Бог экзекуции. Ядерный рай

Я открыла глаза. По окну барабанит настырный дождь. А в квартире тишина. На улице воют и скулят собаки, разбойники и пираты тратят свои патрону друг на друга, плачут больные мутированные птицы. А в квартире тишина. В моей душе неспокойные осы, они больно жалят меня изнутри, я чувствую это, когда подёргивается очередная моя мышца. А в квартире тишина. Хотя я слышу странные звуки за дверью. Будто… пение? Тихое, будто жалобное. Я его слышала всего один раз, но очень хорошо узнаю. Так скорбит Старшина. Один, в спящей квартире. Поёт что-то мало разборчивое. Мне не хочется прерывать его скорбь, хотя слушать это очень печально. Его песнь просачивается в старые стены, оживляет нечто давно убитое в моей душе, она мрачно и еле слышно плывёт по комнатам, не будит никого, просто наполняет печалью всю мою квартиру. Я старательно прислушиваюсь. На часах уже 8:00. Самое время вставать. И когда я только успела подумать об этом, то песня Старшины тут же замолчала и заменилась на «рота подъем!». Как же удивительно он сочетает свои три лица. В коридоре прохладно. Я устало потёрла глаза, будто и вовсе не спала. На кухне боязливо налила себе питьевой воды. После всех трудностей мне проще выпить водки или вина, чем воды. Вода куда ценнее. Даже когда уже начала числиться как князь, я не спешила в очереди, чтобы набрать её. Помню, как люди от отчаяния пили дождевую и даже речную воду. Некоторые до сих пор так делают, а позже в муках умирают. Чаще всего это такие же брошенные люди, как Аид и его друзья. Им недоступна вода или они просто не успевают её себе взять. Людская жадность до сих пор даёт о себе знать. Макс Авиатор протянул мне тарелку с молочной кашей. Молочной, хах! Основной ингредиент там – это солдатское сухое молоко, которое чёрт знает из чего сделано. Главное, что съедобно. Однажды с Аполло мы съели картонную коробку. После этого я поняла, что съедобно абсолютно всё. Некоторые вещи просто могут быть съедобны всего один раз – к картонной коробке это не относится, она была вполне вкусной. Солдаты тихо переговариваются, а Ван всё ещё на меня смотрит. Я специально села рядом со Старшиной. Только после этого Ван перестал молча желать мне смерти. Видимо, это аура его командира мешает ему продолжать меня проклинать. Теперь Ван удивительно напоминает мне Голиафа. Тоже вызывает у меня безмерное омерзение. Они оба жалкие. После завтрака я осталась на кухне, одиноко попивая чай и дописывая письмо Кришне, пока рота снова выстроилась в коридоре. Короткие приказы, «так точно, товарищ командир» и громкие солдатские шаги. Старшина начинает задумываться о Боге. Значит, я смогу повлиять на него как он влияет на меня. Смогу ведь? Я боязливо подошла к командиру и дёрнула его за рукав черной футболки. -Ты пойдёшь со мной к бабушке после того, как я получу письма? Может для тебя чудо тоже станет чудом. -Почему ты хочешь, чтобы я поверил? Это важно для вашего Царя, ты получишь за это премию? Иначе объяснить такое рвение не могу. -Дело не в премии, Царь их не выдаёт. Дело в другом. Твоя душа… Если я не спасу её, то не смогу спасти и свою. Тогда ты утянешь меня в пучины греха. Мы оба будем гореть в аду. Просто поверь, что это очень важно. Вы не задумываетесь о жизни после жизни. -Потому что жизнь одна. Зачем всю её класть под божьи ноги? -Чтобы потом вечность наслаждаться рядом с Богом. Наслаждаться или гореть в преисподней. Старшина посмотрел в сторону солдат и поджал губы. -Хорошо. Я пойду с тобой. Но не потому, что мне нужно чудо, а чтобы тебя по пути не грохнули просто. Ты говорила, что князей трогать нельзя, но некоторым всё равно на ваши выдуманные правила, мне так кажется. Тебя и так уже пытались убить. -Как будто тебя это волнует. -Думаешь? Тогда я мог бы убить тебя и сам. Но я этого не делаю и не допущу со стороны других. Почему? Какая тебе разница!? Я боюсь это спросить. Наверное, потому что боюсь ответа. Каким бы он не был – я к нему не готова. В дверь настойчиво забарабанили. Я сильнее сжала письмо Кришне и пошла открывать. Почтальон снова протянул мне бумаги, а я отдала ему то, что должна. Он молча кивнул и удалился. Уже в комнате я начала читать. Вот своим тонким подчерком пишет мне Кришна, вот замятая бумажка от Катапульты, ещё одна лесть от Аида и… Да сколько можно!? Я так надеялась, что Голиаф мне никогда больше не напишет. Но сначала перейдём к чему-то приятному. «Здравствуй моя любимая Экзи! Царь стал навещать меня меньше, и я почему-то рада этому. Скоро смогу увидеть тебя. Я по тебе очень скучаю, не думаю, что бумага сможет тебя заменить, хоть она и говорит как ты. Буду ждать тебя на Благовещении. Царь говорит, что этот праздник станет особенным. Понятия не имею о чём он, но разве способен мой мозг познать сына божьего? Ты писала мне о солдатах. Я надеюсь, они тебя не обижают. Царь тоже о них говорил! Он доволен, что один из них ходит всегда с тобой. Он надеется на тебя, на то, что ты сможешь помочь им отыскать путь истинный. Обязательно передавай от меня привет Антимонии и обязательно обними её, сейчас совсем мало времени писать всем. Люблю тебя. Кришна». На лице сама появилась улыбка. Кришна всегда нежна ко мне. Ради этих писем мне хочется дышать. Ради этих писем я готова на всё. Только чтобы увидеть, как она аккуратно вывела на листке моё имя. Только чтобы снова прочитать её «люблю тебя». Чтобы она снова написала «Экзи». Когда я вижу от неё даже самый маленький клочок бумаги, моё больное сердце начинает биться чаще. Когда я читаю её письма, для меня уже ничего не имеет значения. Ни другие письма, ни мои проблемы и переживания, ни Старшина в моей комнате… А что он, собственно, тут делает и почему я не заметила его раньше? Я аж подпрыгнула, увидев большой мрачный силуэт, заслоняющий дверь. -И чего ж ты такого прочитала. Неужели вода отступает? Или закончилась война? - Он оказался за моей спиной, внимательно вчитываясь из-за моей спины в письмо. – Надо же. Не знал, что у тебя есть девушка. -Не смешно! Она… моя подруга. -А чего так печально об этом говоришь? Часто встречаетесь? – Старшина сказал это как-то медленно и с нажимом, я вся сжалась. -Редко. Я уже хотела упрекнуть Старшину в том, что он не знает настоящей любви, но вовремя вспомнила, что он был женат. В любом случае, у меня другая любовь. Я люблю Кришну лишь сердцем, но никак не плотью. Ей принадлежит часть моей души, к её ногам я готова пасть в любую секунду. Если она назначит мне встречу – я приду на неё даже без головы и без ступней. -Эта не та любовь, о которой ты думаешь. Она мне больше мама или сестра, чем девушка. Она просто очень чувственная натура. Это даже хороша, мне кажется, что я не такая эмоциональная, по сравнению с ней. Я не знаю, как тебе это объяснить. Буравит меня своим взглядом, мне аж нехорошо. Мне кажется я вся красная уже! -Этого объяснения вполне хватит. Пойдём? -Ещё минутку! Я не дочитала… Я быстро прочитала другие письма. Аид краткость как сестру таланта не рассматривает в принципе. Распинается, не жалея бумаги. «Я обязан Вам жизнью!», «до скончания веков я Ваш верный раб!» и другие свойственные ему фразы. Катапульта лишь кратко изложил, что задания мои исправно выполняет и что до ужаса напугался вида сатанистов. На самый конец я оставила желтую бумагу от Голиафа. «Я совершил большую ошибку, когда посадил тебя в свою машину и увёз. Это было необходимо для моего спокойствия, но если бы я знал!Ты несёшь только хаос. Но это ничего. У тебя всё ещё есть возможность стать женой Нового Царя. Я всё ещё люблю тебя и жду, но это не значит, что я буду делать это вечно, Кришна тоже пошла под венец с чужой помощью. Не думай, что я не смогу так же. Осталось совсем чуть-чуть. Ты всё так же труслива». Какая самоуверенность! Как смеет он говорить о Кришне. -Надо же. Ну и наглость. Он, я посмотрю, никак не уймётся. – Старшина всё ещё читает письма со мной, его дыхание касается моего затылка. – Как-то слишком много он себе позволяет. Я привык подчиняться даже некоторым чужим правилам, но не обессудь. Если я увижу его, то прострелю ему колени. Он меня раздражает. -Меня тоже. Но всё же. Князя нельзя… -Можно. Он сам себе слишком много позволяет. Он получит лишь то, что заслужил. Я считаю себя достаточно справедливым. – В его голосе больше угрозы, чем во всех истеричных криках Голиафа. Мне кажется, что я даже дышать перестала. Какая радость, что угроза эта, наконец и хоть когда-то направлена не на меня. - Убила бы его, когда мы видели его в первый раз – сэкономила бы уйму нашего общего времени. Пойдём. Мы вышли из комнаты, я заглянула в свою вездесущую сумку, а Старшина отдал последние указания солдатам. Не могу понять почему он решил, что мои заботы его касаются. Читать чужие письма некультурно. -Он не делал тебе больно. Это исключительно моя проблема. -Друзьям принято помогать. – Старшина пожал плечами, придерживая для меня тяжелую дверь. -Ты не должен вмешиваться. -Голиаф вряд ли станет играть по правилам, если однажды он уже их нарушил и остался… почти безнаказанным. Я не думаю, что твой шрам на глазу появился в честном поединке. В подъезде холодно и сыро. Эхом грохочут наши шаги. -Ничего страшного, что ты пошёл со мной? Я точно тебя не отвлекаю? Наверное, другие солдаты будут думать о тебе плохо… Прости… -Не думаю, что их должно волновать, куда я пошел, если я сказал, что так надо. Некоторые солдаты действительно выказывают своё недовольство, но выказывать его они могут сколько угодно. Я в любом случае выше по званию и имею больше свобод. Хотя и обязанностей тоже. Но их я исправно выполняю. К слову Вану был сделан выговор. Я буду следить за ним лучше. Он сказал, что стрелял не в тебя, и что в пылу битвы ты могла перепутать. На улице покрапывает мелкий неприятный дождь. Шумит проезжающий танк. Какая-то собака доедает четырёхкрылого воронёнка. Нависают тучи, похитившие свет. -Ты не веришь мне? -Я не говорил, что поверил ему. Повисла тишина. Она мне не нравится. Нужно о чём-то спросить или… или… -Я слышала, как ты пел утром. Что это за песня? -Я разбудил тебя? – Я не вижу лица Старшины, но мне показалось, что он… покраснел? Неужели военные и так умеют? – Извини в любом случае. Я был уверен, что делаю это тихо. -Ничего страшного! Ты меня не разбудил. Просто интересно… - Чувствую себя очень глупо. Зря я позвала его с собой. -Это «Крылья» Наутилуса… Геля часто играла мне её на гитаре. -Твоя жена? -Да. Она очень любила играть на гитаре, хотела связать с этим свою жизнь. Она даже предлагала наложить мои старые стихи на музыку… Я стихи уже давно не пишу. Во время войны не до лирики. Да и такие себе они у меня. Я чувствую печать в каждом его слове. Он скучает, безумно скучает. Старшина старается отпустить прошлое, но чтобы он не делал – вспоминает её. Геля. Он очень ласково её называет. Он любил свою маленькую семью. До сих пор любит. -Извини, я не специально об этом заговорила. -Тебе незачем извинятся. Возможно, если я буду говорить о ней больше, то возможно,наконец, отпущу. Она часто снится мне, просит идти дальше. Я жалею, что тогда не застрелил всех тварей, что посмели… Посмели голоду лишить их рассудка. Они выжили, а она нет. Ради чего они решили лишить её жизни? Если Бог есть, то почему не помог ей, как ты думаешь? Она заслужила этого? -Я… не знаю. Должно быть нет… -Для меня не существует Бога, потому что не существует её. Я думал, что больше никогда не смогу никого полюбить. -А сейчас? -А сейчас я стараюсь жить настоящим. Потому что иначе боюсь, что у меня не будет будущего. Она сама просит меня об этом. -Знаешь, бабушка мне рассказывала, что там, на небесах, люди счастливы. Они охраняют своих родных, вечно занимаются тем, что нравится. Она говорила, что дедушка очень любил чай. Поэтому в раю у него всегда чаепития. Твоя жена,наверное, тоже следит за тобой, охраняет. И играет на гитаре, когда ты поёшь. Ты мне веришь? -Я тебе верю. Пока мы общаемся, город молчит. Словно сам боится спугнуть наш разговор. Так ведь выглядит дружба, да? Когда мы гуляли с Кришной, мне тоже не хотелось, чтобы диалог прекращался, но при этом было ужасно страшно ляпнуть что-то не то. Я говорила ей об этом, а она лишь мягко смеялась и повторяла, что любит меня, любит, когда я говорю ерунду. В парке, как всегда, бродят люди, похожие на тени, глупо улыбаются или безостановочно плачут. Их мир выглядит иначе. В их глазах бушует безумие, спокойствие, ураган и штиль. -Расскажешь мне подробнее про своих друзей? -Ты же говорил, что они кажутся тебе странными, и ты им не доверяешь. -Оно так и есть, я не отказываюсь от своих слов. Просто если ты общаешься с ними, дорожишь ими, то этому должна быть причина. Антимония кажется мне достаточно смелой девушкой, её наверняка есть за что уважать. -Она просто прекрасная и сильная! Но она связана с пиратами… У нас это не особо уважается, а она говорит, что пираты такие же люди как мы. – Я покачала головой, а Старшина хмыкнул после этих слов. - Только на её территории они могут выдохнуть, никто из князей более не предоставляет им крыши. Как и я. Я считаю их деятельность неприемлемой. Они обворовывают брошенные дома, рассекая на своих лодках, грабят не только уехавших и мёртвых, но и нас. Хотя помимо этого у них можно что-то и приобрести. Я не могу осуждать Антимонию за помощь им. Тем более сейчас. Моя душа тоже не чиста в этом плане. -А Кришна? -Я люблю её. Больше своей жизни люблю. Если бы не она, то, кажется мне, Царь не был бы ко мне настолько благосклонен. Кришна даёт мне силы, потому что я знаю, что она тоже меня любит. Я не могу часто её видеть, понимаешь. Царь очень ревностно охраняет свою жену даже от собственных князей, даже в Библии написано, что Бог ревнив. А я так по ней скучаю. Мы часто гуляли, ещё до взрыва. Я навсегда останусь ей верна, даже спустя много-много лет. До взрыва я носила ей шоколад и сорванные мною букетики, сейчас я ношу ей бинты и свежую воду. – Мне кажется, что вот-вот и я не смогу сдержать слёз. Я скучаю. Очень скучаю. Всегда я скучала в одиночестве, но когда я рассказываю ему… - Всё поменялось, но я чувствую, что теперь я люблю её ещё больше. Она красива, как летний день, самая чудесная божья коровка в поле. Мы уже идём по Больничному Городку, и только сейчас я поняла насколько быстро мы с ним идём. Командир несётся как лесной олень. Моё дыхание сбилось, я бессильно дёрнула Старшину за рукав, из-за чего он замедлился. Как удобно, когда не нужно ни о чём просить вслух. -Всегда поражаюсь, когда вижу у вас что-то человеческое. – Я снова замечаю, что Старшина не смотрит на меня. Его глаза бродят по крышам домов, всматриваются в цветные облупившиеся заборы, изучают трещины на асфальте. Ему будто тоже неловко обо всём этом говорить со мной. - Вы одичали, грызётесь за власть и ресурсы, словно первобытные. Но у некоторых в сердце всё ещё живёт любовь. Я думаю, что сам Царь так не любит свою жену, как её любишь ты. -Она моя царевна. Все, кого я люблю слишком далеко. Она тоже не близко, но недолгие встречи делают мою жизнь лучше. Мне всегда казалось, что я люблю её не так, как должна. Слишком сильно для подруги, но слишком мало для девушки. -Невозможно любить слишком мало. Теперь он не похож на сатану. И на военного не похож. Единственное, что есть у него от военного – форма, а от сатаны ледяные зелёные глаза. Нет, они не бесстрастные, они просто холодные. В них отражается не наш город, а что-то совсем иное. Возможно, перед собой он видит Гелю – свою любимую жену. В его холодных глазах безмерная печаль и непонимание. Я не знаю о чём его мысли, но они наверняка мешают ему, как мешают мне. Дальше мы идём молча. На удивление меня это перестало смущать. Думаю, ему НУЖНО подумать о своём. Так мы дошли до кирпичного домика за железным забором на холме. Из трубы валит дым. «Дом будто жилой». Я быстро прогнала эту мысль, потому что он жилой! Там живёт человек! Один из самых добрых людей в мире. Она просто болеет. Я звякнула калиткой, потом покрутила и замок двери. В доме всё еще пахнет неприятно, я стала чувствовать вонь сильнее. Старшина съежился, глядя на кучу грязного белья и липкий пол. От запаха умирают даже крысы. Их трупики валяются в сенях. -Привет, ба! Это снова я. Извини, что не пришла раньше, очень много дел. – Мы зашли на кухню, где на разложенном диване лежит бабушка. -Ничего-ничего, доча. А кто это с тобой? Старшина вздрогнул и побледнел. Он слышит! Он её слышит! -Я же тебе уже рассказывала. Это солдат. Он приехал к нам в город, чтобы помочь. Он мой друг. -Ничего не помню! Прости меня, доча, прости. Ты же знаешь – я не специально. -Конечно знаю. Ничего страшного. Как ты себя чувствуешь? -Плохо, очень плохо. Царь твой говорил, что ничего не должно болеть. А мне больно. Очень больно. Попроси у него успокоения моей души. Пожалуйста, попроси. Очень больно. Я лежу и молюсь. Лежу и молюсь. Царь посещал этот дом. Давно, когда я только-только стала Ведьмой. Это было моё первое желание – вылечить бабушку, раз уж мать воскресить Царь отказался. Он ходил по дому с ладаном, говорил мне окуривать помещение раз в две недели, дать бабушке покой и ни за что не беспокоить её телесно. Царь говорил, что из неё может вытекать гниль, но гниль это исключительно духовная. Все его наставления я исполняю. Сплин, один из князей, один из первых опробовал чудо Царя. Он-то мне и рассказал, что Царь может мне помочь. Молва прошла о чуде быстро, об этом знал каждый чайник. И каждый хотел его для себя. Не буду лукавить, я тоже хотела. Хотела и получила. Я подметаю грязный пол, а Старшина просто находится в ужасе. Такого страха у командира роты я не видела ещё ни разу. Нельзя какими-то словами описать всю панику в зелёных глазах. Для него тут точно происходит нечто немыслимое. То, что нельзя никак понять рационально. Такими люди встречают чудо… Напуганными. Такие люди не привыкли к чуду, потому что не верят в Бога. Для них не существует ничего за рамками их наук. Но сейчас, я точно знаю, Старшина её слышит. Он слышит её, а значит - она жива. Я подошла к Старшине и потрясла за плечо. Он перевёл обезумевший взгляд на меня и молча показал на бабушку. -Ударь меня. -Не буду. -Это всё трупные пары. Мне всё это кажется. -Но ты ведь слышишь её!? Ты ведь слышишь!? -Я не могу слышать трупы. Этот город плохо на меня влияет. -Твоя душа будет спасена! Внезапно Старшина схватил меня за плечи и приблизился к моим глазам. Я жалобно пискнула и затряслась. Убьёт. Точно убьёт. -Моей. Душе. Не. Нужно. Спасение. Он убьёт меня. Я ещё не знаю как, но убьёт. Нельзя показывать больным людям чудеса. Сейчас он больше похож не на сатану, а на безумца. Его руки, трясясь, с силой сжимают мои плечи. -Скажи мне, что она молчала. Её губы не шевелились. -Нет… Она говорит! Отпусти меня, пожалуйста. Ты меня пугаешь. -Взгляни на её трупные пятна. Посмотри на почерневшие пролежни. Посмотри на её восковую кожу. Посмотри как она опухла. – Голос Старшины как будто не Старшине принадлежит. Слишком горячечный, обжигает мне лицо. Если он сожмёт руки чуть-чуть сильнее, то раздавит меня. - Она не живая, а разговаривать могут только живые. Ты разве этого не видишь? Она мёртвая. Она НЕ МОЖЕТ разговаривать. -Пожалуйста, ты меня пугаешь! Прекрати. – Глаза намокли. Он убьёт меня. Я ещё не знаю как, но убьёт. – Я же знаю, что ты хороший, просто отпусти. Бог есть. Бог есть. Бог… -Пожалуйста, скажи, что ты понимаешь меня. Она мёртвая. В галлюцинациях нет чуда. Это трупный яд, смешанный с ладаном. Ладан способен оказывать психоактивное действие, а тут много ладана. Твоя бабушка не разговаривает и разговаривать не может. Ты это понимаешь? Понимаешь? -Старшина, ты меня пугаешь… - Я уже захлёбываюсь в слезах, пока он продолжает сжимать мои плечи. Бабушка просто болеет. Просто болеет… Она не мертва, потому что Царь так сказал. Он сын божий, он творит чудеса. Старшина ничего не понимает. Он сошел с ума? Он ведь слышал её! Я знаю, что слышал! Почему же он ещё не верит? Что я должна сделать, чтобы спасти его душу? -Прости, прости, прости. Старшина с ужасом потянул меня ещё ближе и… обнял. Он крепко сжал меня, будто сам плачет, а я уткнулась в его грязную куртку. Горячие слёзы просачиваются в его одежду. Я не знаю, зачем он это делает. Я не знаю, что он пытается сделать вообще. Вероятно, Старшина хочет мне помочь, но я понятия не имею какая именно это помощь. Он мог бы этого не делать. Мог бы ничего мне не говорить. Мог не пытатьсяменя понять. А он понял даже слишком хорошо. Старшина тёплый, его подбородок утыкается в мою макушку. Беспокойно свиститего респиратор, а я всё продолжаю плакать, уже сама не знаю от чего конкретно. -Я не хотел тебя пугать. – Он отстранился и посмотрел в моё лицо. Глаза немного мокрые либо от слёз либо от испуга. Не хочет плакать. Но глаза у него такие мягкие теперь. - Просто объяснить хотел. Это не нормально. Пойдём отсюда. Я, всё ещё всхлипывая, протёрла лицо. В слезах даже больной красный глаз. Теперь я плачу больше не от того, что он меня напугал, а от самих объятий. Это не просто прикосновения, это осквернение. Это так странно. Лёгкие объятия у нас были иногда с Антимоний, с Ведьмами и даже с некоторыми князьями, но ТАКИЕ объятия… Они были будто особенные какие-то. Слово «особенные» мне не нравится, но иначе их не назвать. Они как защита, как извинение, как знак того, что он поможет мне, несмотря на то, что он солдат. Ведь как могут солдаты обнимать людей, да разве может быть такое? Может, оказывается, может. Мне хочется, чтобы он обнял меня так ещё раз, но совсем не понимаю почему. Это неправильно! Когда я смотрю на него теперь, то не вижу дьявола, хотя хорошо помню, что в Старшине он живёт. Может ли дьявол так обнимать плачущего человека? Способен ли дьявол на извинения? Царь говорил, что нет. Но почему же Старшина на это способен? -Прости ба, мне уже пора. Я обязательно приду к тебе ещё раз. Пока-пока! Но бабушка не ответила. Видимо устала. Видимо, уже спит. Когда я закрывала замок на калитке, то внимательно посмотрела на Старшину. В его глазах я хочу найти объяснение одному вопросу. Простому и даже детскому. Я могу придумать ответ сама, но хочу услышать от него, увидеть его в нём. Среди зелёных деревьев всё ещё мечется темный зверь и зверь этот – страх. Я не знаю, чего он боится. Бога? Чуда? Или чего-то ещё? Меня он бояться не может. Старшина не смотрит в мою сторону. Даже не пытается.В его глазах я хочу найти объяснение одному вопросу. Простому и даже детскому. Но не нашла. Придётся узнать об этом по-другому. По старинке. -Почему ты меня обнял? Это странно. В моей голове жужжат осы. Громко так. Я боюсь его ответа. Не знаю почему. Не знаю! -Хотел извиниться. Слова никак не лезли. Я и правда погорячился. Я сам испугался. Мы отошли от забора, спускаемся по старому асфальту. Свинцом давит небо. Я перепрыгиваю большие лужи, накопившиеся в трещинах и дырах, Старшина предпочитает их просто перешагивать. Теперь он смотрит на меня и словно улыбался. Всё ещё капает холодный дождь. Трещат старые провода, далеко гудит одинокая сирена. -Но ты ведь слышал? -Слышал. Но это галлюцинации. Даже в респираторах в доме ужасно воняет. Я списываю на это. Я знаю, что ты скучаешь. Но мёртвых невозможно воскресить. Такое может быть только в сказках. Увы, мы не в сказке. -Ты не веришь мне? Не веришь собственному слуху? -Ему не всегда можно доверять. Я верю тебе, но не в этом плане. Ты очень подвержена влиянию. Ты можешь поверить всему. -Твоему тоже. – Ляпнула я и почему-то вжала плечи. Это правда, я прислушиваюсь к нему, даже когда не хочу. И я знаю, что он это знает. Я знаю, что ему это нравится. Он наслаждается, когда играет с моей душой, когда кольями вгоняет в неё сомнения, когда привязывает к себе. Ему нравится, что я считаю его другом, хотя не должна. Царь считает, что я держу его на дистанции, что Старшина нужен мне лишь для общего дела, для того чтобы тот тоже поддержал наш земной рай. Но мне кажется, что это уже давно не так. -Я это понял, а потому стараюсь приучить тебя делать выводы самостоятельно. Например, решение помочь Аиду я считаю вполне твоим. Я не хочу, чтобы ты верила всем моим словам, словно пророку, я не пророк. Я хочу, чтобы я был дьяволом, который совращает. Только твоё решение сопротивляться мне или нет. Пока что твои попытки достаточно неудачны. Или ты уже не так хочешь сопротивляться? После последней фразы я почувствовала нательный крест на своей шее ещё отчетливей. Он стал тяжелее. Тянет меня к земле или под землю. Это всё неправильно. Всё что я делаю. -Я всё ещё считаю, что поступаю нехорошо. -Но это твои нехорошие поступки. Именно ты решила так поступать, несмотря на твою веру. -Я должна поступать так, как от меня требует Бог, а не так, как от меня требует собственный эгоизм. -Помочь сатанисту - это эгоизм? Должно быть нет? Это в любом случае неправильно. -Прости, я, наверное, тебе надоела. Я просто никак не могу отделаться от своих мыслей. В голове осы жужжат, понимаешь? Мне это очень мешает. Я ничего не понимаю. Я совсем запуталась. Во всём запуталась. Всё такое странное стало, когда вы приехали. Неправильное. Ты, наверное, думаешь, что я очень глупая, но я правда не знаю как тебе объяснить это всё! -Не надо клеветы на мои мысли. Я так не думаю. Около парка я посмотрела на дом сатанистов. Из него всё ещё играет тихая гитара, но теперь она не кажется такой страшной. Обычная гитара. И песни у них хоть и греховные, но тоже обычные. Мы со Старшиной снова задумчиво замолчали. Что-то очень интимное есть в этом разговоре, хотя я и не люблю это слово! Настолько интимное, что мне самой стало не по себе. Осы поползли по позвоночнику. Щекотно. -Что было после взрыва, но до Царя? Что-то же у вас было? -Было страшно. Радиация большая. Холодно. У некоторых домов выбило окна. Радиоактивный холодный дождь. Еда быстро заканчивалась. Потом начали заканчиваться люди. Приехало всего два поезда, которые увозили нас в «более безопасные» места. Два поезда. Успели не все. Больше их не было. Я помню, как однажды сгрызла кожаный ботинок соседа, ха! Тушенку он, конечно, не заменил и было не вкусно, но я хотя бы чем-то забила свой желудок. Мама заболела. Ни одна молитва мне не помогла. Ни одна молитва не помогла ей. Я даже не знаю, где её похоронили. Мне не сказали… Почему ты спрашиваешь? -Мне интересно из чего вы выбирались. Мы знаем мало, а информация всегда полезна. Когда всё это случилось, ты всё ещё была ребёнком. Мне очень жаль. -Тебе может быть и жаль, а вот война жалости не знает. Я мечтала поступить в северную столицу. Хотела быть журналистом или экологом. Не получилось. И не получится уже никогда. -У тебя обязательно получится что-нибудь иное. – Старшина положил руку на моё плечо. Рука такая большая, как у медведя гризли – чёрная потёртая перчатка. Даже сквозь нее я ощущаю тепло. Сейчас он кажется мне таким важным. Будто больше никто не может меня понять как он. Уловки дьявола. Это он специально так! Он специально путает мои мысли! Специально старается сделать себя в моих глазах более важным и нужным! Он специально! Уходи из моей головы! Тебе тут не место! Я принадлежу Богу! Я знаю, что это бесполезно. Он не уйдёт никуда. И я уже на самом деле не хочу, чтобы он уходил. Я могу кричать об этом сколько угодно. Мы дошли до подъезда. Сейчас я отдохну, пообедаю и наконец, пойду к Кровопусканию. Возьму ещё таблеток для себя, расспрошу про больное ухо, попрошу перевязать ногу. Пойду одна. Мне не нужен кто-то рядом, особенно Старшина. Я всё ещё помню, как он с диким взглядом сжимал мои плечи. В подъезде эхом шумят ботинки Старшины и мои синие кроссовки. А ещё в голове шумят осы. Кусаются. -Планируешь из дома ещё выходить? -Мне нужно к врачу. -Хорошо. И что «хорошо»? Ничего не хорошо! Тьфу ты! Черт разберешь этих чертей! Всё у него хорошо, а как только увидел чудо, то сразу паниковать. Он боится чуда, потому что оно показывает всё величие Бога. Бог всемогущ. Всемогущ и дьявол, но его силы совсем другие. Тёмные, путающие мысли, мучительные. Я не знаю, что мне можно думать. Я должна помолиться. А может даже исповедоваться. Что угодно, что спасёт мою душу от бесовского влияния. В квартире я быстро сняла обувь, кинула на старый черный ковёр и заперлась в комнате. Там меня ждут завядшие жёлтые мимозы. А ещё пустая рама. Пустая гнетущая рама. Она поглощает мою душу, заставляет склонить голову. Господи. Прости меня, если сможешь. Прости меня, прости Старшину, прости Аида. Они не понимают, что творят. Я тоже не понимаю. Господи. Дети твои совсем запутались в этой тьме, отдалились от тебя. Господи. Человек заслуживает милосердия. Я, верное дитя твоё, верный раб твой, верная грешная душа твоя, я прошу у тебя спокойствия. Спокойствия сейчас и после смерти. Я трясущимися руками достала из шкафчика в столе потрёпанную карточную коробочку. Там лежат далеко не карты. Я достала из коробочкиодну самокрутку, подпалила и нервно закурила. Мне не нравится табак, но вот чабрец я курю вполне спокойно. Делаю их для себя, для тех кто попросит. Я помню, что мама бы не обрадовалась этому, а потому и курю я редко. Только в минуты сильных душевных тревог. Так я расслабляюсь, если вдруг у меня уже нет сил успокаивать себя спиртом. Сладкий дым заполняет мои лёгкие, а позже и всю комнату. От этого дыма засыпают бессмертные осы в черепушке. Они обязательно начнут кусать меня снова, но пока их убаюкивает дым – я могу расслабиться. Ползучий слабый туманчик застилает мне глаза, щекочет ноздри. Теперь я как будто меньше ощущаю вечную боль в теле. Нога более словно и не пульсирует, правое ухо слушает сердцебиение. Я поёжилась от пробирающегодо костей тепла. Сейчас мне хорошо. Тлеет кончик самокрутки. Пепел падает мне на штаны, но смахивать его я не спешу. Я закрыла глаза и откинулась на скрипучую спинку стула, наслаждаясь удивительной пустотой своей головы. Я редко прибегаю к такому успокоению, но сейчас это как никогда кстати. После диких глаз Старшины, после того как он меня обнял… И почему я заостряю на этом внимание? Неважно. Уже неважно. -Какой такой ересью воняет из твоей комнаты?... – А вот и сам Старшина. В открытую дверь хлынул дымок, а моих ног коснулся холод. – На тебя плохо влияет твой Шпион. -В этом нет ничего плохого… - Я всё ещё не открываю глаз, чтобы не лишится того спокойствия, что наконец обрела. - Просто чабрец. Чего ты пристал ко мне? Я выдохнула дым, а Старшина закашлялся. Какая ему разница? Демон должен быть рад, увидев меня в достаточно подавленном состоянии.Я редко прибегаю к такому успокоению, но сейчас это как никогда кстати. После диких глаз Старшины, после того, как он меня обнял… И почему я заостряю на этом внимание? Неважно. -Ты ведешь себя как ребёнок, убегая от своих мыслей. Тем более таким способом. -Просто уйди, пожалуйста. Если ты не можешь уйти от мыслей – это не значит, что я этого не хочу. -Это глупо. Если ты покуришь – проблема не исчезнет. -Тогда я сопьюсь. Старшина тихо выругался. Я слышу, как он ходит по комнате, как злобный пёс. Теперь меня даже мало волнует то, что он военный. Как будто он действительно не может сделать мне больно по какой-то причине. А значит, я могу спокойно покурить. -Всё было хорошо! Почему ты сразу взялась за всякую гадость!? Что я сделал не так?... А при чём тут ты? Хорошо, вполне при чём. Ты сатана. Из-за тебя у меня появились назойливые осы. Из-за тебя я отдалилась от Бога. Из-за тебя я упаду в пучины ада. Но он сказал это так печально… Будто его это действительно волнует. Разве может быть грусть, когда ты играешься с чужой душой? Когда специально подогреваешь её сомнениями, когда привязываешь ее к себе, когда нарочно задаёшь эти вопросы? Я затушила самокрутку об рукав и наконец, открыла глаза. Руки пахнут так, будто в костёр бросили три пучка марихуаны. В дымных завитках я вижу зелёные глаза. В них нет злости, а скорее что-то похожее на отчаяние. -Мне просто нужно было расслабиться. Алкоголь мне уже вряд ли помог бы. Чабрец не сделает мне плохо. Я делаю так только иногда. Голова тяжелая. -Всё равно не налегай. Вонизм страшный. Да и вредно, наверное… Ты помнишь, что я защищаю интересы своего закостенелого мира, у нас такое порицается. Неправильно это всё. Я не хочу, чтобы ты валялась с пеной у рта на вот этом ковре, у тебя вполне может случиться аллергия или что-то похуже. -Не случится. -Учитывая, что с тобой делает церковь… Очень сомневаюсь. Он теперь так не похож на солдата. Будто и не был им никогда. Будто не командир. Эта форма оказалась на нём совсем случайно. Ему бы подошло что-то гражданское… Лёгкая рубашка с коротким рукавом, тапочки, шорты. Чтобы он стоял около дома у реки. Возможно с удочкой, возможно со своими детьми, если они у него были. Ему нужно что-то домашнее. А эта черная футболка, штаны цвета хаки… Бесспорно, он смотрится хорошо и в этом, но это не его. Ну, не сказать, что он хорошо смотрится! Это уже явно лишнее… Мне кажется, я покраснела… -А я говорил, что это вредно. У тебя давление повысилось. Ты вся красная. -Со мной всё хорошо! Старшина недоверчиво на меня покосился и хмыкнул. Подошел ближе и легонько приложил руку ко лбу. Лоб обдало ещё большим жаром. -Отдохни. Без сигарет. Хочешь, я провожу тебя до врача? Эффект от дыма совсем прошел. Снова загудели в голове навязчивые, надоедливые осы. Снова заходили по моим костям, снова запели в ушах. Теперь я уж точно понимаю, кто в этом виноват. Никогда до этого я не осознавала это так ясно. Нет сомнений. В моих мучениях виноват он. Это против веры. Я отворачиваюсь от Бога, когда смею думать о нём в таком ключе. Я не должна замечать его человеческое лицо. Основное его лицо для меня – дьявольское. Именно оно заставляет меня сомневаться. Оно всегда улыбается. Всегда улыбается моим мучениям. -Не нужно. Тебя и так слишком много. Мне тяжело думать. -Я мешаю тебе думать? -Не знаю! Мешаешь! Я ничего не понимаю. Прости. Ты будто специально путаешь мои мысли. -Я ничего не делаю. По крайне мере сейчас. -Я сама запуталась. Прости. Прости. Старшина недовольно выдохнул и молча вышел из комнаты. Я знаю, зачем он это делает. Пытается быть мне другом. Именно пытается. Чтобы усыпить мою бдительность. Чтобы, в конце концов, я поверила ему. Я на это не поведусь! Но мне всё же кажется, что я его обидела. Я покрутила окурок в руке, вспомнив как так же крутил чужой палец Царь. Меня пробила дрожь. Я уважаю Царя, но это… Это было странно и даже страшно. Никогда не испытывала такого, хотя видела многое. После стольких лет именно это меня смутило? Холод металла в его голосе? Безразличие к этому отрубленному пальцу? А возможно и что-то ещё… Очень странно. Но это лишь слабость моей души. Я всё ещё верна ему, несмотря ни на что. Я совершила слишком многое, чтобы отворачиваться. Я совершила во имя Царя слишком многое… И вот я снова стою пред ним. А рядом плачет немолодая женщина. Она прятала Неверных в своей квартире, так уж получилось, что именно я поймала её за этими потому её ждала казнь. Одно лишь государево слово. У меня не было выбора. Я знала, что это правильно. Я знала, что Царю нельзя перечить, его нельзя обманывать. Одно лишь государево слово… Я поднимаю пистолет. Она пятиться, икая от слёз, призывает меня к милосердию. Щелчок предохранителя, и она начинает плакать ещё сильнее. Одно лишь государево слово. Выстрел. Она больше не плачет. Она поплатилась за то, что не была верна. И я знала, что поступаю хорошо. Что я должна была так поступить. -Горжусь тобой, дитя моё. Это правильный поступок. Ты всё ближе к раю. Мы ближе к раю. Как-то так он мне говорил, да? Тогда я видела его лицо. Янтарные глаза, будто совсем желтые. Не думаю, что смогу сравнить их с солнцем, это нечто совсем другое. Тоже светлое, тоже тёплое – это костёр святой инквизиции. Морщины уже залегли под его глазами, улыбка длинная, профиль греческий, сбоку он даже похож на белого орла, так и не скажешь, что тогда ему было 32. Он смотрел на окровавленное тело без эмоций, смотрел на меня с гордостью. -Непросто вершить правосудие, дитя моё, совсем непросто. Я разделяю твои чувства. Но понимаешь, от нас того требует небесный порядок. Если мы не сделаем этого, то мир погрязнет в желчи! Ты не боишься этого? Мы не должны испытывать жалость к людям, потому что человек достоин уважения, а не жалости. Была ли достойна она уважения? Конечно нет. А значит, ты всё сделала правильно. И никогда я не сомневалась в этом. Это случилось всего год назад, я вспоминаю об этом не часто, но теперь… Если бы я рассказала об этом Старшине, я думаю он был бы не в восторге. Я точно выслушала бы от него целую лекцию о милосердии! А может он и вовсе отрёкся бы от меня, как от своего друга. Тогда я освободила бы свою душу от дьявола. Старшина не понял бы, что я ДОЛЖНА БЫЛА так поступить. Потому что не «убий невинного», а та женщина… Она не невинна. Она прятала Неверных, она помогала им! А я? Я ведь тоже? На этой кровати сидел их предводитель, он принёс мне завядшие мимозы, я позволяю им пользоваться своими услугами. Теперь, я понимаю это точно, меня ждёт такая же смерть. Я и до этого смутно понимала, но это осознание совсем другого уровня. Кто же пустит в меня эту последнюю пулю? Голиаф, Антимония, Мох? А может Царь вручит пистолет Кришне? О, если так случится, то я умру дважды! Я умру, когда она только возьмёт пистолет в свои аккуратные нежные пальцы, умру, когда она пустит пулю в моё больное сердце. А вдруг Царь попросит об этом Старшину? Думаю, в этом одолжении командир не отказал бы Государю. Он меня ненавидит. На самом деле-то он меня ненавидит. Я полнейшая дура из-за того, что хочу считать его другом. Ему, демону, сатане, нужна лишь моя бессмертная душа, чтобы затащить её в ад. Я проверила сумку, но на этот раз нашла в ней нечто лишнее. Нетронутая пачка сигарет. Не припомню её у себя. Сумка всегда находилась при мне, не думаю, что какой-нибудь Аид успел бы что-то туда положить. Старшина? Тьфу, даже тут он! Сигареты никогда не бывают некстати. Я устало побрела по коридору к выходу. Кровопускание поможет мне. И я буду хотя бы физически чувствовать себя лучше… -Я понимаю, что видеть рядом меня ты не хочешь, но на улице всё ещё опасно. Зла на него не хватает. Мне кажется, что ещё чуть-чуть, и я взвою. Я уже не знаю, куда себя деть, чтобы его не было рядом! Мне не нужна твоя помощь! Мне не нужны твои солдаты рядом! Ты сам мне тоже не нужен! Если ты продолжишь, то я уже никогда не смогу очистить свою душу. Твоя душа и так слишком грязная. -Сейчас ты пошлёшь какого-нибудь солдатика со мной, да? Этого не требуется. Я прекрасно справлюсь и сама. Ты мешаешь мне выполнять обычные повседневные дела. Займись чем-нибудь. Поиграй в карты, успокойся, выпей чаю. -Если вышло, что мы работаем вместе, то и за тебя я несу ответственность. В моих интересах, чтобы ты осталась жива. -Мы работаем вместе не по моей воле, ты это знаешь. Я просто ваш должник, но не более. Вам требуется от меня информация и банальная защита перед городскими. Заметь, ВАМ требуется защита, которую я вам обещала и слова свои держу. А ты сейчас делаешь совершенно лишние телодвижения. Старшина стиснул зубы. Он злится, я хорошо вижу, что он злится. И вот теперь он может меня ударить, ему ничего не мешает. Мама всегда била меня в такие моменты. Если я смела ей перечить. Она хлестала меня проводом и говорила, что я поступаю неблагодарно. Говорила, что Бог накажет меня за мои слова. За слова Старшине Бог тоже будет меня наказывать? Ну, Царь в своё время был доволен моими ответами. Но сначала сам Старшина меня убьёт. Один ударом, думаю, он на это способен. Подошел ближе. Во мне будто всё замерло, даже сердце перестало биться. -Некоторым всё равно на твой статус. – Голос у него совсем холодный, тогда в комнате он не ударил меня, но сейчас… Сейчас думаю, сможет. Перестанет меня терпеть. - Что ты будешь делать, если появится Голиаф? Сможешь ли ты вообще что-то сделать? Твой же закон не на твоей стороне только потому, что ты его соблюдаешь. Я зажмурилась. Сейчас он занесёт свою руку и… Ничего? Ничего не произошло? Опять ничего? -Сайгак. Сопроводить. – Я выдохнула, будто до этого находилась под водой. Сердце снова забилось, глаза открылись, а Старшина уже ушёл в комнату. -Пойдёмте, дамочка. – Вместо Старшины образовался тощий жилистый Сайгак. Смешной такой, волосы черные, глаза карие, а лицо острое. Вроде мой ровесник, а будто душой ещё совсем школяр. Печально, что уже войну увидел, даже если на фронте не был. Печально, что приехал в наш город, ведь он явно не для таких, как Сайгак. Мы уже спускаемся по лестнице, но тут я увидела оранжевую куртку. Соседушка! -Аполло! Как сам, как матушка? -Да всё то же, знаешь ли. У нас в подъезде неизвестные! Того гляди Неверные пробрались… Давно их отстреливать пора. Как собак. А глаза-то у него заискивающие. Недоговаривает. Или врёт. Врёт, чтобы что? Чтобы никто не понял, что он тоже связан с Неверными? А он связан? А вдруг связан? Или он понял, что я связана? Да, конечно понял. Аполло всё понял. Всё расскажет Царю. И тогда меня повесят, сожгут, распнут, расстреляют. Конечно расскажет и меня ждёт смерть. -Чего ж ты так недоброжелательно. Вдруг это кто-то из наших, просто в противогазе. -Да не ходят наши в такой одежде! А тот совсем странный. Черт его знает. -Ты слишком агрессивен по отношению к незнакомцу. Ничего плохого этот твой неизвестный вроде не сделал. Аполло прищурил тёмные глаза, но ничего не ответил. Шмыгнул в свою квартиру. Он всё знает. Каждую мелочь. Я не знаю откуда, но знает. И всё расскажет Царю. Царь тоже всё знает, но после этого он точно казнит меня. Казнит, и может даже руками Старшины. -Дамочка, мне кажется, или вы с нашим командиром что-то задумали? – Сайгак улыбнулся под респиратором и нацепил тёмные очки один в один как у Агнца. -В каком это смысле? -Я же видел, что этот «неизвестный» к тебе заходил. Да и товарищ командир к Вам больно лояльный. Ван рассказывал, что вы там, в комнате, таким занимаетесь… -Ван идиот. -Товарищ Старшина так же говорит. -Ваш командир прицепился ко мне как репейник. – И что ещё такого рассказал солдатам Ван? Нет, мне просто интересно. Почему Старшина до сих пор не удавил его? Как будто давно пора. - Не моя вина, что ты пошел со мной и что он постоянно ходит ко мне в комнату. Видит Бог, я против. Сайгак протянул ленивое «ну-у-у», уже плетясь за мной по мрачным улицам города. Пусто. Даже людей меньше, чем обычно. Скорее всего, все готовятся к завтрашнему празднику. Мне бы тоже не помешало помолиться за свою душу – она у меня висит на тоненьком волоске, прямо над бездной Геенны. Мы проходим рядом с парком, и я снова невольно взглянула на место Неверных. Дом. Такой обычный. У них даже крыши нормальной нет. К счастью в этом заброшенном недоразумении есть хотя бы бункер, слава советской предусмотрительности. К счастью? Да, к счастью. Аид не выглядит опасным, в том смысле, он не виноват, что он опасен для моей веры. С такой логикой и Старшина не виноват? Как правильно мне думать о нём? Как о демоне? Как о солдате? Как… о человеке? «Да и товарищ командир к Вам больно лояльный» - что за глупости? Он меня ненавидит.На самом деле-то он меня ненавидит. По нему это видно. Особенно сегодня. Он так злился. Трясся от гнева, а ведь это смертный грех, ведь так? Хотя какая демону разница. -Как знаете, дамочка. Я пытался и товарища командира об этом спросить, но он совсем отказался со мной разговаривать. И чего я не так сказал ему? -Да он у вас вообще с людьми общаться не умеет. -Не соглашусь! Хочу заметить, что до этого он с Ваном дружил, по рассказам уж точно, правда, чего-то они не общаются больше, но черт их разберешь. Когда мы сюда ехали, всё было хорошо! С Авиатором и Панаевым товарищ вполне в хороших отношениях, Шуру вообще все любят. Так что товарищ командир у нас хоть и суровый, но вполне уважаемый и справедливый. Я думаю, он хочет и вашего уважения. -Не уверена, что у него это получится. Потому что уже получилось. Он мешает мне жить, но в глубине души я всё ещё надеюсь на его осознанность. Надеюсь, что он поймёт меня полностью, что он не устанет копаться в ворохе моих бед. Надеюсь, что для него я тоже хотя бы друг. А вот и Больничный Городок. Конгломерация больниц, обнесённая черным железным забором. Я поспешила в самое ближайшее обшарпанное здание, перепрыгивая через лужи. Сайгак поскакал за мной. Внутри вид ещё грустнее. У нас в городе больницы ещё до взрыва выглядели не шибко презентабельно, а когда их совсем запустили, каждая из больниц стала похожа на морг из фильмов ужасов. В самом дальнем кабинете обитает Кровопускание. Врачей у нас осталось не много, и он считается достойнейшим. Сайгак предпочёл подождать меня в старом коридоре, а я боязливо постучала в побитую дверь. -Да-да, проходите… Экзекуция! Давно тебя не видел, чего прихрамываешь? -Шальная пуля. Некогда тёмные волосы Кровопускания совсем белёсые. В зубах тлеет сигарета, пальцы, словно паучьи лапки постоянно шевелятся. Лицо морщинистое, это не мудрено, ему почти 60 лет. На подбородке лёгкая небритость, словно редкий и грязный весенний снег. Глаза совсем уставшие, но веселые. На шее поблёскивает крестик. Он принял Царя, поклялся служить ему. Мы не говорим с ним о религии обычно. Это явно не по части доктора. -Садись, показывай. - Я закатала штанину, обнажая старую рану. – Плохо, могла бы прийти ко мне раньше. -Увы, только смогла вырваться. -А-а-а… Понимаю, конечно. – Я стараюсь смотреть на потолок, пока Кровопускание возится с моей ногой. – Сарочка рассказала, что у тебя солдаты завелись. Давно благотворительностью занимаешься? Какого мнения Царь про это? -Царь не против, даже за! – Я нервно кусаю свою зелёную перчатку, продолжая пялится на белый потолок с желтыми разводами. - Тяжело это назвать благотворительностью. Но всегда неплохо иметь солдатов в союзниках. -А они твои союзники? -В каком-то смысле да. Пройдёт некоторое время, они станут союзниками и Царя. -Как это так? Они принимают тебя, но не принимают Царя? Опасно, Экзекуция, опасно. -Знаю, но это лишь на время! Потом они поймут, поверят, остепенятся. -Ты хорошего мнения о солдатах. Вспомни бедолагу Катапульту. Ему мать никто не вернёт, а всё потому, что у какого-то военного «дернулась рука». Я затряслась, но совсем не от неприятных ощущений в ноге. Старшина не сделает мне больно. Да, я могу его раздражать, он злиться, но он обещал… Старшина не сделает мне больно. Старшина не сделает мне больно. Он не должен. Он не будет. «Да и товарищ командир к Вам больно лояльный» - это ведь совсем не глупости. Если бы я была ему не нужна, он не приставал бы ко мне с расспросами, не заходил бы в комнату, ведь так? Всё же я ему… друг? Я пожаловалась ещё и на ухо, на что после недолгих осматриваний Кровопускание ответил простое: «Зарастёт». Он выдал мне бутылёк с желтыми пилюлями и проводил до выхода из кабинета. -Будь аккуратнее! Как бы тебе не повторить судьбу матери Катапульты. -Не повторю! Спасибо тебе. Я вышла и тут же осела на лавочку вместе с Сайгаком. -Что-то не так, дамочка? Да как бы мне тебе объяснить! Не так. С твоим командиром не так. Я не знаю, что с ним делать. Мне нужно исповедоваться. Точно нужно. Займусь этим в ближайшее время. Как только, так сразу… -Нет, всё хорошо, просто устала немного. -Как знаешь. Помочь? -Сама дойду. Я смотрю в карие глаза Сайгака, но увидела в нём лишь зелёный отблеск. Зелёные глаза. Такие злые порой, а иногда такие спокойные. Словно Атлантический океан в штиль. В них столько всего! Всегда нахожу там нечто новое. Они всегда говорят мне о чём-то. Старшина, наверное, тоже бы предложил мне помощь, но вряд ли принял бы отказ. Меня пробила дрожь. Нет, это неправильно. Он всё ещё сатана. Ему всё ещё просто нужна моя душа. Я была у Кровопускания так недолго. Я могла дойти и одна. Но Старшине ведь надо показать свою власть! Конечно! Он, наверное, просто хочет показать, что обладает моей душой полностью. Хочет ещё больше показать. Или он мне друг? А если ему и правда не всё равно? Как-то странно это всё. -А ты, дамочка, как тут живёшь вообще? Фигово у вас тут. У нас товарищ командир уже воет от здешней атмосферы. – Мелкий гадёныш, специально будто про него говорит. -Есть свои минусы, но пока без этого никуда. Пройдёт время – тут будет стоять рай. -А-а-а, вот что имел в виду командир, когда сказал слово «секта»… Конечно, Старшина рассказал им всякого. Он наверняка упоминал о том, что я сумасшедшая. Да. Скорее всего так он и думает, что я совсем умалишённая, что мне доверять нельзя… А ведь доверяет. Господи, я совсем ничего не понимаю! В моей голове такой мрак! А в этом мраке жужжат противные осы. Я чувствую их у себя в горле, они мешают мне дышать, я чувствую, как они кусают моё сердце, как двигают крылышками между моих рёбер. -Тебе так не нравятся разговоры про нашего командира? Такое лицо скукурузила... Надо следить за мимикой. Должно быть моё лицо действительно показывает отвращение, а всё из-за того, что я чувствую, как осы щекочут мой череп, чувствую, как растут мои ногти, чувствую, как саднит моя нога. -Он достаточно раздражающий, но ничего страшного. -Командир раздражающий? Хорошо тебе, дамочка, что ты можешь такое о нём говорить. Сказал бы это я или Курганник – нас натянули бы вон на тот столб, и были бы правы. – Сайгак шутливо кивнул в сторону. - В общем, ты ему только это не говори, товарищ Старшина не особо такое любит. Не, он,конечно, нас уважает и заботится по-своему, но всё ещё командир. -Мне он не командир. -Даже не знаю радоваться Вам или плакать. Ты от его помощи не отказывайся, хороший он человек, зуб даю. – Так забавно, что Сайгак перескакивает с «ты» на «Вы» и обратно. Видно не знает как обращаться, ведь я вроде и не сильно старше-то, но, должно быть, Старшина велел проявлять уважение. -Ты так говоришь, потому что он твой командир. Только из-за этого. -А что же мне ещё говорить! Вы про своего Царя тоже хорошо говорите только потому, что он ваш царь. -Не сравнивай Бога с дьяволом. Твой Старшина – порочный человек со страшными мыслями, который в том числе мешают и мне. Он портит мне жизнь. Если ты не видел его рогов – не значит, что их нет. Я помогаю ему из чистого уважения, потому что мне это выгодно и потому что того ждёт от меня мой Государь. Вы, солдаты, нужны мне для устрашения, для статуса, но не более. Если у нас случайно образовалась дружба – она образовалась сугубо случайно, не сулит ничего хорошего и уж точно ненадолго. – Мои собственные слова не звучат для меня убедительно. Я вру? А кому я вру? – Лучше бы я никогда не спускалась к вам в лагерь. Лучше бы я замёрзла в степи. Лучше бы я не пыталась с ним заговорить. Тогда ничего этого бы не было. Тогда моя душа была бы свободна. -Всё настолько плохо, дамочка? Я не знал, что Вы настолько ненавидите моего командира. Ненавижу? Он отвратителен. Не могу смотреть в его лицо. И глаза его зелёные, дурацкие. И всё же. Я уже назвала его другом. Я уже считаю его другом. Как бы я не протестовала – он уже завладел моей бессмертной душой. Он дьявол, ему только душа от меня и нужна. И по его вине я попаду в ад. Обязательно попаду. -Всё сложнее, чем ты думаешь. Всё сложнее, чем я думаю. -Сложнее? – Мы дошли до подъезда, а Сайгак будто коварно улыбнулся. Он тоже бес. Он, наверное, знает, о чём я думаю. – Не думал, что товарищ Старшина настолько сложный. Почему до меня только сейчас дошло, что он всё расскажет своему командиру? Каждую деталь диалога. И тогда Старшина точно убьёт меня. И непременно захочет сам в красках рассказать насколько большую ненависть ко мне питает. -Ты ведь расскажешь обо всем, что услышал Старшине? -Обязанность у меня такая, дамочка. Ничего поделать не могу. Конечно. Старшина убьет меня. И либо он сделает это быстро, либо ещё долгое время будет терзать моё тело и душу. Перед глазами встают страницы исторических книг моего брата. Дыба, испанский сапог, «стул ведьмы»… Нет, его пытки будут совсем другими. Он прострелит мне колени и станет наблюдать, как я поползу за ним. А ведь я поползу. На автомате дошла до пятого этажа, повернула ключи. Дома. Я дома. Мне нужен отдых. Я слишком много думаю. Уже голова болит. Осы всё жужжат. Жужжат. Жужжат. Так громко, что не слышу собственного сердцебиения. Я улей. Зашла в комнату и осела на кровать. -Разрешите доложить, товарищ командир! – От этой фразы я вжала голову в плечи. От греха подальше. Я внимательно посмотрела на старый граммофон, который притащила ещё от бабушки. Нет, лучше послушаю кассеты отца! Их музыка всегда звучит агрессивнее и громче. Покрутилась около проигрывателя и тут же заиграли электрогитары, уже совсем другие. Даже они не могут заглушить ос. Уже ничего не поможет. Если не помогает старая добрая Ария… Эти осы уже никогда не заткнутся! -…Он кричит богам – я не должен больше вам, я могу всё понять и сделать сам! – Гудит кассета. Я помню, как эту песню пел папа. Солнечное утро, яичница, он пританцовывает у плиты, готовя завтрак на троих – брат уже уехал учиться. А на стуле, болтая ногами, сижу я. Ноги до пола не достают, мне это даже нравится. Желудок недовольно урчит, кажется, до этого я не ела несколько дней, это было наказание моей матери за неправильную молитву. И вот, наконец, завтрак. -…Эхо этот крик подхватило в тот же миг, унесло и разбило о ледник! – Теперь я отчётливо слышу голос отца, и мне стало тепло. -Он до цели доберётся, по своей пройдёт стезе! – Вот это подпела уже я. -Он дотронется до солнца, сокрушит преграды все! – Встрял какой-то чужой голос, и я тут же вскочила, как ужаленная. -Господи, зачем ты так пугаешь!? -Не хотел тебя отвлекать. - Старшина расхохотался, а я, всё ещё испуганная, ударила его по плечу. Не думаю, что он это заметил. – Бог разве разрешает вам слушать рок? -А почему нет? -Я просто удивляюсь. Столько правил, столько запретов. Мог бы и это запретить. В моей юности эту музыку называли сатанинской. – Старшина повалился на мою кровать и потянулся, облокотившись на стену, лениво подложив руки под голову. А теперь? Теперь я его всё ещё ненавижу? - Часто же меня гнали всякие бабки с лавочек ссаными тряпками, когда мы с друзьями хотели поиграть на гитарах что-то подобное! Сам не играл – не умею, но часто орал. Не пел, а именно орал что-то подобное! Как сейчас помню: я лет семнадцати, Ван и ещё пара пацанов рокерской наружности из моей тогдашней компании, сидим у метро и поём как раз эту песню. Пытались денег на жетоны заработать, ха! Пропили тогда всё, а ехать домой не на что. Так на нас какая-то бабка ментам настучала. Нас чуть по двадцатой административной не припрягли… Благо успели свинтить! Да… Год 2019 на дворе был. Тогда ещё никто не думал про эту войну, я ещё не женатый, дурел как мог. Я даже улыбнулась. И вот теперь он и не дьявол вовсе. Простой солдат. Даже не так. Простой человек. И снова, снова! Лицо меняет! Глаза цвета космического чайника… Война, взрыв – всё это так же оборвало и его обычную жизнь. Он мог бы спокойно пить пиво с друзьями по вечерам, мог бы слушать Арию в побитой черной машине, мог бы стать отцом и любящим мужем. Он мог бы. Но не стал. Война пробралась в его дом, унесла далеко-далеко и не отпускает до сих пор. Он ведь не виноват в этом? Сайгак ведь рассказывал ему всё, что я говорила о его нём. «Всё настолько плохо, дамочка? Я не знал, что вы настолько ненавидите моего командира». Почему же он до сих пор не удушил меня? До сих пор не разбил моё лицо? До сих пор не растоптал мои кости? Улыбается. Разве он улыбался бы так же, если бы желал мне смерти? Нет, вовсе нет. Он не хочет моей боли, ведь так? И он теперь совсем не злится. Он словно и не хочет на меня злиться. -Не помню, чтобы у меня было что-то такое. Эту музыку слушал мой отец. Мне нравится иногда вспоминать о нём в такие моменты. Он уехал так неожиданно. -Почему же он оставил тебя? - Я как-то даже опешила. -Он работает на государство. Уехал ещё до взрыва. Так и не приехал. Но он нужен там, у вас, в столице. Он тоже скучает по мне, но не может бросить все свои дела. Разве ты поступил бы иначе? -Вопрос «семья или государство?» достаточно риторический. И семья, и государство понимают, что ты выберешь, и какой выбор будет правильным. Даже если ты хотел выбрать что-то иное. Это мало кого интересует. Я ведь тоже сделал этот выбор, и он был точно таким же, как и у твоего отца. Когда Старшина приедет – его никто не будет ждать у порога. Лишь холодное чужое общежитие, неизвестные люди, которых он почему-то должен называть соседями, старый матрас с торчащими пружинами… Я представляю это даже слишком ярко для человека, который никогда не был на его месте. Несмотря на все события, я всегда возвращаюсь именно в СВОЮ квартиру. В ней многое происходило, даже слишком. Но думаю, будь у меня возможность, я бы поступила как он – продала бы её.Чтобы больше не видеть того дивана, на котором умирала мать; чтобы не кидать грустный взгляд на плиту, на которой готовил отец; чтобы не вздрагивать при виде исторических сборников, которые мне с пылкой любовью и во всех кровавых деталях пересказывал брат. До взрыва была другая жизнь, но в моей голове она всё равно переплелась с этой. Скоро я забуду звук своего Старого Имени. Никто не произносил его уже 4 года, даже когда мать была жива, она называла меня не иначе как «змеюка» или «тварь». Возможно, от нескончаемой и несдержанной любви, а возможно из-за того, что уже тогда бесы терзали её душу. -Ты, наверное, думаешь, что я ненавижу тебя, после того, что тебе рассказал Сайгак, да? Я не знаю, зачем я это спросила! Оно вырвалось само, а Старшина лишь лениво посмеялся. -Я и до этого так думал. Не знаю, что конкретно ты испытываешь – ненависть, страх или нечто иное – но подозреваю, что тебе моё присутствие в любом случае не нравится, ведь так? Хотя мы вроде как говорили с тобой о дружбе. -Я помню. Просто понимаешь, мне нельзя… -А самой тебе хочется? – Эта фраза прозвучала предельно серьёзно, невзирая на всю расслабленность Старшины. -Наверное да. -Так да или наверное? -Я не знаю. -Плохой ответ. - Старшина потянулся и зевнул. Дружба слишком глубокое слово, чтобы я так сразу ответила ему на его вопрос. Я, безусловно, уже привязалась к нему, что меня нисколько не радует, но сказать ему об этом?... Тогда Старшина будет знать, что имеет некую власть надо мной, а этого нельзя допустить. Он начнёт злоупотреблять этим, посадит на свой короткий поводок. Ошейник с шипами будет впиваться мне в горло, но я ничего не смогу сделать. А если он так не поступит? Могу ли я позволить себе думать, что он так не поступит? -А если я отвечу тебе на вопрос? Что будет? -Ничего. Мне просто станет спокойнее. - Неужели его это тоже волнует? – С тобой никакого понимания, а я к такому не привык. Плюс мне самому было бы на руку, чтобы ты сама осознала это. Думаю, для тебя это был бы большой шаг. Ведь тебе же нельзя дружить с демоном! Не хочется перечить Царю, да? Он ничего не узнает. -Узнает. Он всё узнает. Потому что Бог всеведущ. -Бог – может быть, но вот Царь… По поводу него у меня есть сомнения. Вряд ли пустая рамка ему как-то поможет в подглядывании, а если даже и поможет, что он будет делать с тем, что ты нашла дружбу с сатаной? -Всё что придёт ему в голову и будет в этом прав. Отрежет мне палец за ложь, сожжет, расстреляет… В голове всплывает образ той плачущей женщины, которую мне пришлось застрелить. Кто-то сделает это и со мной. Мне недолго этого ждать. -Но ты ведь не врала ему. -Перед Царём я говорю, что думаю и думаю, что говорю. -Тогда лжи в твоих словах не может быть. Я не знаю. Наверное, нет. А вдруг это уловка? Вдруг дьявол хочет ещё сильнее отдалить меня от Бога? Он на это способен, я слышала истории. Старшина лишь ждёт моей слабости, пытается сделать так, чтобы я доверяла ему. Я чувствую себя такой слабой и испорченной. Почему я не могу сопротивляться сатане? Всегда я думала, что мне это под силу, всегда я верила, что моими стараниями я обрету рай. Почему же я такая слабая? И я знаю свой ответ на его вопрос. Знала ещё тогда, когда он его не задал. Когда я скажу это– мир треснет. Мой мир треснет. Весь тот рай, что строили все мы большим трудом, большой слаженный механизм. Одна деталь выйдет из строя, что с ним станет? Царь найдёт мне замену очень быстро. «Мы сможем быть друзьями, если ты примешь его предложение». «Я думаю, наше общение можно назвать дружеским». Слова застревают в горле, и я начала задыхаться. Осы громко и нетерпеливо пытаются пробить мой череп. Когда я скажу это – мне станет лучше или хуже. Я испытаю облегчение или навсегда отдам свою душу дьяволу. Я знаю ответ на его вопрос, а когда узнает и он… -Я считаю тебя другом. Я знаю, что это неправильно. Мне нельзя. Это моя ошибка. Но ты мне… друг. Старшина широко улыбнулся с закрытыми глазами. Он съел мою душу. Вряд ли он уже выплюнет её обратно. -Я очень рад. Знаешь, я ведь успел к тебе привязаться. Не подумай, что я из собственного эгоизма и желания контролировать посылаю с тобой солдат, я уверен, что у тебя появлялись такие мысли. Можешь называть это лёгким беспокойством за друга. Я счастлив, что, несмотря на свои мысли, ты готова со мной поговорить о том, что сама считаешь неправильным. Я это ценю. Это очень важно и для меня, и для тебя же. Надеюсь, скоро ты перестанешь считать это греховным. Именно из-за этого он овладел моей душой. Из-за этой мнимой заботы. «Я очень рад», «Можешь называть это лёгким беспокойством за друга», «Я это ценю»… Как у него только это получается? На то он и дьявол, на то он и бес. Но теперь он кажется таким хорошим. Простым. Вовсе без рогов. Мой ум кричит о том, что Старшина – сам сатана, но что-то совсем другое напоминает мне о том, что он до сих пор не сделал мне больно и даже не хочет этого. -Пойдём. Сейчас Авиатор положит нам ужин, мы поиграем в карты, попьём вкусного вина и уложимся спать. Завтра у нас с тобой важное дело. Голос его звучит спокойно, тихо, даже ласково, будто дудка крысолова, коварно приманивающая меня к себе. Я уже не слышу ничего, кроме его голоса, он громче ос в моей голове. Это пугает меня, но также и успокаивает. Видимо я совсем обезумела. И я чувствую себя… защищённо? Он встал с кровати, снова потянулся лениво, как огромный лысый кот, а я пошла за ним. Совсем безмолвно, не споря, как заворожённая. Дружба с сатаной не приведёт ни к чему хорошему. Об этом говорил Царь, Библия, моя мать. Ни к чему хорошему, но что я могу поделать? Дьявол, его приманки, проверка моей души от Бога – всё это выше моих сил. Сколько бы я не сопротивлялась. На кухне суетится Авиатор. Нетерпеливо ждут ужина голодные солдаты. В меня весело упёрлись карие глаза, пока я, сбиваясь, шепчу молитву Господу. Сайгак с улыбкой до торчащих ушей смотрит, как входим мы со Старшиной. И чего же он так улыбается? Он будто что-то знает. А что он знает? Он что-то слышал? Но вот что? Старшину такая мелочь явно волнует меньше. Он примостился на подоконнике, вертя своей железной миской, рассматривая её со всех сторон, будто видит впервые. Пара секунд и Авиатор даже не успел пикнуть, как его окружили солдаты. Позже странного вида суп оказался и передо мной. -Ай, какой товарищ командир счастливый! – Рядом со мной присел сам Авиатор, глядя на Старшину с такой же глупой улыбкой, как и у Сайгака. – Да ты прям ведьма, как товарищ упоминал. Удивительно! -Да я-то чего… -Ну как! Вы же в комнате вместе сидели. -Это ничего не значит. -Ага! Сама наговорила про него всякого! А товарищ командир теперь счастливый ходит. Может ему нравятся унижения? Однако удивительные предпочтения, а, дамочка? – Встрял Сайгак и мне показалось, что у меня появилось острое желание пробить голову ложкой. Зачем они ко мне пристали? -Неужели? И такое было? – Макс Авиатор рассмеялся. Нет. Теперь я хочу пробить голову именно им. – Столько мёда у вас, что я чуть диабет не подхватил. -Заткните пасти, в конце концов! Вас в детстве не учили молчать, пока едите? Не мешайте людям. И если у вас нет сегодня больше никаких дел – это не значит, что я не могу придумать вам какой-нибудь наряд вне очереди. У меня фантазия хорошая. – Голос Старшины кажется поистине спасательным. -У нас тоже, товарищ. – Хихикнул тихо Авиатор, но перечить командиру не стал. А я с жалобным лицом продолжила поедать суп, сваренный,Бог знает из чего. Солдаты все черти, и они точно умеют читать мысли. Умеют читать мои мысли. Они знают, о чём думаю, знают, как я отношусь к их командиру, знают, что я ему говорила только что, знают, почему он улыбается. И все мои греховные мысли известны, словно их транслируют по радио. И мне негде спрятаться. Царь знает мои мысли, бесы знают мои мысли, мои мысли известны и сатане, и Богу, и Аполло и даже Аиду. Они все всё знают! Каждый мой шаг, каждое жужжание осы, каждое случайное слово. Я попаду в ад. Попаду в ад из-за своих мыслей, из-за своих действий, из-за помощи Неверным, из-за дружбы с сатаной. Моя слабая душа будет вечно гореть в преисподней. И когда рай будет достроен, когда Царь, сын божий, будет проводить Страшный Суд… Я могу не надеяться на этот рай. Я буду гореть и мучиться в адском огне, там меня ждут зелёные глаза. Омерзительные, греховные, тёплые, заботливые глаза. Все мои труды были напрасны. Кухня уже пустеет, а я всё так же сижу над супом. Осы жужжат и в моём желудке, кажется, я могла просто выблевать всё, что съела, а это непозволительная роскошь. -Через полчаса будем в карты играть. Присоединишься? Тяжёлая рука Старшина снова упала на моё плечо. Будь у меня больше силы – я бы сломала ему её. Но я не могу. Да и не хочу. Наверное, я просто убеждаю себя, что могла бы поступить иначе, что я могла не идти на поводу у сатаны. -Нет. Тяжёлый день. Плохой. Я спать. -Это правильно. Завтра важный день… -Зачем ты напоминаешь мне об этом? На кухне никого не осталось кроме нас, но я хорошо замечаю, как выглядывает чей-то нос из-за угла коридора. Этот нос я сегодня уже видела. Маленький, похожий на пятачок. Сайгак. Подслушивает, засранец. -Потому что завтра ты пойдёшь против Царя. -Нет-нет, вовсе нет. Аиду нужно лишь моё присутствие. Я не стану ничего говорить, я не стану его поддерживать. Я не стану говорить Царю, что он не прав в своём наказании. Потому что он прав. Конечно, он прав. -Но ты уже перечишь ему. -Нет, хватит, нет! Это ничего не значит. Ведь каждый заслуживает милосердия. -Почему это милосердие исходит от тебя, а не от Царя? -Нет. Я поступаю неправильно. Я не должна была. Это ошибка. – Слова начинают путаться, от улыбки Старшины осы зашевелились под моей кожей. - Я действительно поступаю неправильно, я помогаю Неверному, но… я всё ещё верна Царю. Я верю ему, я верю его словам, я верю его чудесам. Я не люблю его, но очень уважаю, понимаешь? Ты должен меня понять, пожалуйста. Я обязана поступать так, как от меня просят. -Надо же. Когда ты успела задолжать? Атеисты, сатанисты, все они говорят одинаково. Все они говорят так. Но разве они не понимают, что человек с самого своего рождения не свободен? Нет, свободен в своём выборе, конечно, но выбор этот настолько однобокий, что сразу понятно какой вариант хороший, а какой плохой. Гореть в аду или летать в небесах. Быть порядочным гражданином или быть преступником. Этот выбор прост, но даже в нём люди ошибаются. Как я сейчас. В его объятиях меня зовут совсем не Экзекуция. Меня зовут Ева, Лилит и Семирамида. Все греховные имена принадлежали мне в этот миг. -Мы всегда всем должны. Я - Богу, ты - государству. Разве не так? У каждого своя религия, но Бог всё равно один. Я хотела, чтобы ты понял, чтобы поверил, но, даже увидев чуда, ты не отдал мне мою душу, потому что ты дьявол. -Я не брал твоей души. Не имею привычки забирать чужое. -Как же, не брал. Ты мучаешь меня. Из-за тебя я сомневаюсь, из-за тебя начала проявлять милосердие к тому, к кому его нельзя проявлять, из-за тебя сама поверила в твою правоту. -У тебя есть выбор. Просто не слушай меня. -Я не могу. -Почему? -Я уже говорила тебе это сегодня. -Так почему? Ему недостаточно. Он хочет услышать это ещё раз, чтобы вновь насытить своё бесовское существо, чтобы снова доказать себе, что имеет власть над моим разумом и моей душой. Это и есть мучение. Эти слова - моя пытка. Говоря их, я отдаляюсь от рая, спускаюсь всё ниже и ниже. -Ты мой друг. – Выкашляла я невнятно, но Старшина всё равно хорошо меня понял. Он почувствовал всё то, что я хотела вложить в эти слова. Это не уважение, это не смирение со своей участью, это не почитание. Что-то иное. Пока я не способна познать это ощущение умом. Вряд ли вообще смогу. -Завтра непростой день. Иди спать. И я пошла. Потому что он сказал? Потому что сама утомилась и хочу спать? Одному Богу известно. Я скрипнула дверью комнаты. Сколько бы я не жаловалась на Старшину – я никогда не закрываю комнату на замок. Никогда. А стоило бы. Стоило бы. Стоило бы. Я внимательно рассмотрела замок. Ничем не примечательный. И чего я только пытаюсь в нём углядеть? Он не ответит мне на мои вопросы. Не знаю, кому это вообще под силу. Может Старшине? Думаю, бес знает множество ответов, но на те ли вопросы? От тех ли замков его ключи. Замки. Везде замки. Всё заперто. И осы заперты в моём больном теле. Если бы я могла их выпустить! Тогда они не ходили по моим мозгам, не кусали бы мои жилы, не пробегали бы под моей кожей. Вынула гудящую кассету, легла под тёплое одеяло. Я вспоминаю, каким видела Старшину в первый день и даже не вериться. Это было так недавно? Тогда он выглядел… страшнее? Даже не знаю, как сказать! Но тогда он однозначно был другим в моих глазах. Потому что не был моим другом. Потому что не понимал меня. А сейчас понимает. Хотя я и не знаю для чего ему это. Мне стоило бы помолиться перед сном… Верую, Господи, помоги моему неверию. Аминь. Глаза закрылись. За стенкой шуршат солдаты, смеются с тихих анекдотов Старшины. Я их не слышу, но,наверное, они смешные. Перед глазами тёмная пелена век. Из неё не спеша выплывает мама, обходит меня кругом, презрительно фыркая. -Ты мне не дочь. Моя дочь не такая грешная. Прости меня. Прости меня. Прости, если сможешь. -Никогда я уже не смогу тебя простить. Ты будешь гореть в аду. А ведь ты легко могла бы попасть в рай. Но нет же! Тебе какие-то солдатики дороже матери! Вот померла, а тебе и в радость, да? А ведь ты можешь всё исправить. Я дам тебе последний шанс. Я сделаю. Конечно. Всё что попросишь! Мамочка, позволь мне доказать, что я ещё достойна тебя! Пожалуйста, всё что угодно. Мама протягивает пистолет. Теперь это оружие выглядит таким устрашающим, хотя я всегда ношу его в своей сумке. Теперь он какой-то другой. Будто живой. Требует крови. Нет… -Убей Старшину. Мамочка, я не могу этого сделать. -Убей его или я убью тебя. Мам, я не могу. Разве можно убить собственного друга? -Убей. Воздуха нет. Я, свистя, задыхаюсь, падая на колени. Мама невозмутимо поднимает на меня глаз дула. -Я жалею, что не сделала это, пока была жива. Выстрел.