Бог экзекуции. Ядерный рай

Я вскакиваю с кровати, держась за несуществующее ранение в области сердца. Болит. На часах 8:04. Рано просыпаюсь. С приездом военных даже во сне мне нет покоя. «Убей Старшину». И я ведь знаю, что это решение будет самым правильным. Скрипнула дверь. Я хорошо знаю, кто решил наведаться ко мне так рано. Тот, кого так просила убить мама. -Видимо у тебя утро выдалось не шибко добрым. -Почему? – Неужели он видит не только мои мысли, но и мои сны? -Ты кричала во сне. - Кошмар. Наверное, это слышали все. Нехорошо получилось. -Я тебя разбудила? -Нет, я уже не спал. Что снилось? Я глубоко вдохнула, пытаясь сдержать слёзы. Почему мне хочется плакать? Мне не больно. Мне страшно? Кто мне напугал: мать или Старшина? -Ничего важного. -Ай-ай-ай. Врать Богу нельзя, а мне можно? -Мама просила убить тебя. -И ты согласилась? Я не могу проговорить ответ, лишь отрицательно покачала головой. После кошмаров в детстве ко мне всегда приходила мама. Она выслушивала мои сбивчивые рассказы, говорила, что всё это бредни, гладила по голове и снова укладывала. Мне не хватает её сейчас. Старшина не способен её заменить. -Однако, жестока эта женщина. – Нервно засмеялся Старшина. - Я не сделал ей ничего плохого. Я её не знаю. Собирайся. Аид уже пришел. -Почему ты мне не сказал!? – Я тут же оказалась на ногах, перебирая сумку. Аид сидит на кухне с пустой кружкой. -Ах ты жук. Всё выпил без меня. – Старшина цокнул языком и заглотил целую кружку кофе. -Доброе утро, дражайшая. Прошу простить, что я так рано. Мне не терпелось приступить к делу! Я думаю, Вы не против, что Ваш военный друг пустил меня в гости. У Вас очень уютно! Извините, что в этот раз без цветов! Аид не выглядит опасным, хотя я не вижу его глаз – у него, наверное, есть душа. Царь привык говорить, что сатанисты ею не располагают, но может он просто не встречал Аида? Если он и желает мне зла, то очень умело прячет её в лести. Человек без лица удивительно добрый, удивительно настоящий и иногда даже удивительно искренний. Мы втроём вышли из квартиры, а я забеспокоилась и дёрнула Старшину за его бушлат. -Тебя не потеряют твои солдаты? -Вчера я их предупредил. -Какое поразительное у Вас волнение за друга! – Если об этом будет жужжать ещё и он… Я застрелюсь. -Стоит поторопиться. В церкви, наверное, уже собрался народ. - Я натянула респиратор посильнее, стараясь спрятать ни то раздражение, ни то что-то ещё. -Несомненно! Я думаю, Царь простит нам лёгкое опоздание! На улице пусто. Не гуляют даже тощие собаки. Пытаются чирикать на голых ветках мутированные птицы, но получается это столько жалко людям, что их слышали, было бы проще заткнуть уши навсегда. Сейчас моя компания выглядит просто смешно. Некогда одна из самых верных Ведьм Царя, князь с достаточно юных лет, а рядом командир роты и сатанист. Если кто-нибудь предсказал мне такое будущее ещё три недели назад – я прострелила бы нерадивой гадалке сердце. Но сейчас это правда. Удивительно неправдоподобная правда. -Не боишься смерти? -Мне нечего терять, друг мой военный. Совсем нечего. -А как же жизнь? -Можно ли назвать моё существование жизнью!? – Аил болезненно рассмеялся. В этом смехе кроется столько печали, что я невольно вздрогнула. - Царь отобрал у меня всё. Он забрал у меня не только банальную еду и воду, он забрал моё лицо, моё сердце и мой разум. Я долго не мог себя найти и, кажется, до сих пор не нашел. А так ли страшно потерять то, чего не нашёл? Друзей моих только жалко. Не хочется доставлять им неприятности своей смертью, но иначе никак. Смерть и так и так поджидает меня за углом. -Ты ведь тоже верил Царю? -Верил? Я, как и все жители, боготворил его. Я любил его, больше, чем любил родную мать! Но потом он сам же убил мою любовь. От неё ничего не осталось. Это была столь мимолётная вера, что я часто забываю об этом. Я взяла Старшину за рукав. Сделала это больше машинально, сама не знаю зачем. Он никак не поможет спрятаться от моих же мыслей. А вдруг Царь убьёт меня вместе с Аидом? За помощь Неверным. Поднимет легко свой пистолет и случиться то же, что случилось в моём сне? Выстрел. Сдавленный крик. Целая вечность в аду. -Ты житель этого города? -Ни в коем случае. Скорее недолгий путник, как сам Царь. Я здесь не так давно. Перед нами белая златоглавая церковь – церковь Георгия Победоносца. Такая же белая, как и наряды Царя. Людей уже меньше и все они снаружи. Основная часть праздника была рано утром. -Мы опоздали. -Вовсе нет, дражайшая! Мы очень вовремя! Аид упрямо пробирается сквозь людей. А в пустой церкви за алтарём лениво стоит Царь, выслушивая какого-то старика. Его трость облокотилась о стену, уныло, как будто молясь. Государь заметил нас сразу и сильнее вцепился в золочённые края алтаря, будто готовясь к прыжку. Через пару минут Царь благословил несчастного старца и поманил нас пальцем. У меня перехватило дыхание. Осы сожрали мой пульс. Ещё чуть-чуть и я выплюну своё сердце. -Надо же. Сатанист решил посетить церковь. Не растаешь от святых образов? Запомни, я принял тебя, Неверный, лишь потому, что ты начал вмешивать в свои проблемы моих князей. Это непростительная дерзость. -О, я готов растаять только одного святого образа и образ этот – Ваш. -Я хорошо знаю, как ты способен ластиться. Мне этого не нужно. Говори, что ты хочешь сказать. А знаешь, ты мне кого-то напоминаешь. Кого-то далёкого, кого-то из прошлого… Года три назад встречал я похожего молодого человека, дай-ка вспомнить его имя… Я заметила, как дёрнулась рука Аида при этих словах. Бог всеведущ. Теперь это звучит настолько пугающе, насколько вообще возможно. -Очень вряд ли, Государь. – Даже голос сатаниста стал подозрительно нестойким. – Я появился тут всего 2 года назад. Я не могу Вам никого напоминать. -Неужели, Джеки? Старшина привычно опустил руку на моё плечо, и это оказалась очень кстати. Я готова повалиться на пол церкви. Кто такой «Джеки»? -Вы меня с кем-то путаете. -Это ты себя с кем-то путаешь. Не хочешь ли ты снять перед Богом противогаз? -Не хочу. -Очень зря, мой дорогой мертвец. Что за привычка мне врать? И ладно только мне! Но своим «друзьям»… Плохо, очень плохо. Я мало учил тебя вежливости в своё время. Теперь плачусь за это! -Я пришел к Вам по делу. -Да, я в курсе. Мозолил мне глаза несколько недель, письма писал. Я выслушаю тебя, сатанист, но за твою дерзость было бы славно тебя обезглавить, займусь этим как-нибудь на досуге. Может, тогда ты снимешь свой противогаз, Джеки. От этого обращения в моей голове всплывает что-то старое, давно забытое, но настолько смазанное, что зацепиться за свои же мысли я просто не успеваю. Я слышала, точно слышала что-то подобное раньше. Боюсь, что в полной мере понять диалог Аида и Царя смогут только они. -Мне и моим друзьям нужны человеческие условия жизни. Я готов залечь на дно. Никогда больше не появляться на Вашем пороге, не топтаться в церквях, чтобы Вас увидеть, не «мозолить Вам глаза». Всё что угодно. Я готов убить себя сам, если Вы настолько не желаете меня видеть, повторить историю того, с кем Вы меня так упрямо путаете. Я не сделал Вам ничего плохого, пока Вы не начали творить зло мне. Не я виноват в том, что Вы не мой Бог. -Что за наглость! Разве простил бы Бог Люциферу его восстание? Разве простил бы Адаму и Еве их грех? Разве смог бы смириться с Содомом и Гоморрой? И ты смеешь просить у меня что-то? Сказал бы спасибо, что вообще остался жить. -Мне недостаточно простого существования. Вы могли бы проявить милосердие к рабам своим. -И теперь ты называешь себя рабом моим? Ведь до этого ты очень четко говорил, что не веришь мне. -Не верю, но не могу не признавать Вашу власть над умами людей. Отрицать такое просто глупо, а я не глупец, Вам это известно. Только Вы можете всецело помочь мне. Сколько бы я не отрекался от Вас – моя жизнь всё ещё в Ваших руках потому, что ВСЕ жизни в Ваших руках. Царь, кажется, наслаждается речами Аида. Капюшон скрывает его лицо, но не способен скрыть его острую улыбку. Аид умело льстит даже божьему сыну. -И, несмотря на всё это – я не способен помочь тебе, Джеки. Напомнить мне, что ты вытворял? У сатанистов нет никакой совести, а у тебя тем более. И ради этого глупого разговора ты шавкой бегал за мной, пригласил на нашу встречу ещё и моего князя? О, бедная Экзекуция! Сатана, должно быть, сильно мучал тебя, чтобы ты оказалась здесь! Скажи мне, ты понимаешь всю серьёзность данной ситуации? Ты осознаёшь свою причастность? Способна ли ты сопротивляться нечистому духу? Рука Старшины сжала моё плечо ещё сильнее. Подо мной трескается пол. «Нечистый дух» сейчас стоит за мной, держит меня своей большой медвежьей рукой. Я совершаю ошибку. Является ли эта встреча точкой невозврата? -Да, Государь. -Я не ожидал такого от тебя, дитя моё. Не ожидал, что ты появишься здесь, как… соучастник? Почему же ты так поступаешь? Почему находишься тут? -Из… милосердия, Государь. -Милосердия!? – Эхо разносит дикий смех Царя по церкви, и я вжимаю голову. – Разве можно проявлять милосердия к таким как он? Скажи мне, дитя моё. Ответь. – Я стиснула зубы и склонилась. Иконы кривят лица. Господи, помилуй. Господи, помилуй. Помилуй, Господи. – Дитя моё, разве можешь ты проявлять милосердие к человеку, не видя даже его лица? Разве знаешь ты, что в его душе? Он желает тебе зла, дитя моё… -Государь, а разве знаете ВЫ, что в моей душе? -Я вижу тебя насквозь, мой мертвец. Потому я и утверждаю, что ты желаешь зла моей Ведьме. Можешь соврать мне ещё раз что-то в своё оправдание. Хочу удушиться, удавиться, спрятаться. Я ковыряю зелёную перчатку, раздирая её. Ещё пара минут, и я расплачусь, будто ребёнок перед родителем. Упаду в ноги к Царю с молитвами простить мою душу. Но он не простит. Никогда уже не простит. Все лики на иконах брезгливо смотрят на меня. Они все проклинают меня. -Мой Государь… Аид, он… он ведь не виноват… - Мой язык меня не слушается. Я сама не понимаю, что говорю. Я закапываю себя. «Потому что завтра ты пойдёшь против Царя». Как-то так мне сказал сатана? И, наверное, он рассмеялся бы моим попыткам объяснить Царь мои действия, если бы не вся предельная серьёзность нашего дела. -Не виноват!? Я не узнаю тебя, дитя моё! – Царь обошел алтарь, качая головой. – Подойди ко мне. Ну, же. Я ведь не укушу тебя! Я умоляюще посмотрела на Старшину. Отпусти меня. Я не могу отказать Господу. Я должна идти. Я обязана, как ты обязан государству. Пожалуйста. -Я обещаю. Всё будет хорошо. – Прошептала я одними глазами. Я расплачусь. Одна эта фраза. Рука освободила моё плечо. Старшина не ответил мне, но его глаза гораздо красноречивей. В них я разглядела целый список проклятий, ругательств, матов, все оскорбительные царские титулы, что он смог придумать. «Ты доверяешь ему, кто я такой, чтобы отказывать тебе. Но если что-то пойдёт не так, если ты умрёшь – это будет моя вина. Будь аккуратнее. Пожалуйста». Я, еле поднимая ноги, волочусь к Царю. Его когтистая рука с длинными пальцами вцепилась в моё запястье. -Дитя моё, ты осознаёшь, что ты делаешь? -Да, Государь. -Ты понимаешь, что я разочарован? -Да, Государь… -Ты осознаёшь, что я не помогу Неверному, даже если ты за него помолишься? -Да… Я настолько близко, что теперь снова вижу его глаза. Янтарно-холодные, страшно горящие. В них огонь. Огонь, но никак не солнце. Я знаю, что он у меня попросит. Я слишком хорошо это понимаю. -Убей его. Его и военного заодно. – Царь потянул меня ещё ближе и прошептал совсем тихо: - Если он тут, то может помешать нам, ты так не считаешь? В мою спину упирается жалобный взгляд Аида. Я не знаю, как сейчас выглядит его лицо, но его глаза… Теперь глаза сатаниста молятся, но не Богу или дьяволу. Они молятся мне. Два выстрела очистили бы мою душу. Всего две пули. Такая малая плата, ведь да? -Государь, это ведь… неправильно… военный ни в чём не виноват, а Аид пришел на слушанье к Вам в священный праздник… -Чертов праздник. – Ногти-когти Царя больно впиваются в кожу даже сквозь рукав. Теперь уже не шепчет. Правильно, Богу нечего скрывать. – Чертов праздник. Дитя моё. – Государь вновь улыбнулся, а по телу пробежали мурашки. – Праздник ведь закончиться. А мой приказ останется. Или ты не сможешь выполнить мою легкую просьбу? -Не смогу, Государь. Не смогу. Не смогу, Господи. Простите меня, я обязательно исправлюсь, может что-то другое обязательно я… -Дитя моё, хватит мямлить, я этого жутко не люблю. Я прощу тебя. Но только на этот раз. Второго такого я не потерплю. Если их не убьёшь ты – это сделает кто-то другой, но тогда, боюсь, под пулю попадёшь ещё и ты… Я ведь не хочу этого для тебя. Рай, дитя моё, помни о рае. Мне будет очень грустно, если ты, после стольких лет… Царь вздохнул и покачал головой, отпуская меня. Мои дрожащие ноги не выдержали. Глаза не видят лик Государя из-за слёз. Прости, Господи! Прости, Господи! -Прости Господи! -Прощаю. Не огорчай меня впредь, ты ведь мне как родная дочь. Я по-отцовски люблю тебя, но не забывай, что эту любовь надо заслужить, как и любую другую. Теперь для меня не существует ничего, кроме Царя. Я хватаюсь за его белые одежды, он лишь раздраженно одёргивается. Господи, да как я посмела? -Ну же, дитя моё, хватит выть. Я даю тебе прощение. Ты прощена. Ненадолго, конечно. Но прощена. Солдат, Вам повезло. Видимо Бог всё же хочет вашей жизни, не стоит забывать о моём предложении. Ведь если так случилось, значит того хотел Бог. А ты, Неверный… Стоило бы перестать проверять мои нервы. Я не сделаю тебе лучше, но обязательно найду способ сделать хуже. Джеки, не изводи меня. -У меня есть имя, Государь. -Твоё «имя» - это безобразие. Право, не понимаю, чем тебе не понравился мой вариант. -Потому что это НЕ МОЁ имя. -А чьё тогда? Царь всегда выглядел статно, но сейчас выглядит просто страшно свято. Белый капюшон словно заменяет нимб, из него падают длинные каштановые волосы. По сравнению с ним я похожа на грязную букашку, случайно залетевшую в церковь. Царь не должен ходить по нашей грязной земле – она слишком порочна для его светлого образа. -Вы очень настойчиво путаете меня с другим человеком, но он мёртв. Давно уже мёртв. Мёртв так же, как живы Вы. Неужели его смерть настолько неочевидна, что Вы решили убить и меня? Или она настолько задела Вас? Неужели к тому неизвестному Вы имеете сострадание, но не имеете его ко мне? Я верил в Вашу человечность, но видно Богу не известны людские чувства. Я уйду, но моя тень не даст Вам покоя, я обещаю. -Смеешь запугивать меня? -Лишь предупреждаю. Не думаю, что мои обещания могут хоть как-то Вас напугать. Или могут? -Не мечтай, Джеки. Я буду ждать твою тень. Смогу хорошенько пригвоздить её пулями к стене. Мои приёмы закончены! Стуча сапогами, Царь скрылся, а я осталась на коленях. Моя душа находится на столь тонкой нити… Сегодня она могла оборваться даже слишком легко. Господи. Почему я так поступаю? Зачем я так поступаю? Ради чего? Ради солдата и сатаниста я отдалилась от Бога? Меня на ноги подняли руки Старшины, бережно повели к дверям церкви за плечи. Я поступаю неправильно. Я совершила ошибку. Некогда самая верная Царская Ведьма, а теперь… Кто я теперь? На улице холодно. Моросит неприятный дождь, а небо, будто ещё яростнее пытается смять меня, притоптать к грязному асфальту, раздавить. Рай теперь недостижим. Никогда я не стану такой, какой была. Никогда не приближусь к тому, что имею. Никогда. Если только не убью их. Но разве в состоянии я это сделать? Старшина – сатана, а Аид кто угодно, но не человек. И всё же. Я должна была молча застрелить Аида, как ту женщину, он, наверное, виноват поболе её. А на Старшину я просто не смогу поднять дуло пистолета. Я не знаю почему! Я не знаю, почему я не могу, хотя должна. Должна была сделать это ещё раньше. Ещё когда я только увидела его. Может, я не смогу убить его, потому что он мой друг? -Я горжусь тобой. – Тихий голос Старшины. Он не смотрит на меня. -Я этого не достойна. -Потому что ты достойна ещё большего, чем эти слова. Я не слишком красноречив. Аид, может ты скажешь что-то за нас двоих? У тебя это получиться явно лучше. -Скажу, конечно, скажу! Я так Вам благодарен! Вы держали мою жизнь в руках! Вы держали нашу жизнь в руках! Вы лучший, самый благородный человек, которого я только знаю! Расшибиться моей грешной голове об стену несколько раз, да хоть все 666 раз, если это не так! В Вашей душе таиться честь и достоинство, милосердие, которое не имеет сам Царь! Этот человек… - Аид оглянулся, чтобы точно убедиться, что мы достаточно далеко отошли от людей и церкви, - Этот гнусный человек смеет распоряжаться моими именами, смеет говорить о прощении и верности, хотя ничего не знает ни о том, ни о другом. «Смеет распоряжаться именами»? Имена… Сколько их может быть у человека? Наверное, достаточно, у меня их вот два. Но как же можно путать живого человека с мертвецом? А с каким мертвецом? Джеки, Джеки, Джеки… Что-то давно забытое. Настолько далёкое, что,кажется, я уже никогда не вспомню кому оно принадлежало. -Почему Царь называет тебя иначе? С кем он тебя спутал? Я никак не могу вспомнить этого человека… -У Царя было столько казней, что уже мало кто о нём помнит. – Аид устало качает головой, смотря на мрачное небо. - У бедного Джекилла отняли глаз. Но вместе с ним у него отняли душу, отняли веру, отняли надежду. После «суда» он убил себя. Как раз тогда я пришел в город, я видел, как увядает его сердце и его любовь. Я не смог вытянуть его с того дна, куда бросил его Царь. В декабре позапрошлого года я снял тело Джекилла с яблони. – Голос Аида звучит монотонно, холодно. От того весь его рассказ приобретает краски даже мрачнее, чем наше небо. - Как бы я не пытался спасти его от самого себя, я знал, что у меня не получилось бы. Царь убил его раньше, чем он убил себя сам. Джекилл. Я плохо помню его, но когда-то он ходил по рынку, стоял на службах в церкви, играл на гитаре на старых серых улицах. Рыжий и синеглазый. Его суд никто не запомнил, видимо кроме Аида, но все хорошо помнят скорбящих людей у неаккуратной могилы в парке. Джекилл был предан и смел, пылок, как любой юноша двадцати лет. Таким он и остался навсегда. Джекилл не смог жить в мире, в котором он разочаровал Царя. На его месте многие поступили бы так же. -Люди убивают за вашего Царя. Убивают себя, убивают других. Неужели рай стоит того? -Видимо стоит, мой друг. Так они убивали бы без причины, а тут неплохой повод – вечное блаженство. Они хотят верить, что они не брошены, что это лишь испытания, которые просто надо пройти с достоинством. Но наш мир проклят. Ядерные взрывы убили Бога. Человек самолично уничтожил свой рай, направив на него ракеты. Нам остаётся лишь погибать в грязи, пыли и радиации. Мне не хочется спорить с Аидом, ведь одна из ос снова больно ужалила меня в мозг тем самым вопросом. Хотел ли Бог ядерной войны? Люди убили Бога ракетами? Люди уничтожили рай? Даже если так… Царь хотел выстроить новый. У него обязательно получится. Просто я туда не попаду. Царь сказал о прощении, но разве есть мне теперь прощение? -После смерти Джекилла я понял, что Бог беспощаден. В Царе нет любви, нет прощения. Душа Джекилла была совсем не виновна, но он умер за веру, потому что не мог иначе. -На его месте я поступила так же. -Вот видите, друг мой военный. Они все такие и я не могу винить их в этом. В Царе нет любви, нет прощения, но оно есть в Вас, дражайшая! Ваша сила достойна уважения. Нет, не достойна. Моя «сила» достойна лишь вечности в преисподней. Именно это меня и ждёт. Я буду гореть, и на меня будут смотреть зелёные глаза. Но вот чьи они – Старшины или Голиафа? Не хотелось бы мне провести вечность напротив Голиафа! -Когда я попаду в ад, ты будешь меня там ждать? -Само собой, Экзи. – Мягкие зелёные глаза. Он не желает мне зла и только из-за этой мысли я готова благодарить его. - Я пойду туда вполне добровольно, только чтобы тебе не было одиноко. Конечно, он будет меня ждать в аду, ведь он сам сатана. Но его ответ хоть как-то смог успокоить моих ос. Он тоже попадёт в огненную Геенну. Он, я, Аид – все мы будем там. Потому что посмели идти против Царя. Даже моя маленькая попытка возразить… Она была непростительной и это просто чудо, что Царь хорошо ко мне относится. Я отдала ему всю свою жизнь, вручила все свои мысли на ладонях, сама пристегнула себя на короткий золоченый ошейник. Это не плохо. Иногда покорность требуется для общего дела. Царь сам так говорил. Я была покорна, потому что меня учили покоряться. Именно так я достигла высот. Не буду скрывать, мне нравилось моё положение. Мне нравиться с каким благоговением смотрят на меня, как опасаются моих слов и действий, с каким страхом вещают мне о своей вере. Они доверяют мне мысли и жизни, потому что я доверила свои мысли и свою жизнь Царю. Гордыня – это плохо и сколько себя помню, я пыталась отучить себя от этого. Я совру, если скажу, что не люблю свою власть и это одна из причин, почему я должна гореть в аду. -…Невероятно, что у вас такая близкая дружба! – Голос Аида проклёвывается сквозь мои мысли, сквозь назойливое жужжание ос. – Я и сам был уверен, что военные те ещё скоты, но Вы! О, если бы не дражайшая Экзекуция – я выстрелил бы в Вас, как только увидел. Выстрелил и не понял, какой вы душевный человек. Старшина тихонько хрипло смеётся и, наверное, тоже что-то ему отвечает. Вот только я не слышу их разговор. Он далеко, словно под речной водой. Под ногами шуршат коричневые мокрые листья. Странное чувство скребётся на моём сердце. Умом я понимаю, что совершаю грех, совершаю ошибку, но моя душа будто сбрасывает с себя оковы, которые я сама так старательно на неё надевала. Лишь оковы могут сдержать человеческую душу от греха, а теперь… Кто остановит меня? Кто дёрнет за цепь, погрозив когтистым пальцем? Мы должны себя ограничивать, ведь без этого, что тогда станется с миром? И Царь нужен нам, чтобы нас ограничивать. И лишь надев кандалы, мы сможем обрести счастье, ведь все ангелы носят кандалы и все мы рабы божьи. Свобода неизбежно приводит к греху. Моя душа освобождается. Не знаю, как я допустила это. Во всём виноват Старшина. Он дал мне опьяняющую греховную свободу. Опьяняющую… Я давно не пила. Может именно поэтому мысли мои путаются, словно сеть паука под героином? Да, должно быть, в моей крови не хватает спирта. Я обязательно заглочу водки, как приду домой. От алкоголя, возможно, осы уснут хотя бы ненадолго. -…И всё же я не понимаю такую тайну твоего лица. Ты смог бы выпить с нами вина. -С утра не пью. На самом деле моё лицо настолько привыкло к противогазу, что кажется, без него я и вовсе не сумею дышать. -Как знаешь, дружище. Заскакивай как-нибудь к нам, я думаю, Экзекуция не будет против. -Да-да… - Я совсем не понимаю, о чём они говорят. Нет понимаю, конечно… Или не совсем. Не знаю. Мы стоим у подъезда и смотрим как, махая рукой, удаляется от нас Аид. Чудной он. Вроде и не плохой, но такой греховный. И если бы я не знала его веру - а точнее его не веру, - то с роду бы не подумала о нём, как о Неверном. И ведь тогда он специально подошел ко мне у рынка. Он точно знал, кто я и какую должность занимаю, и всё же у Аида хватило наглости попросить у меня помощи. И он не ошибся. По какой-то причине я не смогла ему отказать. Аида подослал демон, это уж точно. -Я понимаю, что твоё решение непростое. Тебе стоит отдохнуть после всего этого. -Ты не понимаешь, нет. Никогда я больше не смогу надеяться на рай. Я обречена. Эти слова убили моё спокойствие после смерти. Зачем он говорит это? После церкви мне хочется только застрелиться, чтобы как можно быстрее загореться в преисподней. Чтобы не мучить себя ожиданиями конца. Странная забота Старшины сейчас лишь больше вгоняет меня в апатию. Он просто хочет, чтобы я доверяла ему больше, чтобы расслабилась. Он не сделает мне больно, он снимет кандалы, и тогда я потеряю контроль. К тому моменту моя душа станет чернее мазута. Голова болит. На ней будто прорастают кривые козлиные рога. Я, кажется, даже могу их потрогать. Мои кроссовки звучат как копыта, а под ними адское пламя. Оно пожирает меня, неприятно облизывая ноги. Из доблестного ангела в кого я превратилась? На кого теперь я похожа? И всё во мне теперь пропитанно грехом. -Старшина, как ты думаешь… Я сильно похожа на беса? -Ты настолько боишься ада? Не похожа. -А кто же я тогда? -В первую очередь ты - человек. Ты хотела спокойствия и благополучия для невинного человека. Ты не сделала ничего плохого, ты не заслуживаешь ада. А если небеса и несправедливы, то я в любом случае составлю тебе компанию. -Ты так говоришь, потому что тебе нужна моя душа полностью, да? Старшина молча покачал головой и остановился на лестнице. Слёзы льются у меня из глаз, только сейчас это заметила. Остаётся лишь ждать адских мук. Они обязательно настанут, а сейчас… Я бессильно упала в объятия командира. Он подтолкнул меня на грех, все мои пороки – его вина. Но Старшина мой друг. Виноват ли бес в том, что Иуда предал Христа? Тепло. Я тихо всхлипываю. Я хочу рассказать ему всё, о чём думала пока мы шли домой. Хочу, но мысли путаются, перебивают друг друга и обрываются сами. Получается нечто нечленообразное, скомканное, но Старшина внимательно слушает, кивая головой и поглаживая рукой в кожаной перчатке. -…Свобода неизбежно приводит к греху… Ты понимаешь? Мне нельзя. Я ослушалась. Ослушалась, когда только пустила тебя в свой дом. Но я уже не смогу иначе… Я не смогу убить тебя… Я не знаю почему! Лишь оковы могут сдержать человеческую душу от греха. Я теперь демон. А осы всё ещё жужжат, хотя их будто стало меньше. Они до сих пор бродят под моей кожей, но теперь не бьются об череп. Старшина не говорит. Старается не спугнуть мою душу, которая открывается ему самостоятельно. Ему это, наверное, даже на руку. Но я всё ещё тихо плачув его куртку. Я пожалею потом, но может мне станет легче. Отец обнимал меня так же перед отъездом. Я тоже плакала в его куртку, держалась за неё руками, боясь отпустить, ведь если я отпущу, то он уедет навсегда. И Старшина тоже уедет навсегда через три недели. Изменит мою жизнь и испарится. От этих мыслей всхлипы мои стали только громче. -Ты уедешь, ведь да? Потом ты обязательно уедешь. Я зря всё это делаю… Мне надо было… Мне надо было… -Я ещё никуда не уезжаю. Я тут. Он сжал меня крепче. Раньше я всегда тряслась от объятий, мама всегда норовила меня придушить в целях воспитания, если я смела обнять её. Она говорила, что нежности – пустая трата времени, если и так понятно, что человек тебе дорог, в такой же строгости я воспитываю и Катапульту. Он знает, что может обратиться ко мне в любой ситуации, но не позволяет себе трогать меня лишний раз. Может, это зря? Может объятия помогли бы ему, как помогают сейчас мне? И я чувствую себя спокойнее. Если меня ждёт ад, то так же меня ждёт в аду и Старшина. -Прости меня… -Тебе не за что извиняться. Нам всем иногда нужно выплакаться. Тем более, что сегодня ты переступила через себя. Это абсолютно нормально в подобное ситуации – стресс, прилив эмоций. Ты думаешь, я не плачу? Бывает и мне нужны подобные объятия. Несколько дней назад я бы не поверила, что этот человек умеет плакать. Мама говорила, что солдаты никогда не плачут, даже когда убивают собственных детей. Но солдат ли Старшина? Формально – само собой, но вот душой… Душа у него столь человечна, столь проста и светла, что даже странно видеть на нём военную форму. И теперь… Если он и демон, то самый добрый, которого знает Библия. Может мне только кажется, может это бес сам вплёл эти мысли в мою голову, может! Но я от них не откажусь. -Как ты себя чувствуешь? Мы можем постоять ещё или пойти в квартиру. -Нет-нет-нет, я и так нас задержала, прости, пожалуйста. Я не знаю, что на меня нашло. Мысли такие громкие и тяжёлые. «Я чувствую себя примерно как километровый слиток мороженого». -Немудрено. Но ты молодец, я горжусь тобой. – Старшина всё ещё поглаживает мою больную пыльную голову. - Ты смогла постоять не только за себя, но и за нас. Ты князь в новом мире, а самостоятельность – отличная черта лидера. Как там говорил Аид? «Вы лучший, самый благородный человек, которого я только знаю! Расшибиться моей грешной голове об стену несколько раз,да хоть все 666 раз, если это не так»? Я полностью с ним согласен. Несмотря на все свои мысли, на все свои сомнения, ты смогла сказать «нет» даже Богу. Это достойно как минимум уважения. Он хвалит меня, чтобы усыпить бдительность или правда считает, что я молодец? Этот вопрос не имеет смысла. Он ведь мне друг? Он… гордится мной? Я спасла ему жизнь? Да. Я не знаю, зачем он это делает, почему говорит такие слова, но почти никто раньше не делал так. Чувствую себя странно. Осы закружились вокруг моего сердца, жалят его, но совсем не больно, даже щекотно. Дружба со Старшиной отличается от дружбы с Аполло, с Антимонией или с кем-нибудь ещё. Не знаю как, но отличается. Мы знакомы всего неделю, но мне интересно узнавать его, слушать его тезисы, я правда дорожу его жизнью. Раньше я плакала только перед Кришной, лишь она и пустая рама видели мои слёзы. Старшина отпустил меня, я протёрлась грязным носовым платком из кармана, пару раз глубоко вдохнула и промямлила тихое «спасибо». Его глаза цвета космического чайника, и я точно знаю, что совершаю самую большую ошибку в своей жизни. Мне не поможет теперь ни единая молитва. Мы тихо поднимаемся по каменной лестнице. У входной двери я снова остановилась. -Сегодня я смогу посетить Кришну. Я не видела её несколько месяцев. Я хочу, чтобы ты пошел со мной. Пожалуйста. Я думаю, она не будет против. -А Царь? -Он всё ещё надеется на тебя, на самом деле. То есть на меня… То есть на то, что я смогу переубедить тебя. -Поэтому хочет моей смерти? -Знаешь ли, у нас принято не любить солдат. – Я нервно звеню ключами, открывая двери. - Тебе повезло, что я оказалась слишком грешна, чтобы не выстрелить в тебя, хотя должна была, я оказалась слишком чувствительна к сатанинским силам. Твоя удача, что дьявол на твоей стороне. -Тогда мне действительно просто страшно повезло! – Старшина расхохотался и зашел в квартиру. – Сайгак! Во-первых, доложить. Во-вторых, ты сегодня пойдёшь со мной и Экзекуцией в их Обитель. Работа не пыльная, нужно просто сопровождение. -Опять, товарищ командир? Че я-то… -А кто? И вообще, что это за разговоры? -Извините, товарищ Старшина. – Сайгак грустно и смиренно опустил голову, дымя сигаретой в своей руке. -Не надо его. Пусть остаётся. Сайгак уж точно не требуется. -Хорошо, если ты так думаешь… - После этих слов Сайгак расплылся в улыбке, а вот я от нее поморщилась. Подозреваю я, что он думает. – Рядовой, остаёшься тут. -Так точно, командир. – Довольный-то какой! Я спряталась в комнате. На меня с укором смотрит мгла рамы. Пустая, пустая, пустая. Будь тут Аид, он бы сказал, что рама такая же пустая, как и душа Царя, но его душа вовсе не пуста. Она бездонна, как и эта рама, а это совсем разные вещи. Его любовь к нам не имеет границ. Потому что он простил меня. Да, я попаду в ад, но Царь простил меня и хотя бы поэтому я могу дышать. Могу не повторять судьбу Джекилла. Хотя никто из горожан не винил его за этот последний грех. В этом он был прав. От взгляда рамы по моей спине пробегают осы, своими противными тонкими лапками они щупают мой позвоночник. И я никогда не попаду в рай. Никогда не увижу маму больше. Я разочаровала её так же сильно, как разочаровала Царя. Из-под стола я достаю целую бутылку вина. О нет, это вовсе не для меня. Я не посмела бы выпить это вино в одиночестве, оно слишком хорошо для меня. Его я делала ещё до взрыва. Оно пережило страшные времена, пережило 4 года, которые длились дольше века. Это вино для моей царевны. Кришна достойна только самого лучшего алкоголя, какой я могу найти в выжженном мире. Хотя знаю я, что она его не пьёт, но всегда может отдать своему мужу. Это тоже неплохо. А себе я налила вина похуже. Оно сделано из уже облученного винограда, но тогда выбирать было не и из чего. Давно заметила, что от вина из такого винограда пьянеешь в разы быстрее, голова с похмелья гудит сильнее и вообще на вкус оно страшно горчит, даже если ты делал кагор. Хотя «горчит» это даже не то слово. Вино из такого винограда просто иное, очень сильно иное. Этот вкус всегда напоминает мне ядерную зиму, молчаливый ужас. Металлический привкус, пепельный осадок на дне. Булат - князь и мой товарищ – говорит, что послевкусие этого вина невозможно забыть, хотя безумно хочется. В стакане плещется красная жидкость. Кровь? Очень похожа. Действительно кровь. Но вот вопрос: чья? Божья кровь или кровь невинных? А может… моя? Или кровь солдат, погибших на войне? Я отпила из кружки большой глоток. Потом ещё и ещё. Как будто мёд, смешенный с ртутью, а потом вкус ржавого гвоздя… Осы засыпают от спирта. Больше не ходят по моему позвоночнику, не бродят по черепу изнутри и не кусают мои жилы. После вкуса ржавого гвоздя идёт гнилостная горечь, от которой моё лицо скукоживается, как от добротной порции лимонной кислоты. А на запах это нечто как озон и металл, а если тебе очень повезет, то даже запах того, прежнего вина. Но я уже этого и не чувствую, нос не тот… Кровь. И правда, ведь теперь вино более вязкое, а на языке остаётся как будто пыль или пепел. Голова становится на удивление лёгкой. Такой лёгкой! Я совсем забыла это чувство. Если бы я выпила… Смогла бы я хотя бы в этом состоянии застрелить Старшину и Аида? Смогла бы моя опьяневшая и трясущаяся рука нажать на курок? Смог бы мой замыленный глаз нацелится? Смогла бы я…? В вине поблёскивает ответ. Нет, не смогла бы. Я выпила ещё, но даже так ответ не исчезает. Он правдив. Чертовски правдив! Я не смогла бы! Даже если бы я выпила весь свой алкоголь, даже если бы я скурила все самокрутки Шпиона. Ничего мне бы уже не помогло. А голова всё равно болит. Будто поганый зелёный чайник капает на лоб капли горячей воды. Капля. Ещё капля. И ещё одна. И если бы не появился Старшина! Если бы он не появился! Я может, была бы даже счастлива… Я не знала бы, что способна помочь Неверным, не знала бы, что милосердие допустимо даже к военным, не знала бы, что я готова совершить грех ради людей, что по идее не достойны её. Я бы не знала, что могу иметь дружбу с сатаной. Но если он появился, значит,Богу это нужно было? Значит, я должна была понять свою порочность. От этой мысли не хватает воздуха. «Свою порочность»? Да, я грешна, попаду в ад и буду вечность мучиться. Это ясно как день. Но так звучит… Всего из-за одного человека все мои многолетние труды насмарку? Это не человек! Настоящий дьявол – голодный до чувств и эмоций, бездушный. Или всё таки с душой? Иногда я путаюсь кто есть Старшина. В моих глазах он может быть человеком, но это не отменяет его бесовской натуры.Я каждый раз отбрасываю её. Не сказать, что я сильно жалею об этом. Неправильно, да, но так он выглядит даже лучше. Я налила себе ещё вина. Почему же оно не помогает? Я надеялась, что этот поганый командир роты исчезнет из моей головы. Но он не уходит. Почему он не уходит? Ну, и пусть остаётся! Ему же хуже! Я увижу Кришну. Я наконец-то её увижу. Я так скучала. Она владеет моей душой. Она и есть моя душа. Самый прекрасный ангел, самый красивый цветок и самая прелестная божья коровка. Я люблю её всем сердцем, но никогда не любила телом. Она имеет надо мной власть такую же, какую имеет Царь, а может и больше. Что-то в этой любви есть такое чистое, непорочное. И если я стану бесом, если моя душа станет темнее беззвёздной ночи, если я навсегда погружусь в пучины преисподней – даже так я буду верна ей до последнего вздоха. Моя душа и не погрузиться в полнейший мрак, потому что в ней всегда будет светиться Кришна и моя почти собачья привязанность к ней. И у меня нет сомнений, что я должна взять Старшину к ней. О, если он увидит ее, то точно поверит в Бога! А точнее в богиню. Да, наверное, неправильно возвышать смертную девушку до уровня Всевышнего, но я просто не могу иначе. Кришна – самое ценное богатство, что у меня осталось. Она – глоток царского вина, она – яркий луч солнца, среди серых туч, она – отблеск церковного купала, среди греха. В проёме двери появилась голова Сайгака, а потом и он весь. В руках тарелка супа, а на лице снова глупая улыбка. -Дамочка, это Вам обед. Товарищ командир велел оставить тебя одну и очень сильно нахваливал. -Неужели? А по поводу оставить одну… Думаю, ты можешь составить мне компанию, если сам не против. -Я? А чего не Старшина? Я думал, что наш сердобольный командир роты должен составлять тебе компанию, тем более у вас такие неплохие отношения… -Можешь не продолжать шутку. Неси тарелку, посидим вместе. Сайгак метнулся в сторону кухни, что-то обрывисто и несвязно объяснив Старшине, и появился у моего порога с улыбкой ещё шире и глупее, ещё до того момента как я успела закончить короткую молитву перед приёмом пищи. -Я теперь тоже твой друг, дамочка? -Почему ты меня так называешь? -А как иначе? И вообще, не вижу в этом ничего плохого! – Сайгак закрыл за собой дверь и развалился на кровати напротив. – Тебе нужна компания, да? А чего же не командир Старшина? -Я не буду звать его пообедать! -Это потому что для этого пришлось бы выходить из комнаты? Сказала бы мне, я бы его позвал… -Чего ты зациклился. Старшина, да Старшина. Помимо него в роте есть люди. В моих же интересах по возможности иметь хорошие отношения со всеми вами. -Не думаю, что Вану ты была бы очень рада. – Сайгак попытался посмеяться с супов во рту, но чуть не подавился. - Товарищ командир рассказал, че он учудил! По секрету скажу – некоторые его даже поддержали. Но ты не расстраивайся, тебе не все смерти желают. Вот я, на пример. Мне как Старшина сказал, так я сразу тебя зауважал. -У тебя будто на нём личность строиться. -А у меня кроме него и нет никого. Мамка-старушка уже давно не ждёт меня дома, а отца у меня с роду не было. Нет, наверное, был какой-то, как же я тогда на свет бы появился, но вот какой он, отец – большой вопрос. Я его не видел, да и не было у меня никогда желания. Мама говорила, что человек он поганый был, я охотно ей верю. Сын без отца, воюющий вместо отца и возможно даже сам ставший себе отцом. Или Сайгак нашел отца в ком-то другом. В товарище командире, на пример. -Звучит печально. -Печалиться не нужно, дамочка. Я не скучаю по тому, кого не знаю. Мне вполне хватало и матери. -Нет, я просто понимаю тебя. – Я дую на горячий суп и удивлялась себе. Так по-человечески общаться с солдатами? Обязательно ударю сама себя по темечку. - Папа у меня хороший, просто уехал далеко. Он будто незримый добрый дух, пишет письма, иногда отправляет что-то, но чтобы появиться самому – никогда. Восемь лет назад я видела его в последний раз. -Жестко… Но он наверное тебя любит. Начнём с простого – он хотя бы есть! Хотя я не жалуюсь. Если отец не сделал из сына человека – это сделает армия, во как товарищ Старшина говорил! Думаю, в этом плане мне повезло. -Называешь войну везением? -Ни я, ни Курганник не видели войны, нам всего по 18, да и Шура наш ровесник, тоже на войне не был, хотя рвался военкором. Мы новобранцы, нас сразу отправили сюда. Мы и не столичные, если уж быть честными. Да, приехали туда для лучшей жизни, но лучше армии придумать ничего не смогли. Из столицы рванули сюда. -Мне очень жаль. – Я ковыряю ложкой суп, смотря на Сайгака. Ему военная форма тоже не идёт. Думаю, что-то гражданское на нём смотрелось бы лучше. Косуха с нашивками, кожаные штаны и серебряные тяжёлые кольца. Вполне его стиль. - Вы не должны были сюда ехать. Даже не так. Вы не должны были к нам так по-человечески относиться. Другие военные предпочитали отстреливать всех без разбора. Почему вы так не делаете? -Наверное, у этих скотов просто были дерьмовые командиры. Если командир дал приказ – мы выполняем и они так же. Значит, им это позволяли, дамочка. Да и вас понять можно – никто в здравом уме не пойдёт против столичных солдат. -Царь пытался. Его ранили в ногу, а эту роту растерзали на месте. И после этого Царь неважно ходит, а заодно и нам запретил напрямую противодействовать военным. Исподтишка убить – это мы можем, но если солдаты способны ранить Бога – что они сделают с нами? Само собой очень поощряется наша с вами «дружба», это даже хорошо, если вы верить будете. Горожане боятся вас, а страх – отличный рычаг давления, как сказал мне однажды Царь. Он и сам старается заиметь дружбу с такими, как вы. Именно поэтому и предлагает Старшине сотрудничество. Вам пока что неведом Бог, а значит, неведомы и наши законы. Вы способны убить того, кого не можем убить мы. Меня пробила дрожь. «Вы способны убить того, кого не можем убить мы»… И ведь никогда я не думала, чтобы использовать Старшину НАСТОЛЬКО корыстно. Только для запугивания, не более… Да, он бы мог убить Голиафа для меня, но даже в таком случае это, наверное, недопустимо. Всё равно виновата в его смерти буду я. Хотя смерть могла бы перевоспитать его, смерть - отличная учительница. Но будет ли это нарушением закона? Будет. Потому что по моему указанию смерть случится. Даже так я не смогу убить своего обидчика. -У вас тут всё так серьёзно? Удивительно просто. Наверное, поэтому товарищ Старшина этим так заинтересовался. – И теперь меня даже не раздражает его зацикленность на командире роты. Сайгак быстро дохлебал суп, молча поклонился и вышел. Он выглядит как не плохой человек. Мне всё ещё непривычно думать так о солдатах, но всё же. Одиночество моё было недолгим. В комнату заглянул Старшина с улыбкой ещё тупее, чем у Сайгака. У них это семейное? -Лучше себя чувствуешь? Сайгак доложился. -Да. Хороший мальчик. -Мальчик? – Старшина рассмеялся и увалился на кровать рядом со мной. - Он твой ровесник, не путайся. -Ведёт себя совсем как мальчик. -Не без этого. Ему 18, может себе пока это позволить, я его и Курганника за шалости не шибко ругаю. Чего уж там, сам таким был! Вытворял и похуже их! -Не верю, уж прости. – Он совсем не страшный, теперь его сатанинское лицо я не могу разглядеть, как бы не старалась. Простой бритый солдат с глупыми анекдотами и целой жизнью впереди. - Как же так, доблестный командир роты и ребячится? Мне казалось, ты родился в военной форме. Старшина с улыбкой положил руки за голову, облокотившись о холодную стену. Видимо, его любимая поза. -Плохого ты обо мне мнения, форма мне совсем не к лицу. Да, война меняет людей, без этого никуда, но до взрывов у меня много что было! Я вообще на физика-математика учился. Не на ядерщика, конечно, но оказалось у нас в стране их предостаточно. Всех до единого пустил бы на мыло, хотя взрыв явно не их вина… Походы любил страшно, рыбалку. Я может и родился в столице, но душой будто деревенский. Если б не война… - При слове «война» лицо Старшины помрачнело, а внутри меня всё сжалось, - да что уж говорить. У истории нет сослагательного наклонения. -Брат говорил, что история безжалостна. Войны были всегда, но ядерное оружие явно стало лишним. -Большие дяди не поделили умирающую планету и убили её окончательно. Когда меня только призвали – я не думал, что дойдёт до ТАКОГО. Лишь потом стало ясно, что выживут не все. Но я надеялся, что выживут хотя бы мои близкие и родные. Не выжили. -Кто же у тебя остался? Старшина задумался, глядя в потолок. Не знает кого назвать, точно не знает. И осознавать это так невыносимо печально, будто меня это касается. Будто мне уже настолько не всё равно на него, что меня стала волновать его жизнь не только до войны, но и после неё. Если она, конечно, когда-нибудь закончиться. Никто не уверен, что не закончится она полной аннигиляцией всей нашей грешной земли. -Ван остался. Я этого гада со школы ещё знаю, даже другом его называл. -А сейчас? -А сейчас я уже ни в чём не уверен. Ни в нём, ни в себе. Мне кажется, я схожу с ума. -Прости. -Я не винил тебя в этом. Оправдываешься, командир? Не нужно. Я знаю, что я виновата в этом. Или ты не хочешь прощать меня? Ты не сходишь с ума, Старшина. Ты начинаешь верить. Ты будешь верить моему Богу? Он честен и добр, он справедлив к детям своим, он любит нас. Он готов полюбить и тебя. Я попрошу Бога об этом. Я попрошу, честно! Я попрошу. Если ты попросишь вместе со мной, то он вернёт тебе любимую. Мы будем жить счастливо. Пусть и не в раю… Да, нам с тобой туда не попасть, ты - военный, а я - Иуда. Таких не пускают в рай. -Почему ты не беспокоишься о том, что не попадёшь в рай? Ты будешь вечность гореть в аду и что же, тебя это не пугает? Почему ты тащишь туда и меня? -Потому что одному мне там было бы скучно, ха. На самом деле, я просто надеюсь, что мои мысли растворяться в бесконечности. Как будто их и не было. Вечное спокойствие без волнений, без войн, без любви… Без всего! -Я тебе про другое! Ведь рай, это же не забвение. Это вечное спокойствие. -Нет! Не путая вечное блаженство и вечное спокойствие. Вечное спокойствие - это Ничто. Мы должны стать Ничем. Мы родились из Ничего. В бесконечности нет Бога. Там ничего нет, даже нас, ведь мы просто сольёмся с ним. Как же так. Такого не может быть. Это звучит так… глупо. Как мы можем родиться из Ничего? Даже Бог не родился из Ничего, ведь Бог был всегда. А тут люди. Жалкое человечество. Разве может оно родиться из бесконечности и в бесконечность же уйти? Ну, уж нет. -Это бред. -А разве ад и рай не звучат бредово? Какое дело Богу до нас? -Мы дети его. -Мы дети отцов и матерей. Почему же Бог допустил то, что Его дети рассорились, взяли в руки оружие, пошли убивать и грабить друг друга? Почему не спуститься? Не разнимет нас? Он ведь любит нас. Он любит нас даже грешными, разве не так? Так почему «Бог» готов отречься от тебя за любое мелкое непослушание. В горле ком. -То, что я сегодня сделала – не маленькое непослушание. Это предательство. Предательство не только его, но и всего нашего мира. -Мне лестно, что ты совершила его для меня, но подумай хорошенько, ПОЧЕМУ оно является предательством. Почему Бог называет его таковым? У вас не допускается инакомыслие, но ты… Ты умеешь думать иначе. Царь залез в твой мозг, залез в твоё сердце, залез в твои помыслы, но я вполне могу попробовать вытеснить его от туда… -Чтобы занять его место? -Чтобы освободить тебя, Экзи, свобода, она… -Свобода – это зло, как ты не понимаешь! Ангелы обязаны носить кандалы, иначе они не ангелы. Они принадлежат Богу. Они счастливы от того, что могут носить кандалы. -Кто сказал тебе это? Я замялась и вспомнила сегодняшний сон. Мне сказал об этом человек, который отдал свою жизнь ради моего воспитания, бросил всё, лишь бы всё было у меня и моего брата. Она и воспитала из меня ангела, а я предала её. -Моя мать. Что-то подобное говорил и Царь… Потому что это истина. -Твоя мать не может ошибаться? -Не может. -Я так и думал. Тихо тикают часы в коридоре. Тикают часы. Тикают часы. Из-за них я до сих пор не забываю, что время существует. Это так удивительно, вроде оно идёт, а вроде и нет. И все эти 4 года ощущаются как вся жизнь, как бесконечность, как одна секунда. 4 года назад взрывная волна отбросила меня от той жизни, что у меня была, оставив мне слова мамы как багаж. Тихо тикают часы в коридоре. Тикают часы. Тикают часы. 4 года назад я шагнула в бензиновое море. Вязкое, вязкое море, в котором завязло даже само время. Теперь Старшина хочет это море поджечь.Тихо тикают часы в коридоре. Тикают часы. Тикают часы. -Старшина, нам пора. -Не знаю, может и пора. Меня ждёт Кришна. Я смогу обнять её… Но мне всё равно придётся отпустить. Наша встреча ещё не началась, а я уже думаю о том, что рано и поздно она кончится. Три месяца я ждала этого. Я ждала того момента, как смогу коснуться губами её аккуратной бледной руки, как смогу поплакать рядом с ней и услышать, как она плачет рядом со мной. Одна встреча, только одна встреча и я перестану сомневаться!... Старшина перестанет иметь власть надо мной. Потому что я буду принадлежать Кришне целиком и полностью. Старшина лениво поднялся с кровати, потянулся. Сейчас он точно как огромный кот. Да, огромный кот, помню бабушка рассказывала мне об одном таком. Кот Баюн. Это всё детские сказки, но я помню цветные картинки в книжках. Чёрный-чёрный кот. Тех, у кого недостаточно сил, чтобы противостоять его голосу, он безжалостно убивает. Может, Старшина такой же? Тоже заманивает путника своими сказками, а потом… А потом бедного путника ждёт смерть. И меня ждёт смерть. Она всегда ждёт меня, но рядом с ним, я чувствую, как смерть дышит мне в затылок. Холодно так, щекотно. Пытается схватить меня за руку, а я не даюсь. Не хочу в ад. Не хочу гореть. Не хочу провести вечность рядом с ним. А если и хочу, то не скажу, потому что ужасно боюсь этого. Маме никогда не нравилась Кришна. Она никогда не объясняла почему, говорив лишь ёмкое «она на тебя плохо влияет». И я была бы рада совсем не перечить матери, но… Я любила Кришну. Люблю до сих пор. Если не я, то кто ей поможет? Кто выслушает её? Антимония ещё дальше, чем я, а Царь… Нет, он конечно, уделяет внимание жене своей, но из-за своих дел, вряд ли он может делать это часто. Мы вышли из комнаты, Старшина раздал приказы. Всё как всегда. Пока я не увидела прищуренные карие глаза и длинные, «гусарские» усы. -Товарищ друг мой. А не шибко ли часто ты сваливаешь от нас «по делам»? -А тебе не кажется, что это вполне логично? Я командир, Ван, конечно мне нужно часто уходить, ведь дел у меня поболе твоего. -А по тем ли делам ты вообще шатаешься? -Наряд вне очереди. За лишние разговорчики. Не нравится мне он, ой не нравится. Руки сжались, я уже готова сказать что-то… Что-то злое. Да какая ему разница? Но это не моё дело. Совсем не моё. И если я скажу что-то, не сделаю ли я, таким образом, хуже? Конечно, сделаю. Мама мне говорила, что я всегда всё усугубляю, а я этого не хочу. И если Вану не должно быть дела до занятий его командира, то и мне не должно быть дела до занятий не моего командира. В подъезде пахнет сыростью. Чёрная плесень, будто тоже больная. Чёрная, как моя душа сейчас. Ведь плесени нет в раю. А есть ли она в аду? Библия никогда не говорила об этом. -На самом деле Ван не такой уж злобный человек. – Ван его друг. Именно поэтому он пытается его оправдать? Я не могу осуждать Старшину за это, но зачем он говорит это мне? Возможно, он надеется, что я смогу понять его. - Может его война таким сделала. Я не знаю, чем ты ему так не понравилась, но это в любом случае его не оправдывает. Я не привык, что мои друзья поднимают пистолеты на… других моих друзей. А на улице всё так же холодно. И дождь… Когда-нибудь он кончится. Выглянет солнце. Тучи уйдут. Небо будет голубое-голубое, как в детских книжках. Теперь меня совсем не смущает быстрый темп Старшины. Я сама с радостью чуть ли не бегу в Обитель, сжимая в руке приглашение от Кришны. И мир наконец-то кажется гораздо ярче, чем был. А вот командир со мной говорить больше не хочет. Молча поглядывает в мою сторону, но не злобно, а отрешенно, почти печально. И снова есть в его глазах нечто нечитаемое. -Я, конечно, польщён, что ты, наконец, не отвергаешь мою помощь и даже сама о ней просишь, но для чего я на этой встрече? Мне кажется, она слишком интимна для моего там присутствия. -Мне так было бы спокойнее. Понимаешь ли, меня очень смущают письма Голиафа. Они такие бредовые… И даже страшные порой. Он пишет мне, что продырявит тебе голову, а потом и мне, что подожжет мой дом, что застрелит Катапульту на моих глазах… Да и много подобного. А через несколько строчек клянётся в вечной любви. Он может сделать всё что угодно. -И зачем Царю такой нужен? -Я тоже задаюсь этим вопросом. Но в нем, по словам Государя, в нём присутствует те же черты, что и у древних инквизиторов и крестоносцев – смертельная верность Богу, способность убить за этого Бога, а это многого стоит в нашим мире. -Тому ли Богу эта верность? -Увы. Мы с Антимонией знаем, что Голиаф задумал неладное, но Царь наверняка знает тоже самое. И если он его не останавливает… Значит это божественный замысел? То есть, понимаешь ли, Иуда, он ведь предал Христа. После казни Христос воскрес, он стал к Богу ближе, как никогда раньше. Может такое должно свершиться и с Царём? -Если он убьёт Царя – в какой-то степени я буду ему даже благодарен. А потом застрелю и Голиафа… Но всё же. Зачем я у Кришны? Эта вся причина? -Это прозвучит очень странно! Я не знаю. Мне просто кажется, что так будет правильно. К нам подбежала кудрявая Надежда. Собака виляет грязным хвостом. Мокрая свалявшаяся шерсть покрывает её неравномерно, в некоторых местах присутствуют чёрные круглые ожоги – о Надежду многие тушили бычки. Она самая добрая из всех собак, редко кусается, почти не лает, но на удивление остаётся живой. Несмотря на её натуру, никто не трогает её. Старшина потрепал её за ухом, радостная Надежда встала на задние лапы, положив передние на грудь командиру. Он от этого только рассмеялся, продолжая гладить собаку. Мне показалось, что появилось солнце. У Старшины больше нет военной формы, а город будто ещё не видел взрыва. Видение всего на секунду вспыхнуло перед глазами и тут же исчезло. Удивительно. Что же это значит? Царь говорил, что мы, Ведьмы, способны видеть мир чуть иначе. Нам открыты божьи намёки, мы способны читать между строк. Всё в мире что-то значит. Это ведение определённо значит что-то хорошее! Я улыбнулась, и мы продолжили путь. Надежда отстала от нас только у самой Обители. Собака пугливо поджала хвост, скуля, пятясь от божьего дома, держа нос выше обычно. Плохая примета. К пожару. Меня снова начинает потряхивать. Обитель навивает на меня неописуемый страх. Постояв у дверей, я решилась зайти внутрь. Обругай стоит на своём посту как обычно, а рядом с ним уже другой охранник – Лук. Лук на вид даже старше Царя, а возможно старше и Кровопускания, но это не мешает ему чётко и хладнокровно выполнять свои задачи. Он пугает меня меньше Грифа, но любой царский охранник выглядит угрожающе, без этого никак. Я молча протянула записку от Кришны. -А на этого разрешение? – Лук в сером противогазе кивнул на Старшину. -А я как сопровождающий. Царь меня знает. Нет, Старшина, это тебе не поможет. Твоя военная форма всё говорит за тебя. -Оружие на стол. Старшина цокнул, но автомат и пистолет всё же оставил. Обругай одобрительно посмотрел на оружие. Да, вот что у нашей страны действительно вызывает восторг – военная экипировка. -Какой кошмар! – Зашипел Старшина, когда мы уже вошли в среднюю залу. – Без автомата чувствую себя совсем голым! Если они что-то с ним сделают – я им кадыки повырываю! Нет, я, конечно, всё понимаю, но я ж не бессмертный, чтобы вашему Царю угрожать на глазах его князя. Или я чего-то не понимаю? -Это просто перестраховка. В главном зале колыхаются свечи-серафимы. Царь сидит на ложе, будто и не уходил. Пьёт вино и улыбается. -А, это ты Экзекуция! Знать, ты не ко мне, дитя моё. Ещё и друга с собой прихватила. -Ну, а как иначе. – Старшина ядовито улыбнулся и схватил меня за руку. -Мы ведь не в обиде друг на друга, командир? Сами понимаете, Вы - солдат. Я беспокоюсь лишь о благополучии моей верной Ведьмы, моего верного князя. Экзекуция начала себя очень странно вести. -Хотите сказать, что в этом виноват Я? -Я лишь констатирую факт, не более, Вас я никогда не обвинял, попрошу заметить. Но не смею вас больше задерживать. О, дитя моё, как Кришна тебя ждёт! Я не ревнивец, но тут невольно берёт зависть! – Царь хрипло смеётся. Я чётко ощущаю его взгляд на себе, от чего меня пробирала дрожь. Царь ведь не желает мне зла?... – Ступайте же. Я низко поклонилась, не отпуская руку Старшины. Так мне спокойнее. Так мне легче. Так у меня хотя бы есть опора. Царь – верный страж собственной жены, и я никогда бы не посмела заходить в Обитель через задний ход. Так было бы проще, но уважение к Богу – вот что отличает человека от животного. И мне тоже стоит иметь это уважение. Неказистая дверь маленькой комнатушки. Там живёт моя царевна, там коротает свои дни. Скрип. На железной кровати сидит бледная тень. Моя царевна… Так исхудала. Как мы все. Синяки… На руках, на шее, под глазами. Она обнимает подушку, пространно глядя в стену, читая молитву. -Моя царевна! Я поставила на пол бутылку вина, упала перед ней на колени, целуя её холодные руки. Лишь два человека способны на такое, лишь двум позволено касаться её губами. Она убрала подушку, начав поглаживать по голове. Старшина тихо прикрыл дверь и откашлялся. -Я скучала по тебе. Быть женой Бога… не просто. И очень одиноко. Кришна мягко обняла меня, я положила голову к ней на колени. Слёзы сами полились из глаз. Связь наша всё так же нежна, как свежий синяк. Она всё так же прекрасна. Длинные локоны спадают с плеч, руки, совсем тонкие, гладят мою больную голову, а глаза… Черный чай, сладкий-сладкий. Самый дорогой и вкусный. -Ты не пугайся, что со мной военный. Он хороший! Он меня не обижает и тебя не обидит. Он нам не помешает, просто… просто… -Я вижу, что он добрый человек. -Старшина. – Сухо представился командир роты, а нынче наш верный страж. -Рада встречи. Экзи писала о тебе, да и Царь говорил… Кришна никогда не называла Царя, так как обычно принято называть мужей. Мама тоже не называла отца ласково, наверное, потому что не любила его. А Кришна… Она говорит, что быть его женой – большая честь, что ей очень повезло, но я никогда не забуду, как она плакала во время их помолвки. Как она сбежала ко мне после их брачной ночи, рыдая и молясь. Кришна, искренне и не скрывая, говорит, что боится своего мужа, но никогда не объясняет почему. Нет, она пыталась, но я никогда не могла её понять. Кришна указывала на свои синяки, рыдая и бранясь, но разве это не проявление любви? Разве не так выглядит искренняя и вечная страсть? Любовь, которую невозможно сдерживать. Хочется сжать, сожрать, слиться с человеком. Хочется причинить ему боль от большой любви. Мама говорила так, хлестая меня проводом. Она говорила, что так и выглядит истинная любовь, что она всегда выходит через боль. Впоследствии так начала говорить и Кришна. «Любовь должна быть болезненной. Любовь должна оставаться на мне синяками, иначе как я пойму, что любима им. Любовь должна оставаться кровью на простынях, иначе это уже нельзя назвать любовью». Она говорит это как мантру, как молитву, как непоколебимую истину, которую надо повторять, чтобы хорошенько запомнить. Голиаф тоже делал мне больно, так почему же я не люблю его? И если он станет Новым Царём, если возьмёт меня в жены – я непременно удавлюсь или сброшусь с вершины Обители. Я никогда не хотела стать женой Царя за место Кришны. Это честь, но такая честь пугает меня по какой-то необъяснимой причине. -Как ты живёшь? Как проходят твои дни? Тем более теперь тебе определённо есть что рассказать. Я знаю, что ты пишешь мне об этом в письмах, но мне очень не хватает тут твоего голоса. Смею ли я говорить в Обители о своих сомнениях? Я совершила предательство, самое настоящее. Я предала Царя, предала себя, предала наш общий рай. Смею ли я говорить ЕЙ об этом? ЕЙ? Царевне, жене божьего сына, моей любимой Кришне? Угрюмо в углу комнаты стоит Старшина, как страшный призрак. Чувствует, что лишний. Лицо его без респиратора выражает то ли горечь, то ли подавленную грусть. Он будто старается вообще ничего не показывать, но всё равно показывает. -Ужасно, всё просто ужасно, душа моя. Я очень боюсь. Пожалуйста, прости меня, ты же знаешь, что я очень тебя люблю. Во мне гниют сомнения. Нет, сомневаюсь я не в твоём муже, а в правильности наших действий. Действительно ли мы выполняем волю божию или всё это бесполезно… Я не попаду в рай. Уже не попаду. Никогда больше не попаду. -Я помолюсь за спасение твоей души. -Не поможет, моя царевна, мне уже совершенно ничего не поможет. -Хочешь, я попрошу Царя… -Нет! Нет, пожалуйста, нет! Я порочна, грязна, я сделала то, что никогда нельзя было делать! Царь, должно быть, ненавидит меня! Не нервируй Государя моим именем, прошу! Если я стану надоедать, мельтешить – меня расстреляют, сожгут и распнут. -Твои мысли стали походить на мысли Антимонии. Как ты видишь – она жива, относительно сыта и всем довольна. Она князь и Ведьма. Вполне неплохо существует со своими взглядами, беспрепятственно ходит в церковь… -А я не могу. Я больше не могу ходить в церковь. – Прошептала я, боясь, что Царь каким-то образом сможет нас подслушать. – Мне очень плохо там. -Тебя обуял бес? О, Кришна, если бы ты знала, что этот бес с нами в Обители! Если бы ты знала, как он мучает меня, как истязает, как играет с моей душой! Этот бес доигрался до такой степени, что я называю его своим другом. Я не смогла причинить ему боль, даже когда этого требовал сам Царь. Он наслаждается моей болью, моими сомнениями, моим страхом. -Обуял. Да! Терзает мою душу! Я мучаюсь уже неделю! -У неё открылась аллергия на резкий запах ладана. Это если по-адекватному объяснять. – Сухо, но тихо отметил Старшина. Будто больше для себя, чем для моей царевны. Кришна понимающе гладила мою голову, а я продолжаю рыдать, сбивчиво хрюкая. Я замечаю, что Старшина улыбнулся и мне ещё страшнее. Слёзы начинают течь с большей силой, и он видимо это понял. И перестал улыбаться. Дышать уже совсем тяжело, я посвистываю, всхлипываю, раздуваю ноздри. Старшина говорил мне, что ему нравится быть демоном для меня, что он правда наслаждается, толкая меня на грех, но почему же он перестал улыбаться? Ему стало жаль меня? Неужели я опустилась на такое дно, что кому-то стало жаль меня. «Человек не достоин жалости», но теперь можно ли назвать меня человеком? Я грязь, я демон, такой же демон, как и Старшина. -Я помолюсь за тебя. Хочешь, всю ночь буду молиться? -Нет, не нужно! Я уже обречена, моя царевна! Я не знаю, увижу ли я тебя в следующий раз. -Ваш мир измениться необратимо, это я могу вам обещать. – Мрачно вмешался Старшина, от чего я затряслась. Да, теперь он сатана. Теперь он Вельзевул. Теперь, мне кажется, я снова боюсь его. –Все ваши слухи это подтверждают. Я бы хотел быть тому виной, но… а впрочем, кто знает как обернётся. -Вы хотите нам угрожать, солдат? -Конкретно Вам – ни в коем случае. Я бы не посмел, видя, как любит Вас мой друг. Я лишь предупреждаю. Знать, Вы не слишком-то свободны в передвижениях, а всему виной Ваш муженёк. -Вам под силу освободить меня? Освободить нас? Освободить Экзи? – Прошептала Кришна, с трясущимися руками. Она молитвенно сложила ладони. – Освободите нас. Освободите нас. Освободите нас. В ней вспыхнуло нечто, чую я запах надежды. Надежды на что? -Вы слишком близко узнали божьего сына? Дьявол хмыкнул и подошел ближе. Положил холодную черную перчатку, на мою трусящуюся спину. -Слишком близко. Это не правильно. Я не должна, нет. – Кришну еле слышно даже мне, она прекрасно понимает, чем могут обернуться ей эти слова. - Но спасите Экзекуцию, если не спасёте меня. Спасите её. Она доверяет Вам, она уважает Вас, она боится Вас. Сделайте мне одолжение. -«Спасти»? Слишком размытое понятие… -Я умоляю Вас. -Что же конкретно Вы хотите от меня? А то знаю я вас. Один мне уже хотел ошейник надеть. - Кришна пугливо потёрла шею. -Кришна, да разве меня надо спасать?... -Экзи. Я знаю, на что Царь способен. Пожалуйста. Он простил тебя на время, но на какое – большой вопрос. Он мне всё рассказал. Я понимаю, почему ты не убила военного, но почему ты не убила Неверного? -Он тоже мой друг, понимаешь? Я не могла… -Я понимаю, дорогая. Я всё понимаю. Старшина, Вы сможете позаботиться о ней за меня? Она бывает нервной и пугливой, но если понадобиться – в ней львиное сердце. Я очень люблю её. Пожалуйста. Оградите её от напастей. Если Вы дьявол – Вам это под силу. -О, он настоящий сатана! -Ещё лучше. Сатана имеет большую силу, ему вполне под силу защитить человека. Освободите нас. Освободите нас. Освободите нас. Я умоляю. Я боюсь его. Если я станут перечить ему – новую жену он найдёт слишком просто. Хаки стоит близко. Я не вижу больше лица Старшины, он стоит за спиной, но, должно быть, ему приятно, что жена Царя просит у него помощи. Просит, несмотря ни на что. Просит за себя, за меня, за весь свой народ. От чего нас надо спасать? Почему нас надо спасать? Но если Кришна просит об этом – это важно. Очень важно, важнее, чем всё,что есть на свете. -Вы же понимаете, что это будет очень трудно? Я не хочу Вам отказывать не потому, что Вы жена божьего сына. Я не хочу Вам отказывать потому, что Вы её дорогая подруга. Вы любите её. Ваша любовь – самая большая молитва для меня. -Я очень её люблю. Вы не представляете как. -Я сделаю всё, что в моих силах. -У Вас большие силы! Я до конца жизни благодарна Вам. Если, не дай Бог, Вам представиться выбор спасти мир или Экзекуцию – спасите Экзекуцию. Спасите ради меня, и я буду благодарна Вам даже после смерти. В ухе снова зазвенели колокола. Я мёртвой хваткой держу белый халат Кришны и, кажется, замарала его своими пыльными слезами. Я мало понимаю, от чего конкретно хочет она меня спасти, но её серьёзный тон не даёт мне сомневаться, что она верит Старшине и в то, что он способен на что-то страшное, на что-то великое, на что-то страшно великое. Верит так же, как я верю ему. Царская жена всегда знает больше, но не всегда может это поведать. Я стою на коленях перед частью своей же души. Кришна хранит её в нательном тяжёлом кресте. Она нередко жалуется, что чувствует, как этот крест тянет её к земле, что он ей слишком велик, но не смеет его снимать. Кришна чуть старше меня, но внешняя молодость её после взрыва быстро увяла, как и все цветы от радиации. Она повзрослела на 10 лет внешне и на 100 духовно. Её нечастая улыбка светится, как солнце из детства, кажется, эта улыбка умеет даже исцелять. Рядом с ней мне не холодно даже в самую лютую ядерную стужу. После замужества Кришна исхудала ещё больше, несмотря на все поставки еды в Обитель. Она говорила мне, что порой нарочно и осознанно отказывалась от еды. Царь был от этого совсем не в восторге. Кто бы захотел, чтобы его жена умерла от голода в полной чаше? А она лишь указывала мужу своему на страх чревоугодия, продолжая питаться как птенчик. Кришна признавалась, что ела только потому, что мне было позволено лично встречаться с ней, хоть и всего раз в три месяца. Это ничего страшного. Когда я вижу её длинные каштановые волосы, когда смотрю в её чайные глаза, когда касаюсь её белых одеяний – любая разлука кажется мне более невыносимой, а встречи более желанными. -Теперь я ещё больше понимаю, почему ты спасла ему жизнь. – После недолгого молчания Кришна вновь заговорила. Её нежный голос лечит мои сердечные раны. - Он благородный человек, Экзи, а значит, твоё решение не было таким уж неправильным. Ты веришь мне? -Верю больше, чем себе. -Это хорошо, ведь голос мой идёт из души твоей. Господь будет милосердным, потому что я попрошу его об этом. Небеса устанут от моих ежедневных молитв, я буду кричать настолько громко, насколько смогу, срывая голос, чтобы ангелы точно услышали меня. И они услышат. Обязательно услышат. И даже если тебе не будет уготован рай - тебе достанется хотя бы вечное спокойствие. -Бог одарит им нас всех, я в этом уверен. – Рука Старшины всё ещё лежит на моей спине. Он и Кришна будто вместе пытаются восстановить так мои силы. И мне… наверное хорошо. - И даже если нам не будет уготовано вечное спокойствие – в ад мы попадём тоже вместе. -Да сгорят и опадут небеса, если Экзекуция не попадёт в рай. -Что ты такое говоришь? Разве можно проклинать рай? -Небо вполне заслуживает этого, если посмеет сделать тебе больно. – Кришна подняла моё лицо и мягко улыбнулась. –Ты будешь в раю. Я сделаю всё для этого. Если требуется – собственноручно опалю свои крылья. Я всё ещё боюсь его, но тебя я люблю больше. Царь может попробовать убить тебя даже чужими руками, но тогда в Обители Государя будет ждать труп его жены. -Всегда поражаюсь, когда вижу у вас что-то человеческое. Вы одичали, грызётесь за власть и ресурсы, словно первобытные. Но у некоторых в сердце всё ещё живёт любовь. – Я знала, что он скажет это! Как бы выразился сам Старшина: «Поэтично». -Понимаете ли, командир, любовь слишком живуча. Пока жив хоть один человек на этой земле – жива и любовь. Не зря Бог наградил нас ею. Любовь всегда выходит через боль. Но Кришна никогда не смела обидеть меня, так же, как и я её. Она нежно гладит меня по голове, вытирает белоснежными рукавами мои грязные слёзы, смотрит на меня, как икона Богородицы. И я никогда не смела думать о том, что она не любит меня. Любит. Но эта любовь такая странная! Может она недостаточно близкая? Недостаточно сильная? «Невозможно любить слишком мало». И вот он снова в моей голове. И ведь хорошо звучит! Правдоподобно-то как! И кому же мне в таком случае верить? Ему? Себе? Маме? Кришне? Кому? Я чувствую, как осы покусывают мои жилы, но теперь, когда я рядом с ней… когда я рядом с ним… Я ощущаю себя сильнее. И уж не такие эти осы болючие. Неприятно, но кому они не мешают? Вот Старшину по любому они тоже мучают, они же пытаются съесть Кришну, а возможно те же осы точат и Аида. «Она бывает нервной и пугливой, но если понадобиться – в ней львиное сердце». Время летит быстро. Я встала с колен, отряхнулась и обняла Кришну. -Я буду с нетерпением ждать тебя на шабаше. Он будет непростым. -Прости меня, прости. Нужно уже идти. У нас с тобой всегда так мало времени! -Ах, почему ты не можешь оставаться со мной навечно! Я рада была увидеть и услышать тебя. С праздником. Ты большая молодец. Люблю тебя. – Она поцеловал меня в левую щеку, и я закраснелась. Поцелуй горит на коже, мне всегда неловко получать их. – Солдат, я молю вас, как обычно молю своего милосердного Бога, сберегите её. Сейчас Вы единственный, кто может мне с этим помочь. Я отплачу Вам всеми богатствами Нового Мира. Всё, что вам требуется. -Для того, чтобы защищать Экзекуцию мне не требуется богатство вашего мира, достаточно и одной Вашей просьбы. – Старшина вежливо поклонился. Я снова чувствую его улыбку. – Она и так немаловажный член моего задания. Должен Вам признаться, я тут не по совсем той же причине, что и остальные роты. Я помню для чего он у нас. Он должен разрушить рай, увезти всех ангелов подальше от их сердца, бросить все наши труда на погибель. Прежде всего, он решил разрушить мой покой, вмешиваясь в мысли, путая ценности, толкая к адской пропасти. Ему доставляет это немалое наслаждение, и он улыбается, улыбается, улыбается. -Мне нужно обеспечить вам безопасность, ведь этот город опасен. Если проще – вывести вас всех к чёртовой матери из этой дыры. Возможно, Вы уже успели подумать, что я благородный рыцарь, а потому поспешил Вас переубедить. А Кришна… Такая нежная и прекрасная. У нас больше не растут цветы, но вот она вполне заменяет их цветение своей красотой – истинная и самая чудесная роза! Она смотрит на Старшину и, кажется, тоже что-то в нём видит. Всего несколько слов, маленькое предложение, но важное. Я не знаю, что такого Кришна увидела в движениях и глазах командира роты, но тут же весело рассмеялась. -Я поняла Вас. Вы даже глазами очень красноречивы. Я верю, что Вы СУМЕЕТЕ её защитить. Да если Вы сам дьявол!... Впрочем, это и хорошо. Спасибо Вам за маленькую услугу, за своё обещание и за свою честность. Принято думать, что черти постоянно лгут, но Вам я верю. В Ваших действиях, конечно, есть и собственная корысть, но это всё явно не из зла. Как это – «не из зла»? А из чего же тогда? С каждым разом чувствую себя всё более глупой. Мне кажется, с появлением Старшины в моей жизни, я начала сильно путаться! Он каким-то дьявольским образом завязывает мои мысли, из-за чего я теряю связь с реальностью, теряю связь с нашим общим раем. И он очень подло и специально мешает мне. Знает, что я не смогу противостоять ему, ведь он мой друг. Старшина уже стоит у двери. Ждёт, когда мы, наконец, уйдём. -Кришна, ты ведь что-то поняла? – Прошептала я совсем тихо вместо прощания. – Про Старшину. Ты ведь поняла? Что? Ты знаешь, в последнее время я путаюсь. Очень сильно путаюсь. -Такое бывает, потом ты обязательно поймёшь и сама. Это самой надо. Просто верь ему. В его глазах ненависти, к тебе уж точно. Ты же знаешь, что я тебе не вру. -Конечно, не врёшь, моя царевна, у меня нет сомнений. Мне довериться ему? Глупый вопрос. Я и так доверяю ему. И Кришна видит это, без сомнений видит. Как такое может не видеть божья жена! Она ведь держит в своих руках мою добровольно отданную ей душу. Но мне всё равно страшно от своей порочности. -Ты ведь знаешь, что я отвечу. Прощай и, я надеюсь, до встречи. До встречи, да. Звучит так просто и обнадеживающе. Будто мы действительно можем встретиться позже. Но всё скоро измениться. То обещал нам сатана. Я в последний раз коснулась губами её прекрасного запястья и удалилась. Скрипнула прощально дверь комнатушки. Я нащупала руку Старшины и тут же себя одёрнула. Мне кажется, что я даже покраснела, очень уж отчётливо я чувствую жар у лица. Старшина тоже замялся. Нет в нём теперь ни беса, ни военного, которыми он так хотел напугать и меня и Кришну. Улетучились куда-то. А Царь всё так же сидит. Рядом с ним у меня от страха замирает сердце. Его длинные волосы, спадающие на плечи из-под капюшона, словно запутывают меня, заплетают, как волшебная паучья паутина. -Ну же, дитя моё, нельзя доводить себя до такого состояния. Выглядишь очень плохо. В последнее время замечаю, что ты даже как-то приболела. Береги себя, что же будем делать мы без нашего ценного князя. Я ведь переживаю, дитя моё, может вино сможет помочь тебе? Кровь в стеклянном бокале. Жар у лица спал, стало невыносимо холодно. -Спасибо, Государь… Мне совсем не хочется… - Голос у меня глухой, будто и не мой совсем. -Надо же! Ты и от вина отказываешься? Очень непохоже на тебя, дитя моё. Тебе сегодня очень худо. Отдохни дома. Помолись. Выпей вина. Мой добрый совет – поборись с лукавым в душе своей. Я вижу, как он терзает тебя. Ты так побледнела, осунулась. Я не могу допустить твоей смерти от простой сердечной болезни. Как же город без тебя? Сколько невинных людей погибнет без твоей сильной руки рядом! Катапульта, о, бедный мальчик! Он умрёт вместе с тобой! Разве ты можешь допустить этого? Разве готова ты всех понести на дно с собой? Разве оставишь народ на своей территории? Мне будет непросто найти тебе замену. Царь скорбно покачал головой, а меня пробила дрожь. Я знаю, что он знает. Это же знает и Старшина. Все видят меня насквозь. Видят мои пороки. Они светятся, точно светятся! Их заметит даже слепой! Неужели я настолько грязная? Неужели на моей голове и вправду выросли рога? Неужели мои кроссовки действительно превратились в копытца? Царю в целом слова не нужны, чтобы что-то знать. От того и гораздо страшнее. Меня всегда пугало всеведение Государя. Скрывать что-то от Господа неправильно, но даже если очень хотелось – попытка всегда оказывалась неудачной. Потому-то Голиаф и не скрывается. Это бесполезно. Не так ли бесполезно это, как и его попытки… свергнуть Бога? Даже звучит смешно. Очень самонадеянно. Царь посмеётся над ним и с лёгкой руки вгонит пару пуль в голову. Они-то и выгонят все порочные мысли. Уже навсегда. -Спасибо, что пустили. Чудесное здание посреди ядерных развалин! – Старшина, снова ядовито улыбаясь, закрыл лицо респиратором. – Самое оно для божественной особы. Я не помню, как мы вышли из Обители. Всё что я могу воспроизвести в своей голове уже на улице – тёплая перчатка Старшины, держащая моя руку, еле слышимое ворчание и проплывающие нечёткие залы. Мне нехорошо. И Кришна ничего не говорит мне. Я совсем глупая, да? Почему же тогда я ничего не понимаю? И я чувствую себя неправильно. Совсем не так, как должна. И всё это так греховно, безумно порочно. Все мои мысли, все мои действия, все мои невпопад брошенные слова. Христос не поддался греху. Почему же то сделала я? Потому что я Иуда? Скоро я подожгу себя сама. Подожгу и Старшину вместе с собой, подожгу дом Неверных и свою собственную квартиру – всё, что напоминает о моём грехе. Это невыносимо. Всю жизнь ты учился быть ангелом и тут в один момент вместо нимба обнаруживаешь на своей голове рога. Ты ободрал собственные крылья, оставив от них лишь голую кожу с пухом. Они уже не смогут поднять тебя в воздух и теперь ты должен мучиться от невозможности летать так же высоко, как до этого. И ты заслуживаешь этого. Ты сам ободрал свои крылья, ты сам дал негласное согласие на то, чтобы черти украли твой нимб. -Все мамины труды прошли зря. Я действительно заслуживаю смерти. -Она говорила тебе, что заслуживаешь? -Конечно говорила. Я ей верю. А может меня ждёт что-то и хуже смерти. Я ведь делаю не так абсолютно всё! Все неправильные решения, которые я могла принять за эту неделю, я уже приняла. И теперь лишь ожидаю адского пламени, а может, добровольно устрою его себе сама. -Так радикально? – Старшина сжал мою руку сильнее. -А как иначе? Тебе хорошо. Ты гарантированно попадёшь в Геенну - это твой дом. А у меня был шанс. Был шанс с самого рождения, ведь я родилась в правильной, верующей семье. У меня был шанс на рай. Теперь его нет. Я сама виновата в этом. Я позволила тебе влиять на мои мысли и решения. Но даже не ты в этом виноват. Я сама ощипала свои крылья и разрешила украсть тебе свой нимб. -Ангелы могут быть бескрылы. Зачем он говорит мне это? Зачем держит мою руку? Чтобы выкачать всю кровь? Ну, так выкачивай! Бери все мои вены, мои лёгкие и мои кости! Забирай всё что понадобиться! Только отдай мне мою душу… Пожалуйста. Я не знаю, зачем тебе моя душа. Почему именно моя? Не потому ли, что я просто оказалась не в том месте не в то время? Ответь мне, что я сделала не так? Я исправлюсь, если того потребует Бог или демон. Я сделаю всё, что в моих силах. Просто позволь мне всё наладить. Ты и так поиздевался надо мной. Смогу ли я когда-нибудь оправиться от своего греха? Оправится от своих уже многочисленных грехов? Смогу ли я?... -Ты всё ещё плачешь. – Старшина сказал это холодно, не смотря на меня, но мне кажется, что хотел он это сказать несколько иначе. Что же ему нужно от меня? Слёзы стекают по респиратору. Я злюсь. На себя злюсь, потому что не могу не плакать. Я не знаю от чего, но сердце до того изнывает! Ему будто необходимы эти слёзы. А я агрессивно тру целый глаз. Тру и надеюсь, что, наконец, смогу избавиться от этих слёз! -Не обращай внимание. Сейчас это пройдёт. Старшина кивнул головой. Какой-то уж больно он молчаливый, раньше болтал постоянно… Я к этому даже успела привыкнуть. А тут молчит. Он видимо подумал так же, а потому всё-таки заговорил. -Кришна и правда оказалась хорошей девушкой, вон как о тебе заботится. И если бы ты не сказала мне раньше, что любишь её лишь сердцем, а не телом – я бы никогда не поверил. Кришна готова хвататься за любого, кто мог бы защитить тебя от этого опасного мира, потому что сама она заперта стенами и своим же страхом перед мужем. После встречи с ней я уже никогда не поверю, что ваш Царь – хороший человек. Эти синяки, этот неподдельный ужас в глазах. Кришна боится даже тени своего мужа. Неужели хороший человек может настолько запугать собственную жену? Не думаю. Она любит тебя больше, чем любит его. Зачем ему всё это? Что он получит взамен, кроме моей души? Адскую премию? Всегда есть причина. Всегда есть скрытый мотив. -Она всегда переживала за меня. Кришна говорит, что я всегда была очень… верной. До потери крови верной. Говорила, что стоит дать себе отдохнуть от вечных помыканий. Но я совсем не понимаю, что может быть в этом плохого. Что она имеет ввиду… -То, что нужно думать своей головой. -Ты уверен, что я не думаю? -Тебе может казаться, что думаешь, но вот только мысли это не твои. Что ты будешь делать, если Царь попросит тебя убить себя? -Буду рада. Того просит от меня Бог. Это ли не высшее счастье? Умереть по просьбе Государя – благость. -Ага… - Старшина протянул это лукаво, словно непременно хочет сказать какую-нибудь гадость. – Но ведь самоубийство – это грех. Или я не прав? -Это грех, когда это твоё эгоистическое желание. А тут того требует Бог. Значит, в этом нет эгоизма и нет греха. -Складно стелешь, Царь научил? Неплохо он понятия подменяет, мне б так. А ему всё смешно. Пока я убиваюсь от своих собственных мыслей – ему смешно! Мне кажется, я уже ненавижу его. Да, в самом деле, ненавижу. Ненавижу, пока не смотрю на него. Но как только взгляну… Дьявол меняется в моих глазах. 0н даже слишком влияет на мой разум. На мой разум влияет тот, кто не должен влиять! Это позволено моей матери, позволено Царю и жене его, но никак не сатане-Старшине! Но я уже ничего с этим не сделаю. Подъезд изменился. В нём будто больше крови. Совсем свежая. -Старшина, тебе не кажется, что всё было немного не так, когда мы уходили? – Мой голос неприятно дрожит. Я сняла респиратор и чуть не задохнулась. Свежее мясо. А на пятом этаже… Я осела на каменный пол уже не в силах заплакать. Кудрявый пёс Дюма, Петля – светлая собачонка с двумя хвостами, уже седоватый Нонсенс с ожогами на шерстке от сигарет и черно-белый Кречет. И все они мертвы. Каждая собака не дышала уже более двух часов, а учитывая трупные пятна Петли – и того больше. У каждой след от пули в груди. И все они кучкой лежат у двери моей квартиры. Они мертвы. Точно мертвы, никак иначе. Все они сопровождали меня не один год. А теперь мертвы. Кому же они так не угодили? За что убили бедных собак? И меня могут убить так же? Как собаку? Застрелить. Без всякой причины. -Ты как? – На голову опустилась рука Старшины, уже без перчатки. Аккуратно, почти боязливо, почесала мой затылок. -За что?... Они ведь… Не виноваты. Они просто животные. Они не делали ничего плохого. Они… были моими друзьями. Взгляд зацепился за окровавленную бумажку, лежащую на бездыханном теле Дюмы. Я бессильно дошла до неё, развернула. Мои руки начали трястись ещё больше, но теперь больше от злости, а не от горя. Каждое слово кажется мне мерзким, невыносимо противным. Особенно имя того, кто это написал. «Как ещё мне привлечь твоё внимание? Что ещё сделать? Эти псины мне знатно надоели. Присылаю тебе брачный подарок, надеюсь, тебе он понравится. Когда ты станешь моей женой, женой Нового Царя – собаки тебе не понадобятся. Больше они не будут мозолить мне глаза, больше не придут, скуля и выпрашивая у тебя еды. Тебе не придётся с ними делиться, думай о хорошем. Разве так необходимы тебе эти вредные и бешенные звери? Съешь их. Так пользы от них будет гораздо больше. Один из псин разодрал мне правую штанину, тот черно-белый. Вспомнив ему это, я позаботился сперва о том, чтобы ему уж точно было больно – я сломал ему задние лапы. В мёртвом состоянии не думаю, что они ему понадобятся, ведь трупы не ходят. Понятия не имею, как ты их называешь, иначе выжиг бы их клички прямо на шкурах. А что? Получился бы неплохой коврик. На твоём месте я сказал бы мне спасибо. Голиаф». -Это он! – Я завизжала на весь подъезд, чуть не оглохнув от эха. Бью кулаками о каменный пол. А что мне ещё остаётся? Простите меня. Вы не сделали ничего плохого. Вы просто собаки. Вы просто животные – божьи творения. Из-за меня теперь вы мертвы. Простите меня. Простите меня. Я отчаянно обняла бездыханные трупики, рыдая в шерсть. Это не поможет им, но может их души увидят, как сильно я их любила. Я не знаю, что я сделаю с Голиафом. Я не знаю… Мне ведь нельзя. Мне ведь совершенно нельзя убивать его, делать ему больно. Почему же ему можно? ПОЧЕМУ ЕМУ МОЖНО!? -Старшина. Ты можешь кое-что пообещать мне? Я могу попросить тебя? -Ты хочешь его смерти? Я хочу его смерти. Настолько ли я обезумела, чтобы умолять сатану о чем-то? Возможно. Вполне возможно. Но кто ещё поможет мне кроме него? Поможет ли мне Бог?... Я подняла голову. Одна только мысль. Одна только оса жужжит в моей голове фальшивой нотой. Пугающая, пугающая, пугающая мысль. Бог не поможет мне. Потому что Бог и на его стороне тоже. Не станет же Господь выбирать между детьми своими, в самом деле… А потому… -Ты ведь дьявол? Правда дьявол? Ты мне поможешь? Пожалуйста. Мне необходимо… Мне необходима его смерть. Он не должен дышать. Он не должен дышать, потому что они не дышат. Как посмел он решать за Господа, кто имеет право жить, а кто нет? Люди могут убивать людей, потому что они люди и потому что равны поэтому, но собаки лишь животные, созданные для человека Господом. Голиаф возомнил из себя слишком многое. -А Царь? -Бог не поможет мне. Бог не поможет мне. Бог не поможет мне. Бог не поможет мне. Бог не поможет мне. Только ты поможешь мне. Только ты, сатана, способен помочь мне. -Клянусь кровью своей. – Старшина улыбается, но я понимаю, что он предельно серьёзен. – Гореть в аду ему, коль посмел он перечить законам божьим. Хотя плевал я на божьи законы.Гореть в аду ему, коль посмел он… обидеть тебя. Я сделаю всё, чтобы на этом свете его больше не было. Сделаю это ради тебя, ведь до собак дела мне нет. Но они точно не заслуживали такого, а вот Голиаф вполне. -Сломай ему ноги. Прострели ему сердце. Сделай это, потому что я не смогу это сделать. Я нежно убрала собак со входа. Бедные… Нужно будет достойно их похоронить. Спите спокойно, отправляйтесь в рай, передайте Богу, что я невиновна. Голиаф больше не тронет вас, простите, что допустила это. Он поплатится. Обязательно поплатится. Несомненно поплатится. Старшина военный. Столичный военный. Бог не имеет власти над ним. Старшина бес. Адский бес. Бог даже в этом случае не имеет власти над ним. И я не могу убить Голиафа, а вот он. Он может. На самом деле, просить об убийстве тоже нельзя. Это грех. Большой грех. Сколько грехов уже я совершила? -Ты ведь никому не скажешь про то, что я попросила тебя? – Я подняла на Старшину заплаканные глаза. Командир роты расплывается, как и весь подъезд. - О том, что я молилась, чтобы Голиаф умер? Мне ведь нельзя. -Никто об этом не узнает. Клянусь своей бритой головой. Об этом узнают только тогда, когда ты сама захочешь рассказать о причине его смерти. А ты думаешь, я захочу это рассказывать? Это прямое нарушение закона. Господи, неужели теперь я и законы нарушаю? Ведь… как же так? Получается, я действительно иду против Царя? Как бес сказал? А не он ли в этом и виноват? Даже если виноват. Голиаф давно должен умереть. Ещё раньше, чем должна была умереть я. И он очень зря бродит по этой земле, зря надеется на рай. Хоть я попаду в преисподнюю, но пусть Голиаф будет уверен – я унесу его с собой. -Товарищ Старшина, разрешите доложить! В квартире как кривой штык стоит Агнец. Дома пахнет тревогой, злобой и немного трупами собак. Даже сквозь насморк я ощущаю запах сладковато-мерзкого страха смерти. -Разрешаю. Что стряслось? -Трупа у входа, командир. Мы убрать не решились – приказа дано не было. -Да я понял уже. Видели откуда собачьи туши? Не сами же они на пятый этаж пришли и сдохли. -Мы услышали шум за дверьми – маты, звали кого-то. Потом в квартиру начали долбиться. Какой-то безумный. Глаза дикие, волосы взъерошенные, лицо в крови. -И под глазом, наверное, синяк, да? – Со слабостью спросила я, точно уже зная ответ. -Да! Ван поговорил с ним и тот ушел. Хоть что-то Ван сделал хорошее. Я даже почти ему благодарна. В моей комнате всё ещё шумят старые кассеты. Музыка такая громкая… Я раздраженно выключила проигрыватель и покосилась на радио. Царь всегда настоятельно просил нас следить за ситуацией в городе. Радио тоже находится в его власти. По несколько раз на дню читаются молитвы, вещаются новости и оповещаются церковные праздники. Как князь я постоянно слушала монотонный голос ведущего, даже если не было большого желания. Я знала о событиях; знала о том, где сейчас именно находится вода; знала о том, какие места посетили пираты и Неверные. Но теперь… Почему бы не подумать и о себе? Не слушать это бормотание. Почему бы просто не лечь спать? Без радио, без музыки, без чужой болтовни. На город наступает ночь. Придавливает тяжёлым острым каблуком, накрывает и душит подолом своего платья. В беззвёздном космосе совсем нечем дышать, я хорошо это помню. И ночь – опасное время. Ночь скорбно воет собаками, гремит выстрелами и кричит невинными людьми. Меня всегда пугала ночь. Потому что ты не видишь дальше собственного носа, ты беззащитен. И даже князем я не суюсь в объятия ночи – опасные крысиные игрища. Я с головой накрылась оранжевым дырявым пледом. Громко скрипнула дверь комнаты, а я в ответ лишь печально заскулила. Опять он, да? -Старшина на ужин зовёт. Кажется, не он. Панаев? Тот, который спит на кухне. Да… -Я не голодна. А желудок-то урчит. И в здравом уме и пьяной памяти я не стала бы отказываться от еды. Просто дьявола видеть не хочу. Ни его, ни его свиту. Поесть я была бы и не против, но есть с ними… Нет уж! И так мне жизнь испортили. Я веду себя совсем как мать, и эта мысль почему-то страшно меня пугает. «…Не буду жрать! Сдохну тут в муках, а ты и рад! Доведёшь меня! Ты будешь виноват в моей смерти! Так и скажи на суде!» - Она часто кричала так отцу во время их ссор, чем сильно его обижала. Но он любил её. Прощал. Всегда прощал. И я чувствую, что мне хочется закричать что-то подобное. Но некому. Я бы не хотела любить. Тогда непременно придётся делать кому-то больно только потому, что любишь. Боль необходима для любви. Вот папа никогда не делал больно. Ни мне, ни маме. Мама говорила, что это из-за того, что он любит нас недостаточно, но лучше уж так, чем боль, наверное. И когда я полюблю – я убью любимого, сожру его, попытаюсь слиться воедино. Как же хорошо, что я ещё не любила. Кришну люблю, но ведь это и любовь другая. Человек – такое странное существо! А всё потому, что давно, очень давно съел плод познания. Для чего же он это сделал? Для чего ослушался Бога? Ах, как было бы хорошо! Вечный рай. Мы бы не утратили его. Нам бы не пришлось строить его на Земле. «Если человек съел плод познания, то он может его и выплюнуть, правильно?». -Тогда я принесу тебе ужин сюда. Это ему Старшина так сказал. Чтобы ещё и Панаев меня достал. Но пусть делает что хочет. Панаев скрылся, а вместо него в моей комнате зашуршал уже другой солдат. По ощущениям молоденький, пахнущий ядрёным сигаретным дымом. -Ужин. – Пискнул Курганник, погремев тарелкой. Не вылезая из-под пледа, я даже улыбнулась. Он напоминает мне моего Катапульту, но более взрослого, само собой. Жаль, что Курганник попал сюда. Не для столичных безбожных детей это место. -Оставь на столе. -Всё в порядке? Может Вам… тебе плохо? Мне сообщить Старшине? Или Шуре? Он медик, он поможет если надо. – По звуку Курганник неловко почесался. От такого количества я даже чихнула. -Не нужно. Я устала просто. Так Старшине и передай. Пусть он не приходит ко мне. Что же ещё он сделает со мной, если придёт? Даже Крысиного Короля может поймать правильный крысолов. И ему совсем всё равно на мой статус! Ему всё равно, что я князь; всё равно, что я Ведьма. Ему плевать. Он даже так общается со мной как… с человеком. Ни как с посланником сына божьего, ни как с праведником, ни как с ангелом. Человек, конечно, не способен полноценно стать ангелом, но Царь обещал нам это, Царь обещал нам крылья. Старшина игнорирует эти крылья и потому под сатанинским влиянием или сама я ободрала их. Не бывает бескрылых ангелов, чтобы не говорил Старшина, а потому я вовсе не ангел. Курганник скрипнул дверью. Ушел. Наконец все ушли. Освободившись из-под оранжевого пледа, я чуть не подскочила до потолка. Курганник таки не ушёл. -Если Вы… ты помирать вздумала, то я передам это командиру. Ты ему нужна ещё. Для нашего общего дела. Знал бы ты, что не нужна я ему на самом деле. А ежели и нужна, то не для вашего дела, а чтобы надо мной поиздеваться. Чтобы душу мою сожрать, как это делают самые порядочные демоны. Именно этим Старшина и питается, а вовсе не перловкой и супами, что готовит Авиатор. -Какая ему разница? Какая тебе разница? Оставь тарелку и иди ужинать. -Так вот почему Вам… тебе мёртвых шавок подарили. Ты и сама как собака. От таких слов я чуть не задохнулась. Вспыхнула одна единственная мысль: «Да как он посмел!?». Но он посмел. Только потому, что я ему никто, как и Старшине. Но я привыкла, что меня хотя бы уважают. Наконец, Курганник скрылся из моей комнаты, оставив после себя запах сигарет, воняющих будто солёными огурцами, Антимония курит похожие. Я угрюмо хлебаю безвкусные щи, которые скорее напоминают постный луковый суп, нежели щи. В целом, наверное, и хорошо, что безвкусно. Вряд ли в раю много вкусной пищи. В том смысле, что она и не нужна будет в раю. Чревоугодие – удел бесов, а вкусная пища – удел чревоугодия. Суп не должен быть вкусным, ему достаточно быть питательным. Вкусную еду придумал искуситель, чтобы грешные люди до отвала набивали свои брюхи, не ведая, что это вообще-то грех. И как всё-таки хорошо, что после взрыва подобных искушений в разы меньше! Нет более ни сладких фруктов, ни шоколадных конфет, ни другой дряни… Хлебая суп после недолгой молитвы и воображая фрукты и конфеты, я прекрасно слышу как жадно урчит мой желудок. И как всё-таки хорошо, что после взрыва подобных искушений в разы меньше! Доев, я с грустью вынула из кармана кусочек сахара, который мне отдала тётя Сара. И только когда я вгрызлась в него, я почувствовала себя поистине спокойной. Желудок перестал ворчать, и осы после сладкого почти замолчали. Вдобавок глотнула вина, и в голове настал тотальный штиль. Хорошо, однако. Завтра Старшина снова придумает какую-нибудь дрянь, а мне придётся тащиться с ним, потому что, видите ли, назвалась его другом. Спряталась в пледе и… Голиаф стоит передо мной, держа нож на вытянутой руке. Сальные волосы спадают на зелёные мерзкие глаза. Хоть так он кажется выше меня, ведь я,скуля отползаю от него. Голиафа теперь я действительно боюсь. Он стоит с дикими зрачками, в которых бродят бесы. Глаза его не спокойные леса, а скорее токсичное море, куда вылили весь яд душ человеческих. По лицу проходится холодный металл. Больно. Жжет. Я с визгом пытаюсь остановить кровь, проклиная его, как и тогда. Именно поэтому я боюсь ночи. Вышла из дома с двумя глазами, а вернулась уже только с одним. И если бы не Кришна! Я бы и вовсе домой не вернулась. Голиаф и его подчиненные очень хорошо понимают, что делают. После ножевого в меня полетел камень. Потом ещё один. И ещё. И ещё. И ещё. Они градом падают на мою согнутую спину. -Ты все эти камни ещё проглотишь!!! – Я кричу не своим голосом, пытаясь схватить Голиафа за штанину и потянуть на землю. Но от боли я совсем обессилела. – Сдохнешь! Лично убью!