его грудь прямо в её. Его вторая рука обвивает тонкую девичью талию, прижимая к себе так плотно, что Одри ощущает каждую мышцу его торса, каждую твёрдую линию его тела через плотные ткани своей одежды. Он вдавливает её в сиденье, и она тонет в нём, в его силе, в его запахе — кожи, пота, дорогого одеколона и чего-то неуловимого, мужского, что сводит с ума. На короткий миг он отрывается от её губ, и она видит его лицо. Это не лицо того, кто берёт. Это лицо того, кого разрывают изнутри. Глаза его — разбитые витражи, сквозь которые льется нестерпимый свет агонии. На его лице мука святого Себастьяна, пронзённого стрелами. В нём — предвестие конца. Словно в следующее мгновение сорвется с его губ не стон наслаждения, а отрешение апостола, трижды отрекавшегося от того, кого любил. Словно в следующее мгновение его губы, ещё прижатые к её губам, разомкнутся не для нового поцелуя, а для слов, холодных, как лёд в жилах покойного: Уходи. Пусть он не произносит ничего подобного, но это слово всё равно прозвучит однажды. Эта уверенность отдаётся в девушке внезапной болью. Его тело, его слова, его объятья — любовь в форме сонатины, резко обрывающейся на паузе, так и не перешедшей в утешительную тональность соль-мажор. Но зато сейчас она может его целовать. Одри поднимает его футболку, тонкая ткань с трудом поддаётся её непослушным пальцам, и Малек поднимает руки, позволяя девушке снять её. И вот он — перед ней. Одри замирает, впервые увидев его торс. Его тело, кажется, высечено из мрамора и стали. Каждая линия очерчена, будто резцом, грудные мышцы напрягаются под её взглядом, а на плечах и руках играют длинные, тянущиеся связки. Бледная кожа испещрена шрамами — серебристые полосы на рёбрах, шрам между ключиц, россыпь шрамов на предплечьях, и это эротично до боли. — Твоя очередь, — говорит он хрипло. Большие, горячие ладони скользят под кашемир. Он находит край её толстовки и футболки под ней и уверенным движением тянет всю эту многослойную конструкцию вверх. Одри инстинктивно поднимает руки, и он, не сводя с девушки глаз, стягивает всё одним махом, обнажив её до пояса. Воздух салона холодит кожу, заставляя покрыться мурашками, но лишь на мгновение. Его взгляд — вот что по-настоящему жжёт её. Он скользит по хрупким ключицам, округлости маленькой, упругой груди, нежным соскам. Малек смотрит так, словно видит девушку обнажённой до самой души, видит все её тайные мысли, все постыдные фантазии. — Будь смирной, — и это приказ, не терпящий возражений. Одри подчиняется, кажется, переставая даже дышать. Его горячие пальцы сжимают её запястья, с силой прижимая их к ледяному стеклу автомобиля. Контраст обжигает: холод сзади и жар его тела спереди. Другой рукой он отточенным движением вытаскивает из петель своих джинсов кожаный ремень. Пряжка звякает о стекло. Он стягивает запястья девушки довольно туго, но не переходя грань, чтобы она ощущала беспомощность, а не боль. Перекидывает конец ремня через ручку, затягивая петлю. Её тело раскрыто перед ним, как веер, грудь подаётся вперёд, живот втягивается от судорожного вздоха. Время сжимается тугой пружиной. Она извивается, пытаясь найти удобное положение, но в этом тесном пространстве подобное невозможно. Здесь есть только его воля, а её слова всего лишь призма, вербальное сопротивление, которое он преломляет и обращает против неё самой. Она. Он. Они. Их тела. Их руки, снимающие последние маски. В самом центре этой ледяной ловушки они танцуют своё фанданго, но этот менуэт фатален. Малек видит, как плачет свет ночи на её коже. Бокалы её грудей полны молоком луны, и в них тонет его отражение. Она — Галатея у реки, и вечное прибрежное молчание застывает на её красных, как запретительный знак, губах. Verde que te quiero verde — ничем не погасить эту яростную, всепожирающую страсть. Она пляшет в них, как пламя, и они отдают ей себя в пищу… Пальцы Малека находят пуговицу её джинсов, справляясь с ней одним движением, и он запускает руку внутрь, скользя ладонью по плоскости живота, ниже, под бельё — туда, где её плоть уже предательски влажна и пульсирует в такт бешеному ритму сердца. Одри судорожно ахает, пытаясь выгнуться, но тугие кожаные петли на запястьях удерживают её на месте. Она может только принимать его медленные, развратные движения, которые он выводит пальцем под кружевной тканью, ощущая унизительное и сладкое возбуждение. И когда он останавливается, она готова взвыть. — Пожалуйста… — выдыхает она, сама не зная, о чём просит — окончательно остановиться или окончательно погубить. — «Пожалуйста», что, Одри? — его губы изгибаются в едва уловимой усмешке. — Говори. Я хочу это слышать. — Пожалуйста… коснись меня ещё раз. Язык его — пламя, исследующее территорию. Он лижет правый сосок, а левая ладонь его, широкая и знающая, накрывает вторую грудь, как чаша. Волна желания, горячая и густая, захлёстывает девушку изнутри. Она замирает, боясь малейшим движением, вздохом громче положенного спугнуть его. Но невыносимое наслаждение заставляет её застонать, и ей кажется, что он вывихнула голос этим животным стоном. Он отвечает несильным укусом. Она хочет растянуть время, превратить мгновения в вечность, достичь той бездонной женской бездны, где стирается «я», где растворяешься в чистом экстазе. Его свободная рука, будто знающая карту сокровищ, вновь скользит вниз, под бельё, срывая с губ её ещё один стон. Она истекает влагой ему в ладонь, она чувствует себя составленной только из стонов и междометий. Мир за окном давно поглотил снег. И он пересоздается здесь, в тесном пространстве авто, через язык прикосновений, через немой диалог плоти. Любая речь ничтожна перед этим безмолвным красноречием тел. Какие слова способны передать речь нервных окончаний, тайный язык пота и слюны, когда два «я» сплавились в одно? Его уверенные руки стаскивают с неё джинсы, полностью обнажая трепетную геометрию её тела. Она зажата между холодом стекла и его испепеляющим жаром, и этот контраст сводит с ума. Всё её существо — один сплошной нерв, натянутый до предела. Он обнажается для неё, и Одри замирает, жадно впитывая каждый сантиметр его тела. Ее губы приоткрыты, чтобы выдохнуть его имя, но звук застревает в горле. Он медленно входит в неё, и это постепенное, непрерывное движение внутрь, раздвигающее её, заполняющее с почти болезненной полнотой. Она чувствует, как её внутренности вынуждены подстраиваться под его форму, как тело растягивается, принимая его. Это жгучее ощущение растяжения, граничащее с болью, но именно эта грань и рождает порочное наслаждение. Малек делает ещё одно резкое движение и замирает. Он полностью внутри, и позволяет ей осознать это, почувствовать весь вес и глубину его обладания. Тишину нарушает только их прерывистое дыхание. Его взгляд пригвождён к ее лицу, читая каждую судорогу, каждую эмоцию. И тогда он начинает двигаться с контролируемой ритмичной силой, заставляя её бедра инстинктивно следовать за ним. Её тело, предательски податливое, отзывается на каждый толчок встречным движением. Влажные звуки их соития кажутся непристойно-животными, оголяющими самую суть происходящего. Малек меняет угол проникновения, и его следующее движение задевает ту самую точку, от которой у нее перехватывает дыхание. Он не останавливается, его ритм лишь становится чуть жёстче, точнее, используя волны её наслаждения для своего. Губы вновь находят её, целуя. — Я люблю тебя… — выдыхает Одри в его рот, целуя снова, чувствуя себя так, словно на всей планете не осталось никого, кроме них. Словно её признание убило всех наместников Божих на этой земле, и не стало даже самого Бога. Словно эти слова разбили окно реальности, и ей странно, что она ещё жива, распятая посреди этих осколков. Его руки сжимают её яростнее, губы становятся жёстче, и он пытается взять, укрыть, целовать, смотреть в глаза одновременно. Но эти три слова висят между ними, как клинок, занесённый для удара. Она ждёт этого удара. Она хочет боли. Острого страха, сжимающего горло. И одновременно — доверия. Того слепого, животного доверия, с которым отдают свою жизнь в чужие руки. Он даёт ей и то, и другое. Малек резким движением освобождает её запястья, а затем переворачивает Одри на живот, приподнимая бёдра, и входит мощным толчком, заполнив её полностью, заставив закричать в кожаную обивку сиденья. Его руки держат её за бедра, его тело прижимает её к сиденью. Он двигается сильно, глубоко, почти жестоко. Остаётся только животное удовольствие и его власть над ней. Он наклоняется к её уху, обжигая дыханием. — Я отдал тебя своему отцу, Одри. Эти слова звучат, как выстрел. Она замирает под ним, и её тело, уже готовое взойти на пик наслаждения, немеет. — Эта стажировка, эти приглашения на охоту, часть его плана, чтобы ты стала очередным его образцом. Он видит в тебе уникальный потенциал для своих экспериментов. И я… — он вгоняет член ещё глубже, заставляя девушку вскрикнуть от боли, смешанной с пароксизмом экстаза, — я не сделал ничего, чтобы остановить его. Я позволил этому случиться. Ну что, ты всё ещё любишь меня? Одри потрясена. Сознание отказывается воспринимать смысл сквозь вихрь незнакомых ощущений. Он всё ещё внутри неё, все ещё двигается с той же яростной силой. — Такой уж я уродился. Предам любого, чтобы спасти свою шкуру, — его движения становятся более ритмичными. Одна рука обвивает её талию, прижимая к себе, а другая опускается между ног, снова находя клитор. — Оттолкнёшь меня или твоё тело, такое послушное, такое откровенное в своей порочности, всё же поддастся, и ты кончишь? Я чувствую, как ты вся сжимаешься. Ты на грани. Кончай, Одри. Кончи для человека, который только что предал тебя. Докажи мне, что ты — всего лишь животное. Оргазм накатывает с такой сокрушительной, унизительной силой, что сознание на мгновение меркнет. Она кричит, но звук превращается в беззвучный, судорожный вопль. Он не останавливается, продолжая двигаться в ней, ловя каждую судорогу, каждую спазматическую волну, доводя её до предела, за которым уже начинается безумие. Она кончает так, как никогда раньше, полностью отдавшись тому, кто только что уничтожил её мир одним предложением. И в этом парализующем, животном экстазе нет места никакой любви.