Библиотека мини истории

Мысль о том, что в этих пыльных томах может скрываться ответ, не давала Джону покоя. «А что, если получится? Может, я смогу узнать что-то ещё? Что-то, что ускользало от всех?» Ободрённый этой мыслью, он потянулся, разминая затекшую спину, и снова углубился в лабиринт библиотечных стеллажей. Он целенаправленно вернулся в тот дальний, запылённый угол, где нашёл первую книгу. Воздух здесь пах старостью, пергаментом и тайнами. Прошло ещё неизвестно сколько времени — в библиотеках междумирья оно текло иначе. И вот его взгляд упал на ещё один том. Книга выглядела даже более древней и дряхлой, её переплёт был потёрт до неузнаваемости, а страницы пожелтели от веков. Джон осторожно взял её в руки и прочёл название на забытом языке, который давно стёрся с лица миров. К счастью, дар Начала — знание всех языков — всё ещё работал. Это был огромный плюс в его поисках. «Судьи богов: слабости и пристрастия Ромаэля», — гласила вытисненная на коже надпись. Прочитав название, Джон сначала лишь фыркнул, а затем рассмеялся — коротко, беззвучно, скорее от нервного напряжения, чем от веселья. — Неужели это знак? — пробормотал он себе под нос, ощущая, как в груди загорается крохотная искра надежды. Может, на этот раз он действительно что-то узнает? Не теряя ни секунды, Джон с головой погрузился в чтение, устроившись прямо на холодном каменном полу, под слабым светом парящих библиотечных сфер. «Судья. Или Судья богов. Сын Начала. Помощник Владыки Времени. Имён у этого существа много, но чаще всего в хрониках встречается — Ромаэль. Занимает третью ступень в Божественной Иерархии.» — И что это мне даёт? — пробормотал Джон с досадой, уже готовый отложить книгу как бесполезную. Но что-то заставило его продолжить. Он с рычанием листал страницы, пока его взгляд не зацепился за следующий абзац, написанный более неровным, будто торопливым почерком. «Сила его — в Слове. Он — непревзойдённый мастер манипуляций и риторики. Сам его взгляд невыносим для любого создания, ибо видит не лицо, а душу, прошлое и возможные судьбы. Дабы даже боги не лишались рассудка от этого зрелища, он носит плотную повязку, скрывающую всевидящие очи. Его глаза видят всё: течение времени, нити судьбы, печать смерти, бесчисленные вариации одной личности... Но сила всегда рождает слабость. У Ромаэля эта слабость проявилась в... крови. После того как он вкусил кровь самой Начала, в нём пробудилась жажда. Не власти, не контроля — его единственной страстью стал изысканный вкус божественной крови. Он заключает сделки, и платой за его милость или отсрочку приговора часто становится именно она. И есть ещё нечто странное. Вопреки природе высших существ, Судья... испытывает эмоции. Не такие, как смертные, и не такие, как бесстрастные Смотрящий или Начало. Но они есть. Ходят слухи, что как помощник Хранителя Времени, он иногда получал право сопровождать души особо значимых усопших — тех, кто повлиял на саму ткань мультивселенной или на ход времени. Никто не знает точно, как проходят эти проводы, но те немногие, кто говорил об этом, шептали, что в его голосе в такие моменты слышны отголоски чего-то, похожего на печаль... или понимание.» Джон замер, перечитывая последний абзац снова и снова. Эмоции. Слабость. Жажда крови как валюта. Это было не просто мифологическое описание — это была информация. Практическая, осязаемая. В его усталом мозгу начали складываться обрывки планов, опасных и почти безумных. Он закрыл книгу, и в тишине библиотеки его оранжевые глаза за очками горели новым, решительным огнём. — Хорошо, Ромаэль, — тихо сказал он пустому залу. — Значит, ты не просто бездушный арбитр. У тебя есть свои желания. А если есть желание... значит, есть и крючок, за который можно зацепиться. Он встал, отряхнул пыль с одежды и посмотрел на книгу в своих руках. Теперь у него было направление. Следующий шаг был ясен — найти способ привлечь внимание Судьи. И предложить ему сделку. Цена будет немыслимой. Но ради Ло... ради того, чтобы исправить свою величайшую ошибку... Джон был готов заплатить даже самой своей сущностью. ______ ??? А где-то в глубинах междумирья, за всеми слоями реальности, будто в ответ на эту мысль, крылатый юноша с повязкой на глазах чуть улыбнулся, ощутив лёгкую вибрацию новой, зарождающейся возможности. _________ Мысль, оформившаяся в его сознании в чёткий, отчаянный план, требовала немедленных действий. Медлить было нельзя. Джон резко захлопнул древний фолиант, и в тихой библиотеке звук отдался глухим эхом, будто похоронным звоном по его прежним сомнениям. Он уже не просто искал — он знал, что делать. Собрав волю в кулак, он сосредоточился на знакомом ему месте — на лаборатории, своем временном убежище, где его уже, наверное, ждали с вопросами и упрёками. Пространство вокруг него дрогнуло, зазвучало тонким, высоким звоном. В следующее мгновение тело Джона рассыпалось мириадами золотистых искр, похожих на пыль, взметённую в луче света. Он материализовался прямо в центре главного зала лаборатории. Воздух здесь был другим — пахло озоном, статикой недавно использованных порталов и горьковатым запахом перегоревшего кофе. Здесь уже находились другие: пернатый, леди Окетра, Райя — та самая «банда спасателей», чьи взгляды, полные нетерпения, разочарования и скрытой жалости, он так ненавидел. Но сейчас ему было не до них. Их тихий ропот, обращённый в его сторону, пролетел мимо ушей, как отдалённый шум прибоя. Джон прошёл мимо них, не замедляя шага, с лицом, застывшим в каменной решимости. Он двигался к своему рабочему столу, заваленному чертежами, обломками артефактов и пустыми чашками. Его оранжевый взгляд, обычно скрытый за стёклами очков, теперь горел изнутри таким ярким, почти физическим светом, что даже вечно язвительный пернатый на мгновение замолчал, поражённый. Джон грубо сгрёб рукой со стола всё лишнее. Книги и приборы с грохотом полетели на пол. Он схватил чистый лист плотной, почти пергаментной бумаги и острый, серебристый гравёрный стилус, заряженный магией для письма. И начал строчить. Не писать — именно строчить, выцарапывая линии и символы с такой силой и скоростью, что кончик стилуса шипел, оставляя на бумаге не просто чернила, а лёгкий дымок и мерцающий след. Он чертил схемы, которые были больше похожи на магические круги призыва. Рисовал символы, часть которых он только что увидел в древней книге, а часть рождалась прямо сейчас в кипящем котле его разума — символы Времени, Судьбы, Договора. Рядом он набрасывал тезисы, ключевые фразы, вырванные из контекста той самой главы: «Жажда изысканного вкуса», «Слово как сила», «Эмоция как слабость», «Сопровождение душ». Со стороны это выглядело как тихое безумие. Но для Джона это был единственный якорь в реальности, единственный способ не дать своему опасному плану рассыпаться, пока он не обрёл форму на бумаге. Он строил мост. Мост к существу, которое судит богов. И на кону была не его жизнь — нечто гораздо большее. На кону был Ло. И своё искупление. А в углу зала Райя, наблюдая за его исступлённой работой, тихо обхватила себя руками, словно от внезапного холода. Она видела такую сосредоточенность на его лице лишь однажды — перед самым их роковым прыжком в временную пустоту Архея. И это предчувствие леденило душу. _______ Джодах, Окетра и Райя смотрели на него, заворожённые и настороженные. Они видели Джона уставшим, отчаявшимся, даже злым — но так сосредоточенно-исступлённого, с глазами, пылающими холодным огнем одержимости, — впервые. Схватив свои наброски, Джон резко встал, и тело его снова рассыпалось золотыми искрами. Через несколько минут он материализовался с очередным древним фолиантом в руках, лихорадочно пробегая глазами по страницам, стоя прямо на месте. Так повторялось несколько раз: исчезновение, появление, погружение в новый текст. Он собирал пазл, и каждый фрагмент знания приближал его к краю. Когда они попытались заговорить, осторожно приблизившись, Джон лишь резко развернулся, и его взгляд, полный предупреждения, заставил их отступить. Он не слушал. Вместо этого он принялся очищать центральную часть лабораторного зала, сметая оборудование махом руки. Достав из кармана пространства кусок мела, насыщенного резонирующей магией, он начал чертить на полу массивный круг. Линии ложились ровно и уверенно. Когда основной контур был готов, Джодах не выдержал. Его голос, обычно полный снисходительности, теперь звучал с тревогой: —Джон, это как понимать? Что ты хочешь призвать? Кого? — Не мешай, пернатый, — отрезал Джон, даже не поднимая головы. — Я, в отличие от некоторых, делом занимаюсь. Игнорируя их, он продолжил работу внутри круга. Стилус в его руке выводил уже не просто линии, а сложные, плавные руны — язык самой реальности. Рисунок обретал форму. Сначала появились весы — на вид классические, символ равновесия и суда. Но их чаши были пусты не просто так: они ждали не груза, а последствий. Рядом с весами, как всевидящее око геометрической точности, возник символ глаза — не моргающего, лишённого ресниц, чистого наблюдения. — Джодах, сделай что-нибудь! — прошептала Окетра, видя, как ритуал близится к завершению. В её голосе звучал уже не упрёк, а страх. Джон дёрнулся, словно от удара током. Он поднял голову, и его взгляд, метнувшийся в их сторону, был полон чистой, неконтролируемой злобы. —Только попробуйте помешать... ВЫЙДИТЕ ВСЕ ОТСЮДА! Со словами он вскочил на ноги и взмахнул рукой. В воздухе вспыхнули не золотые, а ядовито-зелёные искры постотной магии. Волна грубой, принудительной телепортации накрыла троицу. Они не успели вскрикнуть — просто исчезли, выдворенные за пределы лаборатории. Тишина, наступившая после, была гнетущей. Джон тяжело дышал, затем снова подошёл к кругу, тщательно проверив каждую линию. Убедившись в идеальности рисунка, он подошёл к алтарному столику, взял ритуальный нож с лезвием из обсидиана и… поморщился. — Ненавижу такие ритуалы с кровью, — пробормотал он себе под нос с досадой. — У меня ведь шрам будет… К чёрту. Ло дороже. Он твёрдо поднёс лезвие к ладони и сделал глубокий, решительный надрез. Алая кровь хлынула струйкой. Он подставил заранее приготовленный бокал из тёмного хрусталя и терпеливо ждал, пока не наполнится половина. Лишь тогда взмахнул другой рукой, окутанной золотым сиянием. Плоть на ладони сомкнулась, затянулась, оставив лишь тонкий, розовый шрам на бледной коже — печать готовности к жертве. С бокалом в руке он вернулся к кругу. Осторожно поставил его в самый центр, на точку пересечения всех рун, где лежал нарисованный глаз. Отступил на положенную дистанцию. И начал говорить. Не кричать, а произносить нараспев, тихим, но пронзительным шёпотом, который, казалось, вибрировал в самом пространстве зала: «Чей слух пронзает тишину между мирами… Чей взгляд различает истину под личиной лжи… Кто взвешивает не тела, но деяния и последствия… Кто вкусил из Источника Всего, и жажда твоя с тех пор неутолима…» После произнесения слов Джон замер, затаив дыхание. Всё его существо было натянуто как струна. Он ждал. Тишина. Она висела в лаборатории тяжёлым, густым пологом, нарушаемым лишь тиканьем какого-то далёкого механизма и его собственным нарастающим сердцебиением. Ничего не происходило. Круг молчал. Руны не светились. Кровь в бокале оставалась просто кровью. Отчаяние, холодное и тошнотворное, начало подползать к горлу. —Неужели не работает?.. — пробормитал он сквозь зубы, и голос его сорвался. — Чёрт! ЧЁРТОВ! Гнев, замешанный на бессилии, ударил в виски. Он грубо вытер ладонь о штанину, уже готовый размахнуться и смахнуть весь этот идиотский рисунок с пола, броситься за новыми книгами, за новыми безумными попытками... И в этот миг его взгляд упал на бокал в центре круга. Он был пуст. Алая влага, наполнявшая его минуту назад, исчезла бесследно. Хрусталь сверкал чистотой, будто его только что вымыли. Джон застыл, ледяная волна пробежала по спине. Он не слышал шагов, не чувствовал сдвига в воздухе. Но он уже не был один. — Какая… вкусная у тебя кровь, — раздался голос. Он был молодой, светлый, почти мелодичный, но в нём звенела какая-то неестественная, хищная сладость. Он звучал не из одной точки — он вибрировал всюду, исходя как будто из самого пространства. — Лучше, чем у Междумирца. Слаще! Меня радует… вкус как у Матери. Джон медленно, с трудом повернул голову. На краю ритуального круга, попирая ботинком одну из тщательно выведенных рун, стоял Он. Юноша с каштановыми кудрями, в чёрной мантии и белых одеждах. Белые крылья были слегка сложены за спиной, нимб сиял тусклым, приглушённым светом. А над лбом, из густых волос, высились острые голубые рога. Плотная шёлковая повязка скрывала глаза, но Джон почувствовал на себе тяжесть взгляда — всевидящего, пронизывающего насквозь, оценивающего не тело, а саму душу, её изъяны и долги. Ромаэль слегка причмокнул губами, будто пробуя послевкусие. —Ох… надеюсь, ты призвал меня не из пустой прихоти, — его голос внезапно стал холоднее. — У тебя… интересно. Я не могу увидеть твоё будущее так же чётко, как у Ло или того… другого Междумирца. Затуманено, многовариантно… Особенные вы все, Лололошки. Сплошная головная боль для того, кто пытается вести учёт. Он сделал лёгкий, грациозный шаг вперёд, внутрь круга, совершенно игнорируя его защитные границы. Они для него явно ничего не значили. —Ну так что? — Судья склонил голову набок, и на его губах играла лёгкая, безумная улыбка. — Ты пролил драгоценную, редчайшую кровь, изгнал своих… сторожей. Ты ищешь аудиенции у Судьи. Говори. Я слушаю. И решаю, стоит ли этот разговор ещё одной капли. _______ Джон не стал терять ни секунды на церемонии. Он выпрямился во весь рост и сделал шаг навстречу Ромаэлю, сократив дистанцию между ними до минимума. Его голос прозвучал чётко, без тени сомнения или страха, лишь с ледяной решимостью: —Призвал не из прихоти. Я призвал, чтобы узнать, где Ло. По твоим словам я понимаю, ты знаешь, где он. Ромаэль, услышав это, слегка вздрогнул — не от страха, а от предвкушения. Уголки его губ под повязкой дрогнули. —Как интересно... Интересно. Призывает меня существо, занимающее третье место во всей мультивселенной... ради своего оригинала? Джон, я думал, ты жаждешь знаний. Бесполезных знаний о том, как вернуть утраченное. Как банально. — Это не тебе решать! — голос Джона дрогнул от нахлынувшей ярости, но он сдержал её, лишь сжимая кулаки. — Мне нужно узнать, где Лололошка! — Ради чего? — вопрос Ромаэля прозвучал мягко, почти по-детски любопытно, но в нём была стальная острота лезвия. — Потому что его ждут! Потому что он всем нужен! Потому что... — Я спрашивал про тебя, — перебил его Судья, и его голос внезапно потерял всю игривость. — Другие его друзья искали бы сами. Не ты. Ты мог бы просто... вернуться в свою реальность. Забыть. Стать единственным и целым в своём реальности. Почему ты? Джон замер. Вопрос, как кинжал, вонзился в самое сердце его оправданий. Он опустил взгляд, и когда снова заговорил, в его голосе прорвалось что-то сломанное, искреннее: —Это... из чувства вины. Я пообещал ему. Пообещал вернуть после того путешествия... Пожалуйста. Он редко произносил это слово. Почти никогда никого не молил. Это было новое, горькое ощущение на его языке. После тех признаний в Архее это звучала ещё жалко... Тишина повисла снова, но теперь она была иной — тяжёлой, оценивающей. Ромаэль склонил голову, будто прислушиваясь к отзвукам этих слов в самой ткани реальности. —...Интересно. Не-изначальный хочет вернуть изначального. Хорошо. Я помогу. Но только если ты... — Я дам тебе крови! — выпалил Джон, не дав договорить. — Сколько захочешь! Только скажи и покажи, где он! Ромаэль издал короткий, шипящий звук, похожий на смешок. —Как грубо... Прямо как Междумирец при нашей первой встрече. Торопитесь вы все, бросаетесь предлагать плату, не узнав условий. — Он взмахнул рукой, и в воздухе между ними вспыхнуло и начало медленно вращаться мерцающее изображение — карта бесчисленных временных линий и мировых слоёв. — ...Ладно. Кровь — это хорошо. Но её я возьму потом, как гарантию. Сначала — сделка. Я покажу тебе, где он блуждает. Но ты не сможешь просто войти туда сам. Это место... вне твоей юрисдикции. Тебе понадобится проводник. Ключ. Он сделал паузу, наслаждаясь напряжением на лице Джона. —Я дам тебе этот ключ. Взамен... ты отдашь мне не просто кровь. Ты отдашь мне воспоминание. Одно-единственное. Самое яркое. То, что ты считаешь самым ценным из всего, что связывает тебя с ним. Твою первую настоящую победу вместе. Или самый горький провал. Неважно. Но оно станет моим. И ты забудешь его навсегда. Согласен? Джон замер после произнёс — Зачем тебе это? — голос Джона стал тихим, почти беззвучным. От такого предложения он внутренне замер, почувствовав ледяную пустоту в груди. — Воспоминание… Зачем? — Оно тебе больше не пригодится, — Ромаэль произнёс это с странной, отстранённой лёгкостью. — Всё равно будет… конец. — Какой конец?! — выпалил Джон, в голосе которого вспыхнула ярость от уклончивого ответа. Судья лишь грустно, даже печально вздохнул. Это был первый по-настоящему человечный звук, исходящий от него. —Неважно… Так ты согласен? Джон молчал, будто взвешивая в уме нечто неосязаемое — ценность прошлого против призрачного шанса на будущее. Потом его лицо застыло в маске решимости. Он протянул руку, ладонью вверх, над пустым местом, где секунду назад висела карта. —Согласен. Ромаэль улыбнулся — улыбкой, в которой не было ни капли тепла, лишь холодное любопытство алхимика, начинающего эксперимент. Он положил свою ладонь поверх руки Джона. В точке соприкосновения вспыхнула ослепительная, беззвучная вспышка. Из неё, будто живые щупальца света, вырвались голубые сияющие нити. Они обвили их запястья, сплелись в сложный, пульсирующий узор — печать договора, видимая лишь им двоим. Джон почувствовал, как что-то внутри него сдвинулось, отозвалось тупой болью утраты, которая ещё не случилась. Не отпуская руки Джона, Ромаэль свободной ладонью разорвал воздух перед собой. Портал не гудел и не сверкал — он был похож на чёрное, бездонное зеркало, в котором дрожали отражения незнакомых звёзд. Судья шагнул в него, втянув Джона за собой. Они материализовались в месте, от которого тут же повеяло холодом, стерильностью и давно остановившимся временем. Джон, едва придя в себя, сразу понял — это бункер, или нечто очень на него похожее. Металлические стены, потухшие экраны, тишина, давящая своей завершённостью. Он хотел спросить, но Ромаэль, не оборачиваясь, поднёс палец к губам под повязкой в безупречном императивном жесте: Молчи. И повёл его дальше по заброшенным коридорам. Они вышли по ступенькам на поверхность, а…. Город. Вернее, то, что от него осталось. Руины, вмерзшие в вечный сумрак, скелеты небоскрёбов, упирающиеся в пепельное небо. Картина безоговорочного, тотального конца. Конца света, который уже случился. Не медля ни секунды, Ромаэль развернулся, взял Джона за руки — жест странный, почти интимный — и взмыл вверх. Белые крылья расправились без единого звука. Они летели над мёртвым городом, и Джон видел внизу лишь тени былой жизни. (Примечание автора: точное направление и сезон, где оказался Лололошка, стёрлись из памяти у меня.) Вскоре в поле зрения врезалась одинокая, неправдоподобно целая радио башня, устремлённая в самое сердце тёмного неба. Ромаэль направился к ней, без усилия пронзив какое-то невидимое поле у её основания, и они приземлились внутри, на холодном каменном полу чертога. Здесь было пусто, темно и тихо. Ромаэль повёл Джона вглубь, в самое сердце башни. И там… он увидел. Ло. В оранжевом скафандре, который казался кричаще ярким пятном в этом монохромном узилище. Он сидел на полу, поджав колени к груди, а его тело сотрясалось от беззвучных рыданий, от крика, который, казалось, разрывал его изнутри, но не мог вырваться наружу. Это был образ абсолютного, беспросветного отчаяния. — Лололошка! — имя сорвалось с губ Джона раньше, чем он осознал это. Инстинктивно он рванулся вперёд. Но его остановила железная хватка Ромаэля. Судья покачал головой. И в тот же миг в нескольких шагах от них, из самой тени, материализовалась ещё одна фигура. Смотрящий. Его чёрный плащ не колыхался в неподвижном воздухе. Лицо, как всегда, было скрыто в глубине капюшона, но его взгляд — тяжелый, безвозрастный, внеэмоциональный — был ощутим физически. И в нём читалось лишь одно: глубокое, абсолютное недовольство этим вторжением. — Прости, Джон, — тихо, почти апатично сказал Ромаэль, не выпуская его руки. — К сожалению, он тебя не видит и не слышит. И прости, Старина Время… Мы не хотели мешать. Мы уже уходим. Он начал осторожно, но неумолимо оттягивать Джона назад, к точке их появления. — Подожди! — закричал Джон, отчаянно упираясь и не сводя глаз с содрогающейся фигуры Ло. — Лололошке ведь плохо! Почему вы не поможете?! Почему он здесь?! ПОЧЕМУ?! Ромаэль обернулся к нему. Его повязка скрывала глаза, но в наклоне головы читалось нечто вроде усталого сожаления. —Время, Джон. Это не было частью нашей сделки. Я показал тебе, где он. Только это. Всё остальное — вне моей компетенции. И вне твоего понимания. Пора идти. И пока Джон в последний раз пытался вырваться, его взгляд встретился с безликим «взглядом» Смотрящего. В том молчаливом наблюдении не было ни злобы, ни помощи — лишь холодный, неумолимый факт происходящего. Факт, который Джон был бессилен изменить. --- Они появились обратно в лаборатории, но всё было иным. Тишина, воцарившаяся после их возвращения, была не просто отсутствием звука — она была абсолютной, выхолощенной, как в вакууме за гранью реальности. Сам воздух изменился: он стал тяжёлым, густым и безвкусным, будто из него навсегда испарилась сама возможность жизни, движения, звука. Едва их ноги коснулись пола, как рядом, без вспышки и шелеста, материализовался Смотрящий. Он стоял неподвижно, как монолит из чёрного времени. Его незримый взгляд скользнул по корчащемуся от нарастающей внутренней боли Джону, а затем обратился к Ромаэлю. Молча. Затем Смотрящий кивнул — один-единственный, почти невесомый кивок, полный нечеловеческого понимания и безмолвного приказа. И исчез. Не растворился — просто перестал быть в этой точке, как будто его никогда и не было. А Ромаэль горько вздохнул. Джон не понял этого молчаливого обмена. Ему было не до того. Волна агонии, о которой говорил Ромаэль, накрыла его с новой, чудовищной силой. Это была не физическая боль. Это было расползание самой его сути. Он почувствовал, как рвутся невидимые нити, связывающие его с мирами, как гаснут внутри искры воспоминаний, как сама ткань его бытия начинает рассыпаться в небытие, которому нет имени. С хриплым стоном он рухнул на холодный пол лаборатории. — Чт… что происходит?! — выдавил он сквозь стиснутые зубы, и в его голосе был уже не гнев, а животный, первобытный ужас перед чем-то, что больше самой смерти. Ромаэль медленно опустился рядом с ним на колени, его белые одежды мягко колыхнулись. В его голосе не осталось ни насмешки, ни холодной любознательности — только бесконечная, древняя усталость. —Конец времени… Сейчас. Во всех мирах, во всех реальностях… всё погибло. Жизнь, смерть, надежда, отчаяние — всё превратилось в «было» и больше никогда не станет «будет». Ты тоже должен был умереть. Но ты… сильнейший. Ты не умрёшь. Ты будешь мучиться. Как другие боги, полубоги, ведьмы, архангелы… Все высшие существа, привязанные к бытию. Вы будете последними призраками в пустоте, будете помнить всё, что утратили, и не сможете даже сойти с ума, чтобы забыть. Он говорил это с такой странной, отстранённой нежностью, будто читал надгробную молитву. —Как жаль, что ты один… — Ромаэль протянул руку и мягко положил её на вздрагивающее плечо Джона. — Прости… Давай я помогу. Всё равно… я тоже исчезну. Моя роль закончена. Судье некого больше судить. Ты будешь последним, кого я провожу. И в этот раз… пойдём вместе. Смотрящий… он тоже об этом знает. Как… грустно. Его голос дрогнул. Под повязкой, возможно, закрылись глаза. Затем Ромаэль потянул корчащееся тело Джона ближе к себе, обнял его одной рукой за плечи, словно утешая друга. Другой рукой он нежно взял лицо Джона, повернув его к себе. — Не бойся. Это не будет больно. Это будет… тихо. И он начал забирать его душу. Не разрывая, не насилуя. А как опытный проводник, осторожно высвобождая её из пут умирающей реальности. Это было безболезненно, как погружение в глубокий, тёплый сон. Свет — не яркий, а мягкий, золотисто-голубой, как его нити, — начал струиться из Джона, вливаясь в ладонь Ромаэля. Тело Джона обмякло, последняя дрожь сошла на нет. Оно осталось лежать на полу — просто оболочка, пустой сосуд. Но его душа… его душа теперь была свободна от времени, от концентрации, от муки бессмертия в небытии. Она просто была. Ромаэль смотрел на безжизненное лицо, и его собственное лицо под повязкой начало меняться. По идеальной коже поползла сеточка тончайших трещин, как по древнему, высохшему фарфору. Он взял безвольную руку Джона в свою, и его пальцы тоже начали светиться изнутри тем же золотисто-голубым светом — светом распада. — Грустно, — прошептал он уже почти беззвучно, глядя в никуда, видя то, чего не видел больше никто. — А ведь некоторые… так и не прожили свои жизни… Трещины углублялись. От его крыльев начали отделяться и рассыпаться в пыль белые перья. Нимб погас. Он снова посмотрел в пространство перед собой,где теперь витал лишь дух Джона, неосязаемый и свободный смотрел растеренно и уже с пониманием происходящего. — Пойдём? — спросил Ромаэль своим почти исчезнувшим голосом, предлагая руку в пустоту не как Судья, а как последний спутник в самом долгом путешествии. И вместе они начали растворяться — не в смерти, а в чём-то ином, что наступает после конца всего, включая само Время. Последнее, что осталось в лаборатории — это тишина, тело на полу и медленно оседающая на него золотисто-голубая пыль, похожая на пепел угасших звёзд.