А завтра была война

23 июня 1997 г.

***

Драко шел неторопливо. Медленно. Будто пытался продлить каждую секунду, проведенную здесь. С ней. Они присели на землю, чувствуя треск сухих листьев под собственными телами. В нос сразу же ударил запах тины, скопившейся на берегу Черного озера прямо у линии, куда еще утром из-за сильного ветра доходила вода. Малфой нервно сглатывал слюну и неотрывно смотрел на водную гладь, отражавшую лишь неяркий свет тонкого полумесяца, который словно был оставлен в полном одиночестве на беспросветной мгле ночного неба, напрочь лишенного хоть одной мелкой звезды. Было до горечи неприятно осознавать, что он так тщательно всматривался в каждую деталь пейзажа, развернувшегося перед глазами, лишь потому что это напоминало ему его самого. Точно этим полумесяцем был он сам. Не сформировавшийся окончательно. Неполноценный. Но уже лишенный надежды. Уже оставленный в одиночестве. Драко навсегда застрял в пучине поглощающей тьмы и теперь не имеет совершенно никакого права претендовать хотя бы на самую крошечную во всей вселенной звезду, которая могла бы осветить ему путь. Помочь выбраться. Но у него больше не было шанса. Уже не будет. И непростительно и гнусно было даже сметь думать об этом. Он не успел проследить за мыслями в своей голове, что привели его к этому сравнению. Но естественное желание думать о чем-то хорошем в условиях надвигающейся масштабной катастрофы заставляло его продолжать составлять эту странную символическую цепочку. И ему удалось найти изъян в драматично-безупречном сравнении юного Пожирателя Смерти с блеклым полумесяцем над его головой: у Драко все же была надежда. Не на небе, а здесь. На земле. На расстоянии чертовых пары дюймов. Но эта надежда была столь же эфемерна, как и отражение темного неба в водной глади Черного озера — они исчезнут к утру. Он усмехнулся. Слишком громко для того, чтобы его вере в то, что Грейнджер этого не услышит, суждено было стать не напрасной. — Почему ты смеешься? — удивленно спросила Гермиона. Драко повернул голову к ней, и уголки его губ дрогнули. — Все еще не могу поверить в то, что умнейшая ведьма столетия бросила в кипящий котел четыре корня рапонтикума вместо трех, — проговорил Драко уверенным голосом, надеясь, что Грейнджер никак не сможет узнать, что это была откровенная ложь. — Спешу напомнить, что это ты столько принес из каморки Снейпа. Откуда мне было знать, что ты до сих пор не освоил азы чтения и примитивной арифметики? — И ты без какой-либо задней мысли даже не соизволила перепроверить всё в учебнике? — Не сочла нужным, Малфой. Я тебе доверяю, — они одновременно взглянули друг на друга. Очень зря, Грейнджер. Драко первым отвел взгляд. Он не смог найти в себе столько отчаянной и безумной силы, чтобы продолжить смотреть ей в глаза. Это было слишком. Малфой не ждал, что Гермиона заговорит вновь. Молчать рядом с ней было гораздо проще. Но только сейчас. Вчера разговоры с Грейнджер были его сокровенной отдушиной. Сегодня — тяжестью, что грозилась распахнуть все его тайны и лишить последней возможности поверить. А завтра они бы стали… Впрочем, это неважно. Завтра все будет по-другому. И он знает, что завтра они больше не заговорят. — Но, спасибо. За то, что сказал Слизнорту, что это ты ошибся в пропорции, — она опустила голову вниз и произнесла это как можно тише. Будто этой репликой могла нарушить Магический Закон. Будто поблагодарила за снисходительность самого Дьявола. Если бы ты только знала, что из-за тебя, Грейнджер, я, блять, ошибся во всем. Драко устало кивнул и прикрыл глаза. Он вслушивался в тишину, которую в данный момент нарушал лишь шум волн озера, но не давал себе окончательно пропасть в этом относительном беззвучии, предчувствуя, что Гермиона вновь решит с ним заговорить. Малфой и не был против. Он привык к тому, что Грейнджер не любит молчать. Так же как и он когда-то не любил. — Гарри снова мучают кошмары. Только теперь гораздо чаще, чем до этого. И в разы болезненнее. Он неустанно болтает о том, что грядет страшная война, и нам всем нужно к ней готовиться. Это так… глупо, правда? — Я бы сказал, в стиле Поттера. Но, простыми словами, да, глупо. Да уж, Грейнджер. Впервые готов признать, что Шрамоголовый как никогда близок к правде. Поттер, Салазар бы его побрал, почти прав. — Это всё равно так странно, — прошептала Гермиона. — А когда у нас хоть что-то было нормально? — Малфой усмехнулся, опуская взгляд. Он осторожно раздвинул пальцами сухие листья подле своих ног, а после взял небольшой камешек, лежавший рядом, и принялся выводить им странные узоры по влажной земле. Теперь запах тины смешался с запахом сырости и с новой силой ударил в нос, заставив сморщиться. — Никогда. Но я верю, что однажды точно будет, Драко, — она произнесла это гораздо громче. Словно это была не просто надежда. Это была мольба. Или желание, которое обычно загадывают, задувая свечи на Рождество, или при виде падающей звезды. Но звезд этой ночью не было. А значит и желаниям не суждено было исполниться. Хотя, чтобы понять это, можно было даже и не поднимать голову к небу в попытке разглядеть белые точки на нем. Драко знал, что это бесполезно. Ни одна звезда не захотела бы упасть сейчас и подарить ему возможность прожить жизнь иначе. Потому что он убедил себя в том, что не заслуживал этого. Малфою хотелось заживо содрать с себя всю кожу, не выпив предварительно Обезболивающее зелье, потому что он не стоил веры Грейнджер во что-то хорошее. В него самого. Малфой ненавидел себя за то, что так бесчестно лжёт ей. Но рассказать правду было сродни тому, чтобы добровольно лечь под гильотину, даже не дослушав приговор. И пусть это было эгоистично. Она все равно узнает. Но точно не от него. Он не станет подавать ей клинок на накрахмаленной салфетке, потому что если Гермиона решит вонзить его ему в сердце, это будет справедливо. А Грейнджер вонзит. Обязательно. Только, когда она решится об этом подумать, его уже не будет рядом. Если б ты только знала, Грейнджер… Малфой не осмелился произнести это вслух. Лишь повернул голову, разглядывая ее неуложенные волосы и то, как задумчиво она оперлась подбородком на свои поджатые колени. Драко резко откинул грязный камень, стряхнул частички сырой земли, потерев ладонь о штанину, а другую руку закинул Гермионе на плечо, притягивая ее как можно ближе. Она вжалась в ткань его мантии. А он опустил голову, утыкаясь носом в копну непослушных волос. Обычно они пахли смесью соленой карамели, старого пергамента и терпкой груши. Сегодня же аромат был иным. Драко не находил слов, подходящих для описания того, как по совершенно необъяснимым причинам все его тело сжималось в порыве напряжения, заставляя прикрыть глаза от боли, которая, вероятно, стала следствием какого-то ёбаного нарушения в его голове, вызванного отчаянным желанием все исправить и невозможностью что-либо изменить. В мире попросту не существовало того, что могло вызвать в нем ту же смертоносную бурю, рвущую в клочья последнее, что осталось от прежнего Малфоя. Этого не могло быть, пока существует Грейнджер. Поэтому он вновь вернулся к символической цепочке, начало которой уже было положено ранее. Этот аромат был сравним… с опорой в последнюю ночь перед падением. Драко не хотел поднимать голову. Не хотел вновь видеть мир, который в скором времени станет ему ненавистен. Мир, который он хотел спалить дотла. Малфой запросто смог бы это сделать ради Гермионы, вот только он сам уже безвозвратно сгорел внутри. — Интересно, что было бы, если бы мы так долго не сопротивлялись этим чувствам? — Грейнджер слегка отстранилась, касаясь пальцами ткани его мантии, точно повторяя контур образовавшихся на ней складок. — Вероятно, мы бы смогли выиграть чуть больше времени, — тихо пробормотал Драко, все же поднимая голову. — Выиграть? — Малфой резко повернулся, пристально смотря на Гермиону. Мимолетный испуг проскользнул вдоль его мыслей, заставляя смириться с тем, что он сболтнул лишнего. — Хотя, наверное, это глупости. Каждому отведено судьбой определенное количество времени: для любви, для дружбы, для жизни. И никто не может этого изменить. — Хочешь сказать, что ты веришь в судьбу? — рассмеялась Грейнджер. Драко улыбнулся в ответ, представляя, как абсурдно это могло прозвучать в ее голове. Теперь, чтобы все стало на свои прежние места, ему обязательно следует сказать что-нибудь в привычном малфоевском стиле. Что-то вроде… — Я ни во что не верю. И никому. И ты, Грейнджер, тоже запомни: никогда никому не верь. Слышишь? — он положил свои ладони Гермионе на плече, слегка поворачиваясь ближе к ней. — Почему? — Потому что все предают. Рано или поздно людям приходится совершать выбор не в пользу того, кто им дорог. — Но ведь на то он и выбор, разве нет? Я не понимаю, зачем предавать близких, когда можно этого попросту не делать? Драко опустил руку с ее плеча, переместил локти на свои поджатые колени, а затем закрыл лицо ладонями. Ему нужно было собраться с мыслями, прежде чем дать ей вразумительный ответ, и не выдать от отчаяния всю подноготную о природе его собственного выбора. Выбор… Выбор есть всегда. Такая до мерзости известная всем фраза, которую почему-то люди считают непреложной истиной. Но это бредни для тех, кто никогда не стоял перед выбором, от которого зависит слишком многое. Перед выбором, где любой из возможных вариантов уже предполагает невосполнимую потерю и боль. У Драко Малфоя не было выбора. А тем, кто захотел бы попробовать утверждать обратное, он мог посоветовать лишь одно — пройти хоть один грёбаный дюйм в его обуви. И Драко знал, что им в ту же секунду захочется ее снять. Да он и сам был не против избавиться от нее к чёртовому гриндилоу. Но у него же, блять, никто не спросил, чего он хочет. Чего хотел. Это, впрочем, уже и не имеет никакого значения. Всё, что Малфой когда-либо мог хотеть, возненавидит его до лопающихся сосудов уже завтра. Конец слишком близок, чтобы пытаться что-то изменить. Неизбежное всегда приходит, следуя чётко выверенному расписанию. И ему откровенно наплевать на все эти жалкие попытки исправить то, что уже на самом деле случилось. Война началась. Сейчас она внутри Драко, а завтра он выпустит её наружу. Быстро, но с кучей смешных сожалений. И никто не узнает о том, как сильно Малфой будет себя за это ненавидеть. — Сегодня на небе ни одной звезды, — задумчиво протянула Гермиона, прерывая размышления Драко. Он повернул голову, с усмешкой наблюдая, как она задирает подбородок, устремляя взгляд наверх. — Поразительно точно подмечено, Грейнджер. — Улыбка, казалось, перманентно впечаталась на его лице. Малфой уже давно смирился, что присутствие Гермионы влияет на него как-то по-особенному. И от этого было еще больнее. Он понимал, что разваливается, как хлипкий карточный домик, при одной мысли о том, что уже через пару чёртовых часов её больше не будет рядом. Никогда. Никогда, Салазар его дери. Нет, Драко часто размышлял о том, как ощущается смерть. Что чувствуют люди, когда их собственный конец уже запустил метроном, отбивающий последние удары их жизни. Так гадко, с омерзительным скрипом… Но Малфой никогда даже предположить не мог, что, когда наступит его личный конец, он будет жить. И с того самого дня будет вынужден существовать с липким чувством того, что он этого не достоин. Иногда ему правда хотелось умереть. Эти мысли часто были самыми громкими в его голове, стоило просто закрыть глаза. А потом Драко думал о Грейнджер. И понимал, что даже самая хуёвая жизнь стоила того, чтобы в конце сидеть вот так вот с ней и рассуждать, как придурок, о звёздах. Все те страдания, что он уже пережил, и те, что еще только предстоит прочувствовать, не могли подтолкнуть его ближе к краю обрыва. Потому что то, как Грейнджер нежно держит его за руку, было гораздо притягательней. Даже если совсем скоро это станет воспоминанием. Чёртова Грейнджер стоила того, чтобы пострадать. Он все еще пристально смотрел на неё. Неподдельный шок отразился на его лице, когда Драко понял, что Гермиона… ложится на землю. А затем удивление сменилось отвращением. — Грейнджер, ты с ума сошла? Встань. Там холодно и… грязно. Поднимись, — отрезал Малфой. — Прекрати, — она негромко рассмеялась. — Там же даже смотреть не на что, Грейнджер, — Драко презрительно покачал головой, а после стал неохотно и медленно опускаться на землю, ложась рядом с Гермионой. Мерлин, он реально полный придурок. — Разве это имеет значение? Не обязательно смотреть на звезды, чтобы быть счастливым. Гораздо важнее, есть ли кто-нибудь в этот момент рядом, — Гермиона положила голову ему на грудь, когда он окончательно коснулся лопатками все еще влажной земли. Ему хотелось кричать. Как же, сука, было больно. Драко поджал губы и выдохнул. Он ненавидел себя. Поэтому ему так хотелось, чтобы Гермиона молчала: каждой своей репликой она копала ему могилу, напоминая о том, что объятия сырой земли, смешанной с грязью и мелкими камнями — единственное, чего Малфой достоин. Драко не мог забыть о том, что ему предстоит сделать. И катились бы к чертям эти ёбаные Пожиратели. Ему придется сломать Грейнджер. Сломать ту, кто так отчаянно продолжает доказывать своим тупоголовым дружкам, что Драко Малфой не синоним неутолимого презрения и зла. Что Драко Малфой не может быть Пожирателем Смерти. В этот момент ему казалось, что он запросто смог бы услышать мерзкий смешок метки на своем предплечье, постаравшись Лорд над ней чуточку больше и вложив в нее хоть каплю мозгов. Драко поправил выбившийся локон Гермионы, а затем наклонился ближе. Он опустил свои сухие губы на ее холодную, как утренняя изморось, щеку. — Я люблю тебя, Грейнджер. И не дай Салазар она скажет ему это в ответ. Давай же, Грейнджер, столкни меня в эту яму, которую сама же и вырыла, а напоследок сыпани горсточку земли. Перережь острым лезвием горло и заставь давиться собственной кровью. — И я люблю те… — Малфой накрыл ее губы своими. Так грубо, властно, жадно. А она и не сопротивлялась. И он ненавидел себя еще больше за то, что позволил ей это. Дал надежды, которые не в состоянии оправдать. Но Драко знал, что не простил бы себя, обернись всё иначе. Если бы у него не было Грейнджер, он, вероятно, чувствовал бы сейчас едкий запах гнили, исходящий из его собственного сердца. А так… А так Малфой почувствует его только завтра. Драко Малфой был убежден, что вместе с Гермионой Грейнджер выиграл жизнь. Не просто страсть, не просто любовь. Целую жизнь. Но, как и всему в этом сраном мире, ей суждено было закончится. И этот конец уже предательски дышал в спину. Но разве что-то могло иметь значение, когда рядом с ним она? Его пальцы переместились к краю её мантии, но он внезапно остановился. Нет. Нет. Нет. Малфой не может своими же руками позволить случиться тому, с чем смириться будет не в состоянии. Эта ночь не должна ассоциироваться у неё с порочной связью с Пожирателем Смерти. Если бы Грейнджер только знала, насколько сильно проникла под его кожу, как яд. Заползла в легкие, как пары бурлящих в котле зелий. Если бы она только знала, что перед ней ему можно не раздеваться, чтобы оказаться обнаженным. Интересно, Гермиона вообще догадывалась о том, как в этот момент была распахнута его душа? Только для неё одной. Всегда. Только для неё. И это были не просто мимолетные мысли. Это была клятва. Самому себе. И с этим он должен был справиться. Раз он позволил ей уйти из его сердца, в его власти было больше никого туда не пустить. Если бы жизнь Драко Малфоя можно было уместить в одно чертово слово, это было бы простое «Грейнджер». И ничего больше. Но он не смог бы смотреть на то, как безумный ублюдок мучил, а затем и убил его мать и отца. Драко просто не в состоянии был выбрать между правым и левым крылом. Ему уже всё равно больше не суждено летать. Теперь до скончания своих позорных дней Малфой будет в страданиях биться о землю. Сырую. Холодную. Драко Малфою оставалось верить лишь в одно. Грейнджер должна его понять. Когда-нибудь она точно поймёт. Но то, что его в этот момент не будет рядом, было неизменным, как смена времён года. «Я люблю тебя, Грейнджер.» Если бы она только знала, что это было вовсе не признание. Это было прощание. Неизбежное уже рядом. Время пришло. — Уже поздно, Грейнджер. Нам пора в замок, — произнес Драко, поднимаясь с земли и стряхивая её остатки со своей мантии. Малфой протянул Гермионе ладонь, а через несколько секунд почувствовал холод её руки. — Мы и вправду сегодня слишком долго пробыли здесь. Ты прав, — прошептала Грейнджер. Драко отпустил её ладонь, осторожно положил руки на плечи Гермионы и развернул к себе спиной, а затем начал проводить пальцами по мантии Грейнджер, чтобы очистить ткань от грязи. Да, Малфой, и не забудь смыть с неё следы от своих прикосновений. — Драко? — М? — Может завтра придём сюда пораньше? Он не должен врать. Нет. Но он не может разочаровать её сейчас. Малфой вообще не должен был её разочаровывать. Но выбора не было. Драко накрыл губы Грейнджер своими. Это было лучше, чем лгать. Определённо. Малфой неспешно отстранился и схватил Гермиону за руку, крепко сжав её ладонь своими пальцами. — Идём, — прошептал он. Они шли торопливо. Точнее Драко старался как можно быстрее попасть в стены школы и тянул Грейнджер за собой. Как только хруст сухих листьев под их ногами прекратился и сменился на стук каблуков о каменную плитку, Малфой остановился. Он смотрел на Гермиону, словно пытался запомнить все, даже самые незначительные детали, каждую из которых и так знал наизусть, как список непростительных. Хотя прямо сейчас этот список пополнился на один пункт. Самым непростительным теперь был этот вечер. — Доброй ночи, Драко, — пролепетала Гермиона, улыбаясь. Её рука выскользнула из его ладони. Он усмехнулся. Всё это было так… абсурдно. Доброй ночи… Звучало так же глупо, как умолять человека не умирать, когда зеленый луч уже коснулся его тела. Малфой кивнул ей. Уголки его губ дрогнули. Он первым развернулся к ней спиной, собираясь уходить, но не смог сделать и шага. Стоял, словно заледенел от свирепой метели, которая уже давно уничтожила всё внутри него самого. Драко вслушивался в растворяющийся стук её каблуков, а, когда они окончательно слились с тишиной холодных каменных стен, обернулся. Он закрыл глаза и выдохнул. Казалось, что его сердце сейчас сжалось и рухнуло, с треском разбившись о пол. Как и последняя надежда, задохнувшаяся в муках здесь, в пустом коридоре Хогвартса, в который уже через считанные минуты ему придется впустить Пожирателей через грёбаный Исчезательный Шкаф. Когда-нибудь Малфой обязательно расскажет своим детям, у которых никогда не будет медово-янтарных глаз и беспорядочно вьющихся волос цвета шоколада, о вечере, ставшим глотком воздуха перед смертью, его концом, ознаменовавшим начало отсчета метронома, что будет напоминать о самой сокрушительной ошибке всей его жизни. А они, наверняка, спросят: «А что было завтра?» И тогда, прикрыв глаза от не отпустившей за десяток лет боли, Драко ответит: «А завтра… Завтра была война.»