Walls | 18+

Наши дни.

Библиотека Ада.

Глава первая.

Взгляд Мальбонте после вопроса Люцифера стал таким тяжелым, что казалось, стены Ада затрещат по швам, готовые рухнуть в бездну, куда не осмелится заглянуть даже самые бесстрашные из демонов. Чёрные жилы под кожей метиса вздулись и забились. Тьма внутри рвалась наружу — ещё момент, и она сожрёт его самого. Он уже не видел библиотеки, не слышал Люцифера, только белый шум в ушах и давно знакомый, проклятый вкус предательства на языке. Демон щелкнул пальцами перед его чёрными, налитыми злостью глазами. Мальбонте резко, почти механически повернул голову, даже Люцифер на миг отпрянул, испугавшись этого движения. Метис закрыл глаза, сжал веки, сделал глубокий вдох, пытаясь вернуть контроль.       — Это мой... — голос звучал хрипло, слова подбирались с трудом, каждое из них драло горло, — недруг. Люцифер, лишенный эмпатии, но щедро одаренный сардоническим чувством юмора, весело бросил:       — Сделать ромашкового чайку? Мальбонте ответил низким рыком, от которого в воздухе запахло гарью.       — Ладно, сдаюсь-сдаюсь, — не убирая язвительной усмешки, Повелитель Ада поднял руки в показной капитуляции. — Хочешь выпить?       — Пожалуй. Люцифер поднялся, весь вид его излучал самодовольство, он обожал такие моменты, когда мог ковыряться в чужих ранах, притворяясь участливым. Подойдя к книжным полкам, выдернул неприметный том и одна из секций сдвинулась, открывая потайную нишу с коллекцией редких напитков: от выдержанных до тех, что могли свалить с ног даже древнего демона.       — Виски? — спросил он, оглядывая бутылки. — Или... что-то особенное? Мальбонте ответил не сразу, уйдя куда-то в себя. Его пальцы сжали подлокотники кресла, слишком крепко, чтобы это было просто нетерпение. Что-то особенное. Как тогда, в темноте, когда Он приносил ему украденные сладости со стола Шепфамалума, смеялся, называя его: «моя тьма», а потом... Потом исчез. Оставив его снова одного.       — Давай то, что горит, — наконец выдавил он. Люцифер ухмыльнулся, извлекая из потайной ниши бутыль с кроваво-алой жидкостью, где искры танцевали, словно запертые демоны. Стекло было тёплым на ощупь, будто напиток внутри сохранял жар адского пламени. Взяв два хрустальных бокала, что звенели при малейшем движении, он грациозно направился обратно к метису. Лёгким движением большого пальца он откупорил бутылку. Пробка со звонким "поп!" отлетела в темноту, потерявшись среди древних фолиантов. Наливая напиток, Люцифер наблюдал, как густая жидкость переливается в бокалах, издавая едва слышное волшебное журчание. Аромат ударил в нос – острый имбирь, дикие ягоды и что-то ещё... что-то запретное, от чего на языке уже возникал привкус греха ещё до первого глотка.       — Я жду внятного рассказа, – голос Люцифера прозвучал как хлыст, хотя в уголках его глаз всё ещё играли искорки сарказма. Опустившись в кресло с королевской небрежностью, он закинул ногу на ногу, и его тёмно-карие глаза, полные тысячелетней мудрости, приковались к гостю. — Чем этот обычный смертный, - он усмехнулся, поправляясь, - ладно, не совсем обычный смертный, но всё же... чем он заслужил твою... столь выразительную реакцию? Метис потупил взгляд. Его пальцы сжали бокал так, что хрусталь едва не треснул. Он сделал глоток на автомате и сразу пожалел. Напиток обжёг горло, вынудив его прокашляться. Когда он наконец заговорил, голос звучал хрипло:       — Допью твою бутылку... и пойду. Люцифер закатил глаза, разочарованно вздохнув. В его голове мелькнула мысль: «Как же предсказуемы эти полукровки: эмоции наружу, а когда дело доходит до объяснений сразу в раковину прячутся». Но в то же время было что-то завораживающее в этих, в этой неспособности скрыть боль. Настоящая страсть, не разбавленная веками лицемерия.       — Так и знал, что с тобой каши не сваришь, – пробормотал он, делая театральный жест рукой. Но в глубине этих демонических глаз что-то мелькнуло – не просто раздражение, а интерес. Люцифер усмехнулся про себя. Если Мальбонте не хочет по-хорошему, значит, будут грязные методы. Его любимые. Мальбонте задержал взгляд на Люцифере на секунду дольше, чем следовало. В его обычно холодных глазах сверкнуло что-то вроде смущения — редкая слабость для того, кто привык быть неумолимым.       — Прости за вторжение. – Фраза звучала сухо. Прежде чем Люцифер успел ответить, метис схватил бутылку с остатками алкоголя, развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь библиотеки громко захлопнулась за ним, поставив точку в этом странном диалоге. Тишина. Только его шаги, тяжелые и неровные, нарушали безмолвие длинных коридоров Небесной школы. Стены, украшенные фресками с ангельскими ликами смотрели на него: осуждающе, с любопытством, с жалостью. Он ненавидел эти взгляды. Градус делал своё дело. Мир вокруг слегка плыл, края реальности размывались, как акварель, залитая водой. Он шёл, не видя дороги, но ноги сами несли его в свои покои, в единственное место, где мог остаться наедине с собственной тьмой. Мысли накатывали жгучими, неудержимыми волнами. «Мехмед» Имя горело на языке, как этот проклятый напиток. Воспоминания накатывали одно за одним, сдирая зажившую корку. Больнее всего было вспоминать, как однажды, когда Маль разносил чёрные камни — едва ли не единственное, что было в Обители, — Мехмед просто обнял его и прошептал: «Ты не один». Ложь. Он всегда был один. Даже когда тот был рядом, даже когда их пальцы сплетались, а губы находили друг друга в темноте, где-то в глубине души он знал, что это ненадолго. Теперь этот предатель — святой и недосягаемый. Даже никак не отреагировал, когда метис вломился. Мальбонте резко толкнул дверь своих покоев, шагнул внутрь и захлопнул её за собой, что дрогнули стены. Бутылка глухо стукнула о стол. Он поднял глаза и встретил собственный взгляд: тот, кто смотрел на него из отражения, был чужим, изможденным и одиноким.       — Проклятый... — прошептал он, сжимая кулаки. Но кого он проклинал? Мехмеда, себя или весь этот жестокий мир? От самого себя и жалости к себе стало тошно. Зря пришел к Люциферу сегодня. Зря поддался слабости и заглянул в Земное Око, чтобы украдкой наблюдать за жизнью того, кого когда-то называл своим другом и любовью. Зря узнал правду, что Мехмед мертв уже неделю. Несчастный случай. Словно кто-то вырвал страницу из книги, не дав дочитать последнюю главу. Мальбонте отшатнулся от зеркала, его отражение внезапно стало ему враждебным. Комната, обычно такая просторная, сейчас давила: стены сжимались, а воздух, пропитанный запахом крепкого пойла и собственной тоской, густел. Он не мог оставаться здесь. Не мог позволить одиночеству и мыслям медленно разъедать его изнутри, как кислота. Резким движением он сорвал с себя тяжелую мантию, ткань упала на пол с глухим шумом, похожим на падение мертвого тела. Длинные перчатки на ремнях, красный плащ, символы власти — всё это полетело следом, сбрасывая броню, под которой слишком долго задыхался. Он двинулся к выходу, тяжёлая ладонь легла на массивную ручку и дверь распахнулась с тихим скрипом. Бродя по длинным коридорам, что-то бубнил злое себе под нос, слова смысл который завтра не поймёт и не вспомнит. Впереди показался силуэт, Мальбонте замер. В нескольких шагах от него, у высокой арки, залитой золотом заката, стоял Мехмед. Он смотрел вдаль, так же, как делал это все шесть веков. Раньше его взору открывался прекрасный, а главное, его Константинополь — его империя. Теперь же перед ним расстилался весь мир или, по крайней мере, самая прекрасная его часть. Лицо Мехмеда выражало безмятежность и спокойствие, доходящее до святости. Словно он уже смирился со своей смертью и словно ничего не потерял. Мальбонте почувствовал, как в груди разрывается что-то удушающее.       — ... Он не произнес ни слова, но его пальцы бессознательно сжались в кулаки так сильно, что под ногтями выступила кровь. Мехмед почувствовал на себе горячий и тяжелый взгляд. Он медленно повернулся, и их глаза встретились.       — Тьма... — его голос прозвучал тихо, но достаточно отчетливо, — ...она ведь не просто отсутствие света. Она – его тень. И даже самая глубокая ночь помнит, как когда-то горела. Мальбонте продолжал стоять на одном, как скала, лишь иногда пошатываясь. В его глазах прескались такая ярость и боль, что контролировать это удавалось с трудом. Он сжал зубы, но ответил, хриплым от напитка и подавленных эмоций, голосом:       — Запомни лучше другое: тень не прощает того, кто когда-то был ее солнцем. Он сделал шаг назад, но мир внезапно качнулся. Все смешалось в голове, вызывая новый приступ тошноты и головную боль. Метис пошатнулся, и в следующий момент осторожные, но твердые руки Мехмеда поймали его.       — Дай мне тебе помочь.       — Не надо. – Мальбонте попытался вырваться, но тело не слушалось. — «Ты всегда был лжецом» — Мехмед не отпускал, но и не давил, просто держал, как когда-то давно. — «Особенно когда нуждался в ком-то больше всего». Мальбонте хотел рассмеяться ему прямо в лицо. Хотел ударить его, но себя гораздо больше. Хотел исчезнуть, но вместо этого молчал. Он всматривался в лицо Мехмеда, в эти знакомые до боли черты, в спокойные глаза, в легкую улыбку, которая когда-то согревала его. «Почему он так смотрит? Почему — будто не помнит? Или... притворяется?»       — Ты... — голос Мальбонте прозвучал хрипло, почти зверино. — Ты действительно не понимаешь? Или просто решил поиграть в святого? Мехмед слегка нахмурился, но не отпустил его.       — Что я должен понимать?       — Не делай вид! — Мальбонте рванулся, но слабость от ядренного виски и тяжесть в груди заставили его остаться на месте. — Ты исчез. Без слов. Без объяснений. Оставил меня в этой тьме... и теперь стоишь здесь, как будто ничего не было! Мужчина застыл, пальцы дрогнули, а его глаза, такие же теплые, какими Мальбонте помнил их веками, вдруг потеряли свое сияние, будто кто-то задул свечу внутри.       — Я... не понимаю. Мы разве знакомы? Тишина ударила громче любого крика. Воздух между ними повис, тяжелой, плотной, будто стеклянной стеной. Мальбонте почувствовал, как что-то внутри него разорвалось и в этот раз окончательно.       — Жалкий Непризнанный! Не трогай меня! Он рванулся назад, его огромные крылья резко распахнулись, и едва не задев Мехмеда, бордовые перья блеснули в закатном свете. Мехмед отшатнулся, пытаясь переварить случившиеся, его ладонь легла на грудь, в то место, где стало больно и тесно. «Что это было? Задетое самолюбие? Нет... Гордость? Тоже нет». Это было что-то гораздо глубже, как будто кто-то вырвал из него что-то важное, а он даже не успел понять, что именно. Мальбонте небрежно приземлился, чуть не упав, в паре сотен метров от Сойдана и шел прочь, шатаясь, а его силуэт растворялся в длинных тенях коридора. А Мехмед остался стоять, сбитый с толку, с пустотой в груди, которую не мог объяснить: «Зачем ему тянуться к этому незнакомцу? Откуда этот голос — будто свой, но забытый? И почему, когда он, воздух стал, как ледяная вода?» Закат догорал и последние лучи солнца скользили по стенам, цепляясь за фрески с ангельскими ликами, они смотрели на Мехмеда с тихим укором, будто знали то, чего не знал он сам. А где-то вдали, уже за поворотом, Мальбонте сжал кулаки так сильно, что из ран на ладонях снова выступила кровь. «Он не помнит. Совсем» И это было хуже, чем если бы он просто предал, потому что теперь даже ненависть не имела ни малейшего смысла. Губы сложились в тонкую полосу, а кулак врезался в стену. Штукатурка посыпалась на пол, а на фреске снова и снова появлялись бордовые следы.