even in arcadia

      Стоя в начерченном на полу прямоугольнике яркого света, Фаенону казалось, что его, словно измождённого в море песков путника, распяли лучами солнца. Но отчего-то он не чувствовал обжигающего жара. Ничего, что должен чувствовать заплутавший под взглядом одинокой дневной звезды. Ничего, что должен чувствовать тот, кто сам является Солнцем.       У одолевших его ощущений была совсем иная природа, разгоревшаяся клокочущими гневом-обидой-чёрт-знает-чем-там-ещё. Справиться с ними не помогала даже дыхательная практика: на четыре сделать глубокий вдох, задержать дыхание на семь, успокоить мысли, а потом медленно… медленно… ай, чёрт бы! Попытки были так безнадёжны, словно он голыми руками надеялся ухватить брошенное Никадором копьё.       Мир вокруг шумел и мерк, затухал и терял очертания.       Бесцветным взглядом Фаенон скользил по помещению. Перебирал находящиеся в нём предметы, потерявшие свои названия. Вспарывал подготовленные заранее слова, ставшие ничтожно маленькими по сравнению с тем, что он чувствовал глубоко внутри – под слоями костей, мышц и выдержанной доброжелательности. Под копившимся долгие годы молчания грузом.       – Эй, что такое?       С надрывом втянув воздух, он повёл взглядом от босых бледных ступней, выше – по мягким, теснённым детским узором львят штанам, выше – по плотно перебинтованной груди с расползающимися тёмным золотом кляксами. По тонкой косе с выбившимися на каждом перекрестии волосками. По скалистому выступу дёрнувшегося кадыка.       Тут же Фаенона замутило, но не от пустоты в желудке, а от направленного на него взгляда; таким можно превращать в глыбы льда без какого-либо дара. У Фаенона к этому фокусу едва ли выработалось хоть немного сопротивления, и всё же ему хотелось думать, что причиной его минутного помутнения была мерцательная аритмия, сделавшая собственное тело не по размеру маленьким, но никак не влияние другого человека.       – Фаенон?       Мидей щёлкнул пальцами перед его лицом, тем самым заставив поморщиться и вспомнить череду недавних событий. Каскад красочных картинок прямо как в сумасшедшем калейдоскопе: сперва – сообщение, что Мидей встретился с Похитителем пламени, а после – как спешил на поле битвы, напоминавшее скорее руины, на которых если и сражались, то точно несколько титанов, но никак не полубог и безызвестное существо. Как стучало сердце, едва не вываливаясь из горла, и как дрожали руки, доставшие неподвижное тело принца из рифта тяжёлых каменных плит.       Напомнив себе об этом, Фаенон почувствовал непреодолимое желание прижать Мидея к стене и после стольких лет смирения поумерить, наконец, его юношеское безрассудство. Приручить его непокорный нрав, толкающий на шесть футов под землю самым понятным для него способом – кулаками, пока кожа на костяшках не сотрётся и мозги на место не встанут.       Нарваться на его клыки и сточить их поцелуями, пока не перестанет скалиться.       Пока не перестанет вести себя как идиот, которому нечего терять.       Заставить его понять. Донести до него, каково это находить его искалеченным, окровавленным, не дышащим. Лишь даром не мёртвым.       Рассказать, что однажды он боится найти на поле боя такого Мидея, вместо своего.       Вот только правильные слова никак не шли с языка. Ни сейчас, ни всё то время, что он не говорил о своих чувствах. А накопив их с излишком, уже не мог понятно объясниться.       Продолжив стоять истуканом, Фаенон рассматривал покрытое сухими корками ран лицо. Отчаяние змеилось поперёк его груди, стягивало тем сильнее, чем дольше он смотрел на полубога, которому не престало быть заключённым в тесной клетке молчаливого лазарета, пропахшего запахом лекарственных трав.       – Мидей, – он прокатил прогретое имя на языке; мягкие слоги горчили костром и охваченными пламенем поленьями. – Когда мне сообщили о случившемся, я...       Сколько книг перечитал – не счесть, а сколько знаний и мыслей вложил в него профессор Анакса, вот только со всем этим багажом он не мог сказать о простом. Ни одно известное слово не могло передать даже толики страха, который он испытал, когда доставал тело принца из-под завалов.       – Мы уже говорили об этом. Я в порядке, видишь?       – В порядке? – горько повторил за ним Фаенон.       – Есть пара царапин.       – Мидей, я был там. Ты же почти умер. Ты не дышал!       – Мой дар ещё никогда меня не подводил.       – А если подведёт? Что, если…       – Мне приятно твоё внимание, но давай-ка заканчивай с беспокойством по пустякам, – лицо Мидея оставалось непроницаемым, не выражающим ровным счётом ничего, как будто он вёл совершенно пустую беседу с Львом истины, и в моменте это рубануло грудь глубже чем ноющее ощущение собственного бессилия, с которым Фаенон зачастил в последнее время сражаться.       – Ты серьёзно? Считаешь, что всё это, – он обвёл взглядом стерильную на вид и запах палату, а затем кивнул на кровоточащие озерца под ровным слоем хлопковых бинтов. – Пустяки?       – Да. Пустяки.       Как можно быть настолько беспечным в вопросе собственной выживаемости – Фаенон не понимал. Он мог поклясться, что знал Мидея вдоль и поперёк, со всеми его совершенствами и изъянами. Он точно знал где искать его – сбежавшего от людской прилипчивости и утомляющих разговоров, – знал, как подступиться, чтобы самому не пораниться о немногословность и укреплённое временем недоверие. Он знал его лучше, чем кто-либо, но даже с этими знаниями часть тропинок к его сердцу всё ещё оставались непроходимыми.       Слишком рано познавший жестокость, Мидей взрастил в себе черты, смириться с которыми было практически невозможно даже Спасителю мира – к безрассудному геройству он не мог привыкнуть.       Не хотел. Не собирался. Никогда бы не смог.       Фаенон убедился в этом, когда в очередной раз увидел Мидея с рассечённой до грудной кости раной, с торчащими черепками рёбер и вывернутыми под неестественным углом руками. Он пытался уговорить себя, что всё в порядке, что такое уже бывало раньше, но если его слова успокаивали Трибби и Гиацину, то себя обмануть он не мог. Как не подслащивай ложь, а ложью та быть не переставала. Тогда душевная боль перерубила его – растерзала заживо, распорола как лоскут старой ткани, сломала, расколола, раскромсала, – вырвавшись нечеловеческим воем.       Ни черта не было в порядке.       – Ты издеваешься?       – Нет, это ты спятил.       – Неужели у тебя не осталось ничего дорогого, что ты готов так просто расстаться со своей жизнью?       – Уж извини, что не сижу сложа руки и не жду, пока Похититель пламени первым поубивает нас.       – Можно обойтись без неоправданных рисков.       – Нет, нельзя. Или ты…       Не дав Мидею договорить, он в один шаг преодолел расстояние до него и толкнул в грудь:       – Да почему ты так сильно упрямишься?! – совсем невовремя и невпопад слова нашли выход, пока окаменевшее сердце тянуло упасть на колени; и без этого Фаенон ощущал себя всем телом прибитым к земле.       – Упрямлюсь? – растерявшись, Мидей замер на месте. На его лице читалось недоумение, но он быстро опомнился и шагнул вперёд, решительно заглянув в потемневшие голубые глаза. – У меня не было выбора!       – Ты мог отступить! Ты ведь даже не знаешь, насколько силён Похититель пламени. Он не тот противник, против которого ты можешь выстоять в одиночку.       – Тебе-то откуда знать?       Действительно, он не знал. О Похитителе пламени мало что было известно, но это не позволяло избавиться от ощущения липкого страха, становящегося тем сильнее, чем ближе златиусы подступались к правде. Отчего-то Фаенон был уверен, что никому из них не выжить в прямой схватке. Но его уверенность не имела никакого обоснования: ровным счётом ничего, ни крохи информации, лишь чутьё.       – Пока что у меня нет доказательств. Но Аглая…       – Да плевал я на доказательства. Я уже не ребёнок и мне не нужна защита. Всё что мне нужно – это твоя вера. В меня, – спокойствие Мидея спряталось под тенью раздражения. Взгляд его пылал, но гнев то был слепым, бессильным, словно он не знал как реагировать, поэтому защищался как умел.       – Это я-то не верю в тебя?       – А разве не так? Считаешь меня слабаком? Думаешь, мне не хватит сил расправиться с этим ублюдком?       – Я никогда не считал тебя слабаком.       – Тогда в чём дело?       – Хочешь знать, в чём дело? Хорошо. Меня выводит из себя твоя безрассудность. Меня злит, что каждый раз ты слепо бросаешься в бой, не оценивая силы и не прося помощи. Сражаешься с суицидальным рвением снова и снова, как будто тебе нечего терять. Ни один из златиусов не выходил против титана в одиночку, но ты же… ты же… ох, ты же несколько дней сражался с Никадором, как будто для тебя это…       Слова были не теми; чувства облачились в совсем иные фразы, переиначились и вывернулись наизнанку. Фаенон и не заметил, как поравнялся с Мидеем, оставив между их телами незначительное расстояние. Он отчётливо различил терпкий запах лекарств и резкий аромат стирального мыла, но едва ли понял откуда их слышит. Ведь его Мидей пах иначе.       – Одной моей смертью больше, одной меньше. Не придавай этому больше смысла, чем нужно.       Остатками здравомыслия Фаенон гнал разрушительные мысли прочь, но сердце было громче слов, а сухой ответ только всполошил его, опустившись на плечи неподъёмным грузом. Ему, конечно, не доводилось держать на плечах небесный свод, но сброшенная на него ноша едва ли легче.       Занеся руку, он бездумно влепил Мидею пощёчину.       Спустя несколько секунд внутреннюю сторону ладони обдало колючим жаром. В помещение ввалилась непроницаемая тишина, потянувшая за собой, словно привязанный к верёвке труп, тяжесть запоздалого сожаления.       От осознания своего поступка Фаенон моментально оцепенел. Почувствовал себя с излишком переполненным эмоциями, чувствами и событиями. Настолько, что готов был кричать от бессилия.       Что хуже – лицо Мидея не было злым, оно было… растерянным.       Как же так? Чем ближе он хотел к нему быть, тем дальше от него отдалялся. Чем дольше он обдумывал свои слова, тем глупее и бессмысленнее они становились.       Время вытянулось в длинную, осязаемую линию, перестав тянуть этот невыносимый, до одури тошнотворный день.       – Послушай, я…       Он начал перекатывать слова, но принц быстрее пришёл в сознание и не дал ему времени объясниться.       Даже после тяжёлой битвы с Похитителем пламени кулаки у него оставались всё такими же крепкими – в этом Фаенон убедился, когда челюсть среагировала резкой, ноющей болью. От удара во рту появился знакомый сладко-солёный привкус, а в груди разошлась разноголосица чувств. В одно крохотное мгновение ему сделалось и обидно, и горько, и невыносимо тяжело. Так тяжело, что реальность ускользнула от него, проломив рёбра со всех сторон. Нарощенное раздражение расползлось чернильным пятном, застлавшим причину, по которой он изначально пришёл в лазарет.       Не этого он хотел. Всё не так. Не так.       Взглянув в окрашенное гневом чужое лицо – такое же как у него самого, – Фаенон напрочь потерял контроль над происходящим.       Мир вокруг него хоть и продолжал быть ослепительно-ярким и жарко-солнечным, напоминавшим прекрасный несбыточный рай, но ощущался так, будто он находился в самом настоящем аду.       Фаенон не понял в какой момент они накинулись друг на друга; вот он толкнул Мидея к столу, послышался звон упавших на пол медицинских инструментов, а вот уже его схватили за грудки, а после – ударили наотмашь. Недопонимание вылилось в драку. Они задели и разбили вазу с полевыми цветами, ободрали лопатки о стерильно-белые стены, расшибли костяшки пальцев и едва не упали, споткнувшись о ножку кровати. Не Спаситель Амфореуса и наследный принц Кремноса, а два своенравных, поддавшихся эмоциям подростка.       – Говоришь, что я безрассуден, но посмотри на себя.       – Я хотел поговорить! Я не… – Фаенон пытался придать голосу уверенный тон, но тот казался слишком тихим из-за участившегося сердцебиения; уж если он не слышал себя, то как Мидей мог услышать?       – И как? Поговорил?       – Какой толк, если ты совсем не понимаешь, что я пытаюсь сказать.       – Так объясни! Что я должен понять?       Фаенон успевал парировать большую часть ударов, однако всё ещё уступал Мидею в ближнем бою, поэтому после одного не слишком удачного выпада получил резкий удар под дых. Болью должна была разверзнуться его грудь – но этого не произошло; от скачка адреналина он её не почувствовал. Впрочем, он вообще ничего не чувствовал; совершенно бессмысленная драка выбила из него всё.       Пропустив подсечку, он позволил повалить себя на пол.       Придавив тяжестью собственного тела, Мидей навис над ним как беспокойный, ещё не достигший зрелого возраста львёнок.       – Отвечай, – на его лице серыми пятнами играли желваки.       От предплечий до груди вздыбились мурашки; их встревожило дуновение ветра, невидимым наблюдателем скользнувшее от проёма небольшого балкона. Из-за него же зашуршала полупрозрачная драпировка и разнёсся запах цветов, замерших на полу выброшенными на берег рыбами.       – Фаенон! – глаза принца как два осколка янтаря с чёрными трещинами.       Фаенон посмотрел на его лицо снизу вверх, бегло отметил новые «ранения». А затем обратил внимание на взъерошенные волосы и почти распустившуюся косу. Действуя по памяти тела он потянулся пригладить её, но ладонь тут же перехватила чужая – сухая и горячая, шероховатая от неуспевающих заживать ран, – припечатала её рядом с головой и крепко вплелась пальцами.       Пожалуй, он слишком устал. Все его путаные мысли и неразборчивые чувства сублимировались, однако было кое-что, что определённо не собиралось покидать пределы головы и сердца, обосновавшись там так прочно, что если и вырывать, то летально.       Осознание.       Осознание, что он любит без памяти.       – Ты не представляешь, как тяжело наблюдать за твоей смертью, – ладонь прижалась ещё ближе, соединив свои линии сердца и жизни с его. – Смертями. Каждой из.       – И это причина? Ты же Спаситель, чёрт возьми, а ведёшь себя как неокрепший птенец.       – Никакой я не…       – Тш-ш-ш, послушай. Неважно, каким будет исход битвы. О единственной моей слабости знаешь только ты, а в остальных случаях я всегда смогу выкарабкаться.       – Я знаю, что ты бессмертен, но ещё я знаю, что ты чувствуешь боль. И эта боль стократ сильнее той, что может вынести любой из златиусов, – отрицание смерти всегда казалось двойственным даром, вынуждающим часами биться в мучительной агонии от несовместимых с жизнью ран, чувствовать, как болит каждая клеточка тела, а душа разрывается на куски – это само по себе было хуже смерти. – Я чувствую твою боль как свою. И это страшно. Чертовски страшно.       – Просто не думай об этом. Я буду в порядке.       –  Не думать? Ты не думаешь о своих чувствах, предлагаешь и мне закрывать глаза?       Мидей не нашёлся с ответом. Весь сотворённый из колючих шипов, он приобрёл вид настолько уязвимый, что можно было без последствий протянуть к нему руки. Не каждому, конечно; прошло уже достаточно времени, прежде чем он подпустил к себе одного упрямого, тактильного и не отступающего от своих убеждений ребёнка с напитанных солнцем земель.       – Все вокруг называют меня Спасителем. Но разве могу я им называться, если не в силах спасти дорогих мне людей?       Фаенон воспользовался чужой растерянностью и легко выпутался из-под порядком ослабшей хватки. Под носом неприятно защипало, и он бессознательно потянулся к саднившему месту; крупные золотые капли отпечаталась между линий на подушечках пальцев. Растерев их, Фаенон взглянул на всё ещё сидевшего на полу Мидея. В тот же момент он в полной мере ощутил, насколько же велико было непреодолимое желание сесть рядом. Ведь ещё не поздно всё исправить. Ещё не поздно поговорить.       Он понимал, что легко может поддаться внутреннему зову и всеми оставшимися силами постарался прогнать эту мысль. Поступи он иначе, разве не был бы его поступок эгоистичным? Он ведь не имел права что-то требовать, не имел права выставлять свои страхи и чувства. Мидею и без того было нелегко, ещё больше ранить его он не хотел всем сердцем.       Так, ощущая себя совершенно разбитым, Фаенон поджал кровоточащие губы и тяжело сглотнул горсть отчаянно рвавшихся наружу слов.

***

      После полудня небо над Янусополисом налилось лилово-синим. Едва заметные проблески света потянулись зацепившимися за величественные здания Охемы обрывками, пробрались между крутых отвесных склонов и провалились в окутанное молочным туманом ущелье.       Фаенону нравился здешний вид. Стоявшая как на ладони Охема, подпирающая кудрявые облака и приманивающая белоснежных птиц, нравилась не меньше. Но отчего-то здесь, в утратившем очертания и голоса Янусополисе, груз ответственности не так сильно давил на осунувшиеся плечи, позволяя чувствовать себя скрытым от любопытных глаз странником.       Именно в этих стенах Фаенон смог впервые вдохнуть полной грудью.       С недавних пор пребывание в священном городе начало снедать его душу накапливающейся пустотой; память то и дело ворошила недавние воспоминания, словно ребёнок тыкала палкой в стайку муравьёв, а ноги упрямо несли туда, где его не ждали. Туда, где он совершенно точно был лишним. Фаенону казалось, что он задыхался. Что всё это не взаправду, но каменевшее от захлёстывающих чувств сердце продолжало упрямо тянуть за влажно-багровые нити вниз, норовя сорваться и утянуть за собой, да так упорно, что развилась бессонница, а ясность глаз сменилась сухой, болезненной краснотой.       Он знал, что наговорил лишнего и позволил себе больше, чем мог бы. Потому решил извиниться – со всей искренностью и не унимающимися руками, – но молчание Мидея и его серьёзное выражение, с которым он посмотрел на него во время случайной встречи у купален, разбили об пол все бережно собранные намерения; звон ещё долго стучал по груди и вискам.       Фаенон не смог сказать и слова. Но причиной была отнюдь не гордость и не обидчивость – всё это отнимающие близких рудименты, которые он давно отсёк. И даже не страх отказа – пусть Мидей ударит его до треска в челюсти или, размозжив рёбра, в землю вдавит, без разницы – он не боялся боли, он боялся её причинить. Направить обратно. Нацелить прямо в сердце тому, кто успел умереть уже сотню раз. Тому, кто постоянно был в мыслях.       Ну уж нет, пусть Мидей и не дорожит своей жизнью, но делать её хуже Фаенон сам себе не позволит.       Жизнь шумела оживлённым рынком на празднестве. Всё вокруг проносилось и звенело, а Фаенон чувствовал себя так, словно резко остановился в её центре и, подталкиваемый со всех сторон локтями и неразборчивыми словами, не понимал куда идти. Потеряв ориентир, он уже не мог разобрать дороги, но приложил достаточно усилий чтобы не выдать своих внутренних демонов, до поры пока не почувствовал на себе обеспокоенные взгляды. Лишь тогда понял, что на его лице давно не было обыденной маски, а изодранное нутро вывалилось наружу.       Игнорировать отсутствие самой важной части жизни – её маяка – стало почти физически больно, потому Фаенон решил покинуть полис – были ещё места, где пригодились бы его навыки. Не без сдержанного осуждения Аглаи, мол, «ты златиус, у тебя достаточно дел», он одним днём отправился наружу без определённого курса, лишь бы подальше.       Сбежав из города, он совершил не самый взрослый поступок. Но чего ещё ожидать от того, кто не дорос до взвешенных решений? От того, у кого каждая попытка сделать что-то правильно была обречена на провал, становясь очередным звеном в растянувшейся цепи жизненных неудач, а каждое желание защитить оказывалось несбыточной фантазией. Даже признаться в своих чувствах не смог.       В голове накопилось слишком много мыслей, для которых он не знал правильных слов, и даже собственные руки его подводили: с той же лёгкостью он держал меч, с коей терял кого-то важного.       Беспомощный, обречённый на провалы ребёнок, на которого Аглая возлагала большие надежды. В которого верили остальные златиусы.       Фаенону стало невыносимо тошно от себя самого.       Цикл Амфореуса сплёл очередную петлю, в которую он бы добровольно просунул голову, но возложенное бремя упрямо подталкивало к продолжению нескончаемого пути.       Покрепче перехватив рукоять меча, Фаенон перевёл внимание на стоявших неподалёку разъеденных чёрным течением монстров – ими кишели нижние этажи Янусополиса, – и решительно направился в бой, ведя за собой немногочисленный авангард.       Согласившись на поручение, Фаенон и не рассчитывал освободить весь этаж; порождений оказалось много, а вверенные ему солдаты едва ли имели реальный боевой опыт. Более того – у него не было поддержки других златиусов, да и использовать свои силы в полной мере не получилось бы; несколько разбитых колонн – и внешняя часть полиса со слонявшимися жителями рухнет прямо в ущелье. Однако, как только он вышел в наступление и одолел несколько порождений, адреналин высвободился тугой пружиной и вытолкнул его в остервенелый раж.       С каждым разрезающим воздух свистом клинка Фаенон набирался охотничьего азарта. Стремительно перескакивал с одной колонны к другой и тяжёлыми ударами перерубал искажённых чёрным течением порождений, укладывая их металлические тела словно соломенных кукол. Один за другим те ложились по линии его продвижения; Фаенон не считал, слепо несясь вперёд.       Сдерживаемые чувства высвободилось. Все, до единого. Пожирающие эмоции вложились в лезвие клинка, которым он не жалел ни врагов, ни себя; от неконтролируемой силы мышцы загорелись ноющим напряжением, но эта боль – лишь малая плата за временное освобождение от душевных страданий.       За полдня он зачистил нижний этаж полиса. Солдаты смотрели на него как на героя: там, где неуверенность взяла над ними верх, вынудив сражаться едва ли не на смерть, Фаенон справился с необъяснимой лёгкостью, будто не делал ничего особенного; никто и не догадывался, как сильно горело его нутро. Вздохнувшие с облегчением жители восторженно благодарили его, угощая спелыми фруктами, а старейшина передал плотно набитый мешочек с монетами.       Фаенон облегчения не почувствовал. Доставшееся ему внимание лишь разворошило душевные раны.       Чего-то отчаянно не хватало. И он знал чего.       Раньше он выходил в большинство сражений в паре с Мидеем: на поле боя им удавалось добиться необъяснимого ощущения друг друга и почти совершенной слаженности. «Почти» – потому что то одному, то другому хотелось покрасоваться своими навыками, что порой прибавляло трудностей. Но даже так, и даже при всей безбашенности принца, он оставался для него лучшим партнёром.       Тоска по нему сдавила горечью горло.

***

      Если в первые дни после побега Фаенон злился на себя и исключительно на себя – беспокойно бился влажный комок его сердца, который хотелось вытащить, выцарапать, словно чесавшуюся рану, – то совсем скоро к этому чувству прибавилась слепая ярость, которая несла его от одних следов Похитителя пламени к другим.       Время зашевелилось, скрутившись в воронку сменяющих друг друга дней. Подтолкнуло к горькой мысли, что совсем недавно он имел смелость упрекнуть Мидея в безрассудном стремлении оказаться в реке Душ, а теперь и сам стал бездумно идти по следам смерти. Вот только если принц Кремноса мог пересечь реку и вернуться к живым, то Фаенон такой способностью не обладал и вряд ли открыл бы глаза после смертельного поражения.       Обойдя несколько пострадавших деревень и вычистив их от поддавшихся чёрному течению монстров, он поднялся в Рощу муз: опустевшую и непривычно тихую, усеянную ещё не убранными холодными телами учёных и павших врагов. Некоторым монстрам всё же удалось спрятаться в лабиринтах разросшихся ветвей, что стало для Фаенона дополнительной возможностью выпустить на них остаточный гнев.       Камень связи раздражающе тянул карман брюк. За всё время странствий он почти не использовал его; изредка поддавался желанию отправить несколько сообщений, но даже крохотный шанс получить холодный ответ отрезвлял хлёсткой пощёчиной. Что, если Мидей больше не хочет его знать? Что, если им больше не о чем разговаривать? Встретиться с его безразличием, осознать, что он стал пройденной ступенькой жизни, горьким опытом, исчезающим воспоминанием, вот чего он не хотел допускать.       От шума разногласий разболелась голова.       Вздохнув, он твёрдо наступил на грудину обезображенного хориста и вытащил вонзённый в его металлические пластины клинок. С характерным скрежетом лезвие вышло наружу, окропив траву и ботинки густой жидкостью. Должно быть – последний. Но Фаенон не торопился убирать меч: краем глаза он заметил невысокую тень, скользившую между ветвей деревьев и растворившуюся за обломками полуразрушенных арок.       Играючи, неизвестный следовал за ним, совершенно не планируя скрываться.       – Тц… и долго ты будешь прятаться? – Фаенон вскинул клинок, стряхнув с него капли тусклого золота, и развернулся к гостю спиной.       Не прошло и нескольких секунд, прежде чем острое лезвие кольнуло его в стыке нагрудного доспеха. Не меч, но небольшой кинжал, сантиметров пятнадцать; этого достаточно чтобы достать до внутренних органов и отправить на тот свет.       – Надо же, совсем-совсем не боишься? – бархатистый заискивающий голос подхватил ночной ветер и заботливо спрятал в складках плаща.       – Я заметил тебя.       – Заметил, потому что я позволила. Но для вида мог бы и испугаться.       Мягко улыбнувшись, Фаенон склонил голову на бок: из-за его плеча показались навострённые кошачьи уши, а после – лицо девушки, смотревшей на него с присущей ей плутовской манерой. В искристом лунном свете её широко распахнутые глаза походили на два дорогих сапфира, которые если и носили, то только аристократы.       – Цифера. Не ожидал тебя здесь увидеть.       – Во-о-от так встреча, Спаситель. Сколько лет прошло? Не меньше сотни? Помню, как вчера ты ещё был со мной одного роста, размахивал смешным деревянным мечом и ставил насечки на тренировочных чучелах. Кричал, что станешь героем и всех врагов разишь. Время идёт, а посмотри-ка, ничего не меняется. Разве что вымахал как колосс и уже не кричишь о своём геройстве. Ой, я ведь не сильно тебя отвлекаю?       – Ну, – Фаенон обвёл взглядом лежащие на земле тела и пожал плечами.       – Давненько я не была в Роще, и лучше бы не нарушала традицию. Этот холодный ветер, бр-р-р. А ещё букашки всякие на ветках ползают, того и гляди в шерсть попадут. Потом проси Аглаю их вытаскивать.       – На такой высоте и правда довольно прохладно. Накинешь мой плащ?       – Ну что ты. Не так уж я и легко одета. А вот ты… ты как-то неважно выглядишь.       – Неважно? – Фаенон мельком осмотрел себя и принялся отряхивать полы плаща от пыли и грязи.       – Да нет же, с одеждой всё в порядке. Взгляд у тебя такой… ммм, подавленный.       – Разве? Тебе кажется.       – Угу, само собой, – её манера речи пропитана фамильярностью подобно тоненькому слою теста в меду. Но это не было для Фаенона в новинку. Он так редко слышал её, что не смог сдержать улыбку, пока Цифер по одному зажимала пальцы. – Совсем не подавлен, поэтому не депортировался из Охемы, не выключил камень связи, не навёл порядки в каких-то Загреем забытых деревнях, а теперь совсем не грустишь тут, под светом ярких звёзд, и не тоскливо смотришь вдаль, словно бы…       – Так, всё-всё, – перебив её, он поднял руки в сдающемся жесте, и направился ближе к краю платформы. – Не перегибай. Я не сделал ничего такого.       – Но ты сделал последнее, что мог сделать не расстроенный Спаситель, когда в охемском лазарете умирает дорогой принц…       – Что?       Мелкая крошка вылетела из-под подошвы сапог прямо в пропасть, как только Фаенон остановился в опасной близости у края. Цифер следовала за ним, сохраняя молчание. Лёгкой, почти танцующей походкой она кружила вокруг, оставляя следы каблуков на влажной земле. Слетавшиеся золотые бабочки словно не замечали её. Не разлетались, когда она проходила мимо. Настолько бесшумной, почти невидимой та была, что если бы не выработанные навыки, то Фаенон бы и не заметил в какой момент она очутилась совсем рядом, вглядываясь в головокружительный обрыв.       – Ой-ёй, а ты не в курсе?       – В курсе чего? – между рёбер неприятно кольнуло, вынудив сделать глубокий вдох.       – Не очень хочется быть первой, кто тебе об этом расскажет. И всё же… что-то в лечении принца пошло не так и…       – Он жив? – голос сердца был быстрее разума, и словно острое лезвие клинка разрубил бархатную речь Цифер. Вот ведь, Фаенон не успел сформировать мысль, а крохотный шанс, что с Мидеем произошло что-то нехорошее, уже безжалостно резанул по внутренней полости.       – Да жив он, жив. Но я разбойница, а не лекарь, – девушка деланно сложила на груди руки. – Гиацина не поделилась подробностями его состояния. Всё что я знаю, это что ему нужно… переливание крови.       – Переливание… крови? – ещё не было случаев чтобы кому-то из златиусов требовалось переливание золотой крови. Как это? Это вообще возможно? – Что за…       – Кхм-кхм! Неужели ты предаёшь сомнению знания нашей жрицы с небес? Или думаешь, что я тебя обманываю?       Очевидно, что носительница ядра коварства не могла его обмануть, поэтому Фаенон усиленно обдумывал всё ею сказанное. Разжёвывал во рту каждое слово, при надломе горчившее бессильным гневом. Казалось, что ему уже не вырваться из этого издевательского круговорота.       – Прости. Просто никогда не слышал о подобном.       – Слышал или нет – дело второе, знаешь ли.       – Я хочу помочь. Я могу ведь?       – Конечно можешь, солнышко. Для проведения процедуры необходим кто-то равный. Если я не ошибаюсь, то из всех златиусов равным Мидеймосу можешь быть только… ты?       – Я?       Стоило узнать по какому принципу подбирался равный? Почему другая кровь не подходила? В них ведь – златиусах – циркулирует одно и то же золото. Но Фаенон лишь обессиленно обхватил ладонями лицо. В голове не укладывалось, что он, как капризный подросток, по одной своей прихоти покинул Охему, выключил камень связи, и вот. Вот итог.       Сквозь пальцы посмотрев вперёд, он увидел, что там, вдалеке, простирались целые горизонты, но зыбкая свинцовая мгла проглотила и огоньки деревень, и весь свет Охемы. Вместо чистого горизонта с тающими облаками над головой висел усеянный звёздами иссиня-чёрный шёлк.       Его немедленное возвращение не обсуждалось.       – Где он сейчас?       – О, я пришлю тебе координаты, – улыбнувшись сама себе, Цифер достала камень связи и прокрутила его в ладонях. – Так и знала, что ты примешь верное решение. Но поспеши. Будь там… кхм-кхм, к часу занавеса, ладненько?

***

      Дорога до Охемы не заняла много времени. Пейзажи смазались, превратившись в наложенные друг на друга холсты: темноту Рощи рассеял свет мехагелиоса, вместо туманных равнин возвысился ряд уткнувшихся в небо белых скал. Ни один из них не цеплял взгляд Фаенона. Даже на остановках между переправами он не обратил внимание на меняющуюся природу и шум дорог, двигаясь скорее по инерции.       Мыслей было немного, но каждая царапалась изнутри черепной коробки и вопила наперебой.       Как так случилось, что здоровье Мидея ухудшилось? После пересечения реки Душ он выглядел как обычно, да и Гиацина уверяла, что его состояние стабильно-нормальное. Неужели это последствия их драки? Быть не может; нет в Фаеноне силы, способной подкосить принца Кремноса. А если… если это яд? Что, если на лезвие меча Похитителя пламени был нанесён токсин? Или проклятье? Златиусы могли этого не знать, ведь никто кроме Мидея не получал такое огромное количество ранений.       Проведя пятернёй по влажным от спешки волосам, Фаенон посмотрел на подтёртую арабеску над антикварной лавкой Охемы.       Мраморная ярмарка священного города встретила его ослепительными бликами вывесок, запахами свежей выпечки с пёстрых лавок и топотом вернувшихся с водопоя геозавров. Отвыкший от гомона оживлённых улиц, он поспешил самой короткой дорогой до указанного Цифер места: мимо каменных стен и фресок, мимо снующих туда-сюда горожан. Повороты вели его по тихим коридорам, мимо окутанных паром чаш, пока не вывели в безлюдный зал с одной единственной комнатой. Массивные двери были не заперты, но плотно притворены.       Прямо там, в квадрате каменных стен, находился Мидей.       Его Мидей.       Страдал ли он от боли или под действием лекарств крепко спал? Мог ли самостоятельно пить или истыкан медицинскими трубками?       Отогнав мрачные мысли, Фаенон толкнул дверь, и та с лёгкостью поддалась.       Комната, в которую он ввалился, оказалась просторной и тёплой. У одной из стен стояла обитая гладкой тканью лежанка, у другой – открытый стеллаж со свёртками и старыми на вид книгами. Ближе к центру был низкий стол, к которому разросшееся горшечное растение склонило полутораметровые листья. Пахло чем-то цветочно-приятным, явно отличным от запаха лазарета. Повсюду – на стенах, полу и мебели – лежали широкие полосы света, которые отбрасывал сияющий цветными стёклышками витраж.       – Мидей! – на мгновение Фаенон осёкся, поняв, что не видит медицинской койки и не слышит запаха лекарств. В самом деле, и откуда им взяться? Здесь ведь не лазарет, а мраморный дворец, полный купален и комнат для отдыха. – Ты… ты стоишь…       Мидей положил на полку книгу, которую читал до этого момента, развернулся и многозначительно – как подобает самой настоящей особе королевских кровей – выгнул бровь:       – Спасибо, что заметил, – на его шее не было ожерелья, а руки и ноги оказались освобождены от оков тяжёлой брони.       – О, я так рад, – Фаенон устало растёр переносицу и только потом позволил себе с облегчением выдохнуть. – Как ты себя чувствуешь? Рана сильно болит?       – Ничего у меня не болит.       – Хорошо. Когда пройдёт операция? Я так спешил, что не успел зайти к Гиацине и расспросить.       – Какая операция?       – По переливанию крови, конечно.       – Переливанию чего?       Сложив на груди руки, Мидей со смешанными чувствами посмотрел на самого непредсказуемого мужчину, которого ему только доводилось знать.       – Вот и я так подумал. По всей видимости дело сложное, но я согласился стать донором.       – Чьим донором?       – Твоим. Твоим донором. Тебе ведь назначено переливание крови. Так как твоё состояние резко ухудшилось, а лечение не помогло, то было принято решение сдел…       – Ты дурак? – уголки губ предательски задрожали, показывая, насколько сильно Мидей сдерживался, чтобы не рассмеяться. – И кто тебе об этом сказал?       – Цифер… – Фаенон непонимающе уставился на него, чувствуя солнечные краски смущения на своём лице.       – И ты поверил? Цифер?       – Да.       – Плутовке, обманом убившей титана коварства?       – Да, но… – стеклянным взглядом он обвёл комнату. Сложил догадки в картину, на которой оказался изображён не в лучшим свете. Мягко говоря, не в лучшем. А в худшем… это был полный провал. – То есть… ты здоров?       – Как видишь, – всплеснув руками, Мидей расплылся в снисходительной улыбке. – Иногда мне страшно за то, в чьи руки мы вверили судьбу Амфореуса.       – Но как же… – в полной мере прочувствовав глубокий стыд, обжёгший щёки, шею и кончики ушей, Фаенон захотел провалиться, исчезнуть или кануть в небытие где-нибудь в точке Немо. – Кефал...       – Видимо, причина была серьёзной, раз ты позволил себе обмануться.       – Да, вероятно, – и для чего только Цифер заставила его вернуться? Неужели Аглая, видя, как дрожат ведущие к нему золотые нити, предложила ей драгоценные камни из своей сокровищницы, лишь бы сбежавший сын не наделал глупостей и не свернул с правильного пути? – Пойду проведаю кое-кого.       Фаенон развернуться не успел, как Мидей оказался совсем рядом.       – Постой-ка. Я не позволю тебе так просто сбежать. Снова, – схватив Фаенона за запястье, он резко потянул его на себя. – Кажется, в прошлый раз мы не договорили.       Отчасти Фаенон знал, что бежать от причины бессонных ночей пришлось бы очередной глупостью; что толку оттягивать момент, если можно разобраться во всём здесь и сейчас. Избавиться от проглоченных слов и сойтись на перемирии. Даже если Мидей будет против; по крайней мере между ними не останется невысказанных обид, лишь пропасть, которую он со временем научится не замечать. В самом деле, напарниками они после этого быть не перестанут.       Отложив план по поимке Цифер, Фаенон последовал за принцем.       Присев рядом, он почувствовал необъяснимую слабость, которую тот удерживал в своих ладонях. Никто не заставлял Фаенона обращать дружбу во влюблённость, но он добровольно отдал ниточки, которые стали тянуть его то в одну сторону, то в другую, словно марионетку. Не сказать, что в этом была вина Мидея. Скорее вина самой судьбы, позволившей любить, привязываться и тянуться к тем, по ком невыносимо тоскуешь.       – Хорошо-ладно. Я виноват. Извини, что в тот день тебе пришлось столкнуться с моей истерикой, – Фаенон с силой вдавил сложенные в замок пальцы, обозначив на коже лунки ногтей, и задумчиво потёр оставшиеся следы. – Мне стыдно за это.       Он не знал, смотрел ли Мидей на него, но определённо чувствовал на себе внимательный взгляд. В этом они были непохожи: принц отличался немногословностью и некой отстранённостью, но каждый раз был искренен и честен с окружающими и собой, а Фаенон… ни там, ни сям, одним словом, влюблённый и от того растерявший должную уверенность, с которой часто предавался мыслям о будущем.       – Извинения принимаются.       Кивнув сам себе, Фаенон услышал, как стучит его сердце, но никак не мог разобрать его ритм. Услышал ходившую по витражу птицу и далёкий шум переполненной жителями купальни. Извинения хоть и были приняты, но не принесли ему душевного покоя, лишь поставили очередную точку, после которой не следовало ничего.       – Хорошо, – растерев большими пальцами кожу, он медлил, не находя в себе сил. Метаясь между «хочу» и «должен». И почему он, чёрт возьми, должен выбирать? Что не так с законами этого мира?       И всё же глубоко выдохнув, он поднялся.       Сделал один шаг.       Второй.       К десятому, когда до двери оставалось крохотное расстояние в одну вытянутую руку, его твёрдо схватили за плечо и развернули к себе лицом.       – Я же сказал, что не дам тебе сбежать, – Мидей навалился на него всем телом, прижав спиной к гладкой поверхности двери, отчего та, под весом двух мужчин, плотно захлопнулась. Горячим дыханием опалило его щёку, размазало влажное тепло по высокому изгибу шеи и кануло под нижнюю линию роста волос. – Ты ведь ещё не всё мне рассказал.       У Фаенона голова пошла кругом. Ещё минуту назад он был вынужден признать поражение и отступить, а после оказался зажатым между холодным пластом шлифованного камня и телом, которое отчаянно желал видеть рядом. Происходящее едва ли было сном. И на иллюзии Цифер не похоже; прежде он повёлся на её ложь, но теперь обострившееся восприятие не позволило бы ему обмануться.       Мидей стоял в опасной близости, слишком-слишком опасной, вынудив мир резко перевернуться, прихватив их вместе с собой. Знал ли он, насколько осязаемым было его присутствие или нет, но Фаенон был не в том положении чтобы думать за двоих: если бы его сейчас попросили сложить два плюс два, он бы уверенно получил минус балл.       – Смелее. Или я должен вытянуть это из тебя?       – Что вытянуть?       – Я бы хотел, чтобы ты мне это сказал.       – Что сказал?       – Например, что ты чувствуешь ко мне?       Ледяной водой слова хлестнули его по лицу, но вместо прохлады к щекам прилил растущий жар. Под натиском, с которым Мидей напирал на него, затрещала как под прессом решётка рёбер. Он хотел, чтобы Фаенон сдал ему оплот своих мыслей? Но без этого у него был бы хоть какой-то шанс запихнуть мешающие чувства в самый неприметный ящик и остаться напарниками, а вывали он их наружу – собственными руками завяжет узел.       – Так… – намерения Мидея оборачивались неминуемой катастрофой, а расстояние до него – проверкой выносливости, не иначе. Фаенон старался глубоко не дышать, чтобы лишний раз не касаться его оголённой груди. – Давай-ка мы для начала присядем.       – Я уже давал тебе такую возможность, но если ты не собираешься идти мне навстречу, то я вынужден прибегнуть к более убедительным методам.       Что-то невнятно проскулив, Фаенон поднял голову. Зацепился взглядом за узор многочисленных татуировок на теле принца. Кто-то считал их украшением, но он знал истинную причину их появления. Изогнутые, словно языки пламени алые линии, напомнили ему, что даже у самых сильных есть свои слабости. Мидей не побоялся приоткрыть свои.       – Сдаюсь. Твои методы убедительны, только, пожалуйста, не применяй их ко всем подряд.       – Я и не собирался, – принц сделал несколько шагов назад и сложил на груди руки, приняв вид строгого надсмотрщика, перед которым не стоило допускать и мысли о каком-нибудь необдуманном поступке.       Похоже, Фаенону дали ещё один шанс, иначе истолковать ситуацию он не мог. И пока Мидей сохранял самообладание, стоило напомнить себе, что никакая праведность – даже окрепшая за все миллионы циклов, – не стоила того, чтобы любовь стала для неё искупительной жертвой. А раз так, то пока цикл Амфореуса не сделал ещё один виток, превратив его в бесчеловечного титана, можно побыть самим собой.       Раз. Два. Глубокий вдох.       – Да, ты прав, в тот раз я не всё тебе рассказал, – не отводя от Мидея глаз, Фаенон внимательно следил за тоном собственного голоса, но вопреки опасениям, звучал тот уверенно и сердечно. – Мы столько лет шли бок о бок, что я уже не могу разделить воспоминания от тех, где тебя нет. И если честно – я бы не хотел их разделять. Мне больно видеть, как ты мучаешься. И мне невыносимо думать, что однажды ты можешь не очнуться. Дело не в моей беспокойной совести и не в твоём долге, а в том… дело в том, что для меня ты больше, чем лучший друг.       Фаенон не знал что будет, выскажи он всё это; оказалось – ничего необычного. Мир не совершил очередной кульбит, небо и земля не поменялись местами, а небо не раскроилось под оглушающим звуком спустившейся с парящей крепости грозы. Только сердце забилось быстрее, словно подгоняемое невидимой рукой, перебиравшей кровеносные сосуды как струны форминги.       Мидей молчал, но лицо его определённо смягчилось, приобрело несвойственные ему черты. Какие именно – понять было сложно, но взгляд определённо стал теплее, словно маленькое пламя растопило янтарь. Тем не менее Фаенону не удавалось разгадать, что у него на уме. Какие мысли шумели в его голове? Какие эмоции оплели сердце?       – Как долго? – наконец произнёс Мидей, склонив голову на бок.       – Как долго что?       – Как долго ты боялся мне рассказать, что я тебе нравлюсь?       Фаенон растерянно посмотрел на него. И как это принцу, с младенчества омытому в реках крови и закалившему характер в нескончаемой череде предательств и войн, удавалось так легко говорить о чувствах, которых его лишили. Более того, он словно не был удивлён. Словно знал то, о чём ему скажут.       – Я не боялся, – почувствовав укол неясного возмущения, Фаенон не понял, расстроиться ли ему, что его чувства остались без ответа, или порадоваться, что ему, по крайней мере, не прилетел сокрушительный апперкот.       – Да ну.       – Что, ну? Думаешь, я не рассказал, потому что боялся?       – Думаю, – с нескрываемым вызовом Мидей расплылся в полуулыбке.       – Думаешь, боялся? – провокация настигла цель, и Фаенон быстро подхватил чужое настроение, не собираясь проигрывать в этой импровизированной схватке. Если принц собирался надавить на его слабости, то он выбрал не тот момент, потому что Фаенон чувствовал себя как никогда воодушевлённым.       – Да, думаю.       – Вот как, – точно не зная, что им движет, Фаенон резко толкнул дверь комнаты и выскочил в коридор. На секунду обернулся чтобы убедиться, что Мидей заинтересованно наблюдал за ним из-за дверного косяка, и озарился довольной улыбкой, точно счастливая мордочка щенка, съевшего что-то втайне от хозяев. Припав лопатками к противоположной стене, он сделал глубокий вдох и во всё горло закричал. – Я люблю Мидея! Я люблю Мидея!! ЗНАЙТЕ ВСЕ, ЧТО Я. ЛЮБЛЮ. МИДЕмпфм…       В мгновение ока оторопевший принц оказался рядом и зажал ему рот:       – Ты! Ты идиот… – от подобного безрассудства даже у наследника Кремноса ум за разум зашёл. Тот и представить не мог, что воспеваемый Спаситель Амфореуса, самый благородный и образцовый мужчина Охемы, закричит о своих чувствах прямо в мраморном дворце. Да так громко, что его голос наверняка донёсся до самой чаши златиусов. – О чём ты думаешь? Здесь же полно людей!       Не часто Фаенону доводилось видеть лицо Мидея смущённым до самых кончиков ушей. Пышущее злобой – да. Бесстрастное, как ледяная глыба – да. Устало закатывающее глаза – да. Но переживающее сильный каскад эмоций – может, несколько раз за все столетия, не больше.       Не сдержавшись, он рассмеялся, перемазав слюной мягкое местечко между большим и указательными пальцами, которыми его заткнули. Может со стороны это походило на истерику, но его искренне развеселила ситуация, которую они – двое взрослых мужчин – непреднамеренно создали.       – Что смешного? – Мидей задумчиво сощурился, убрав с его рта ладонь. – Надо мной смеёшься?       – Видел бы ты своё лицо.       – Как-то быстро ты осмелел. Думаешь, мне нечем ответить?       Фаенон продолжил мягко посмеиваться; его плечи мелко содрогались, а аккуратно изогнутые губы блестели в тёплом свете живых огней. Радость продлилась недолго. Неожиданно для себя Фаенон почувствовал, как его горло сдавило со всех сторон; это Мидей протолкнул пальцы под тугую ленту чокера и резко потянул на себя. Движение оказалось слишком порывистым. Они бы точно столкнулись носами, если бы свободной ладонью Мидей не ухватил его за волосы на затылке, зафиксировав на месте.       Не придумав способа более эффективного, он заткнул Фаенона настойчивым поцелуем. Прижался губами к губам с тем же упорством, с коим добивался всего, чего не пожелало бы его буйное сердце.       Но Фаенон, к удивлению, не растерялся. Может на мгновение не поверил в происходящее, но крепко обхватил чужие предплечья, разомкнул губы и позволил языку упрямо проскользнуть в свой рот.       Почти сразу же тело бросило в жар.       Движения Мидея показались ему не сдержанными, оттого поцелуй вышел жадным и глубоким, не позволившим перенять даже толики инициативы. Но Фаенон не был уверен, что смог бы вести; потребовалось несколько минут, прежде чем он собрал всё своё самообладание воедино. Он не уступал Мидею в жажде обладать. Любви в нём, крепчавшей десятки лет и оплётшей корнями сердце, словно возведя дополнительный скелет, было больше, чем можно было себе представить.       Принцу нужна была фора, прежде чем он узнал бы, насколько любим.       Они целовались, стоя в коридоре между купальнями. Время от времени прерывались, чтобы с тем же желанием прильнуть друг к другу вновь.       Ощутив чужое присутствие, Фаенон подтолкнул Мидея обратно в комнату. Он, конечно, был не против чтобы их увидели – пускай хоть вся Охема узнает, чем занимались два прославленных златиуса в стенах мраморного дворца, – но прямо сейчас делить свою любовь он ни с кем не желал.       Едва за ними закрылась дверь, он прижал Мидея к стене. Обхватил его горячее лицо руками и, уронив взгляд на приоткрытые губы, упрямо поцеловал. Потянулся жадной ладонью к изгибу шеи, огладил чувствительное местечко за ухом, пересчитал подушечками пальцев холмистые выступы верхних позвонков. Возможно, он спешил. Но ничего не мог поделать с отчётливым желанием прикоснуться к каждому участку тела и повторить контуры каждого клейма.       Обхватив Фаенона за шею, Мидей отстранился и прерывисто задышал. Сложно было поверить, что десять минут назад он был настолько инициативен, а сейчас плавился и едва держался на ногах.       – Что за взгляд, Спаситель?       – Просто… чувствую себя счастливым.       – Из-за того, что поцеловал мужчину?                               – Из-за того, что поцеловал тебя.       Совести в Фаеноне не набралось бы и на пшеничное зёрнышко. Бесстыдно протолкнув язык между губ принца, он снова вовлёк его не то в поцелуй, не то в поединок, где каждый пытался доказать своё превосходство.       – Я уж думал, что ты никогда не признаешься, – довольно усмехнулся Мидей, протянув ладонь под нижним краем рубашки. Ему удалось ненадолго перехватить инициативу, в отместку за что получил укус.       – Не распаляй меня.       Вслепую они добрались до лежанки. Угловатыми краями та упёрлась Мидею в икры; Фаенон успел подхватить его и уложить животом на мягкую ткань.       От предвкушения громко застучало в груди.       От взгляда на Мидея предательски отвердел член.       Каким скульптором было создано тело под ним – Фаенон не знал. Светлые волосы разметались, напомнив обрезы льняной ткани, закалённые неисчислимым количеством сражений мышцы плавно перекатились под заклеймённой кожей, но красота таилась не в силе. Она пряталась где-то внутри. В изгибах и линиях, в безупречностях и изъянах. Во всём, что делало Мидея Мидеем. И для этого ему не нужно было меняться, потому что в глазах Фаенона он уже был совершенным.       Расправив разлёт плеч, он положил ладонь на основание его шеи и медленно спустился к области десятого позвонка. Мягко, словно по бархату, потёр кожу.       Даже в таком положении Мидей не растерял свой доблестный вид. Повернув голову и смотря снизу вверх, он был полон всё того же необъяснимого достоинства, разве что лицо стало слегка нахмуренным от предвкушения.       Храбрый, храбрый львёнок.       С необыкновенным рвением Фаенон припал к его спине и начал выцеловывать каждый участок кожи. Отметил влажные размашистые следы под крыльями лопаток и вдоль прогиба поясницы, оказавшейся слишком чувствительной чтобы Мидей сдержал невнятный полустон. Жарко вылизал гребни позвонков и оставил рядом с алыми татуировками свои метки – менее насыщенные и не такие долговечные, но это неважно, ведь теперь у него было всё время мира чтобы своевременно их обновлять. Поддел край облегающих штанов и приспустил их вместе с бельём. Не отвлекаясь от ласк, огладил упругие тренированные бёдра.       – Ты меня всего… вылизать хочешь?       – Да. Как мама-кошка, – Фаенон нехотя оторвался от своего занятия и, усмехнувшись, подтянулся к нему. – Вылизывающая своего котёнка.       – Может лучше займёшься делом?       – А я, по-твоему…       – Если у тебя это впервые с мужчиной, то я могу… ай-яй, а-а-ауч!       В словах не было и намёка на укор, но Фаенон почувствовал лёгкую горечь ревности и предупреждающе прикусил загривок.       – Не впервые. Просто не могу перестать ласкать твоё великолепное тело, – он приподнялся и быстро осмотрел помещение. На низком столике рядом с лежанкой стояла крохотная полупустая пиала. Подтянув её поближе и вдохнув запах, различил сладкий запах садовых цветов, которые обычно добавляли в ароматические масла для массажа. – Но если ты настаиваешь.       Одну руку он протянул под шеей Мидея, приобняв за плечи, а пальцы другой окунул в ароматное масло и опустил к бёдрам.       Хоть принц и намекнул на свой опыт – если это действительно был намёк, а не незрелая самоуверенность, – но когда Фаенон коснулся его между ягодиц, то он весь подобрался и замер. Дрожь прокатилась по линии позвоночника, рассыпалась горсткой мурашек на дугах рёбер и задержалась на уровне копчика.       Если это страх, то Фаенон обязан его побороть: убаюкивающими, почти неразборчивыми фразами, которые стал нашёптывать в горячее от смущения ухо, чувственными поцелуями по линии челюсти и плеч, медленными мазками языка по трепетно бьющемуся участку на шее, ленивыми укусами у позвонков. Тело Мидея охотно откликалось на каждое его прикосновение. Раскрывалось и становилось податливее. Совершенно очаровательное в своей трепетности, оно пропустило чужие пальцы внутрь.       Фаенон не торопился; двигался медленно и плавно, запоминая правильные углы. Чередуя толчки пальцев с поцелуями. А как только Мидей начал свободно его принимать, то приподнялся, оставив смазанный поцелуй в уголке его губ.       – Хочу видеть твоё лицо, – он помог ему перевернуться на спину. Избавил и себя, и его от остатков одежды и устроился у разведённых ног.       Доспехи определённо прибавляли Мидею массы; вне их плена он выглядел немного тоньше, но всё на том же пике привлекательности, на котором только могло быть мужское тело. Перекаты мышц приводили в движение продолговатые тени, обнявшие его торс плотным корсетом. Отвердевший мокрый член прижался к животу, оставив влажную нить на рельефном прессе.       С замиранием собственного сердца Фаенон смотрел и не мог насмотреться. Не мог обуздать сдавливающий голод и не мог поверить, что он был здесь, сейчас, рядом с Мидеем. Рядом с тем, с кем хотел пройти остаток жизненного пути.       Не спеша проведя ладонью по его животу, он обхватил давно требующий внимания член.       – Мидей… – посмотрел в мокрые глаза, в которых почти не отделить расширившуюся бездну зрачка от радужки. Мерно двинул ладонью, не отрывая взгляд от смачивающего губы кончика языка.       За секунды участившееся сердцебиение забило по ушам как по литаврам.       Едва не до хруста сжав чужое запястье, Мидей застыл от напряжения и на долгом выдохе излился.       Его лицо в этот момент приобрело совершенно очаровательные черты.       Фаенон мысленно досчитал до пяти. Но на этом проверка его выносливости не закончилась, потому как принц, томно глядя из-под полуопущенных ресниц, заставил его отпустить член, а затем медленно, не разрывая зрительного контакта, поднёс перепачканную ладонь к своему рту. То, что он хотел сделать было выстрелом прямо по коленным чашечкам. Сразу двум. Продолжив обхватывать запястье, свободной рукой он оттянул пальцы Фаенона, раскрыв его ладонь, а затем широко лизнул поперёк. Ровно по растекающемуся жемчугом семени. Ровно по выдержке, которая чёрт знает как всё ещё была пришита к сознанию.       – Титаны… – неразборчиво застонал Фаенон, глядя как на языке принца собирались белесые капли.       Всё-таки с выдержкой ему пришлось попрощаться.       Как и с разумом, сдержанностью и всем остальным.       Легко высвободившись из его хватки, Фаенон быстро обмакнул пальцы в пиалу с цветочным маслом и опустился на Мидея с самым требовательным и глубоким поцелуем. Ему хотелось вложить в него всю свою любовь, но это больше походило на одержимость. Впрочем, Мидей разделял его настроение и послушно приоткрыл рот, пылко отвечая толкнувшимся на встречу языком. Вкус его семени ощущался едва-едва.       – Я вставляю, – Фаенон оставил смазанный поцелуй на щеке и медленно толкнулся внутрь раскрытого для него тела. – Постарайся расслабиться, иначе нам двоим будет больно.       – И без тебя… знаю, – Мидей нашёл его порядком истерзанные, припухшие губы и с нажимом прихватил нижнюю клыками. – Умник.       – Мидей…       – М-м-м?       – Мидеймос из каструм Кремноса, – Фаенон оставил мокрый поцелуй на его подбородке и приподнялся на локтях, чтобы заглянуть в глаза. – Я люблю тебя. Люблю больше всего на свете.       – Нашёл же время, – смущённо отведя глаза, Мидей не удержал улыбку.       За всё время странствий Фаенон нередко встречал людей, которым было тяжело рассказывать о себе и о своих чувствах. Мидей был одним из них; Фаенон ни разу не слышал, чтоб из его рта вырвались привычные слуху слова любви. Он проявлял её иначе: слегка не умеючи, но всегда искренне. Заковыристыми фразами и витиеватыми мыслями, слегка диковатыми, но в точности передающими совершенно особенного его. Фаенону было достаточно взгляда чтобы понять, что глубоко внутри него пролегала безбрежная река любви. Нужно лишь немного терпения.       Свет мехагелиоса рассыпался по комнате цветными бликами, проникшими через витраж. Утонул в рассыпавшихся по лежанке волосах Мидея и расплылся лужами света по вздыбленной от мурашек коже.       Фаенон старался запечатлеть в памяти все детали, пока чувствительное тело медленно пропускало его внутрь. Гладкие упругие стенки приятно обволакивали член и словно втягивали глубже. И когда дыхание Мидея выровнялось, он начал наращивать темп.       – Прекрати смотреть на меня так, – он не выдержал и приподнялся. Ухватил ноги принца под коленями и закинул их на своё плечо.       – Как? – либо Мидей специально притворялся, либо действительно не понимал, насколько соблазнительно выглядел, когда непроизвольно облизывал губы и смотрел совершенно стеклянными от пелены возбуждения глазами. Такое выражение вряд ли кому-то доводилось видеть, а если доводилось…       Фаенон прикусил тонкую кожу на его лодыжке и резко толкнул член:       – Твой вид сейчас вскружит голову даже евнуху.       – Хорошо, что… – подавившись воздухом, Мидей запрокинул голову и резко накрыл ладонью рот.       – Ну-ка, – поняв, что попал куда нужно, Фаенон довольно ухмыльнулся. – Здесь?       – Пере-перестань!       Болезненное желание обладать этим мужчиной – не только его телом, а всем им, – прочно слиплось с необъяснимым приливом самого светлого на свете чувства, и вылилось избытком адреналина. Фаенон не мог больше поддерживать медленный темп и вскоре по комнате начали разноситься бесстыдные звуки шлепков: мокрые от масла и размазавшегося предэякулята бёдра хлестко сталкивались с таким же влажным пахом.       – Фае… Фаенон! – Мидей жмурился и сжимал пальцы ног. Прикусывал тыльную сторону ладони, отчаянно пытаясь приглушить свой голос. – Помедленнее.       – Но тебе ведь нравится, – наклонившись к нему, Фаенон провёл языком по скуле, собрав капельку проступившего пота, а потом расцеловал его щёки, нос, и опустился к губам. – Мне очень хорошо с тобой. И в тебе.       – Не произноси такое.       – А не то что?       Если бы не ситуация, то Мидей точно закатил бы глаза и поднёс два пальца ко рту, но вместо этого взял руку Фаенона и положил на свою грудь:       – Не то ты убьёшь меня. Слышишь? Скоро вылетит, не выдержав потока твоей словесной глупости.       – Вылетит, – Фаенон взял его ладонь и приложил к своей груди, зашедшейся в том же сумасшедшем ритме. – Потому что к моему спешит.       – Ты сегодня не касался ядра романтики?       – Что? Нет! – почти вынув член, он с притворной обидой одним глубоким толчком вогнал его обратно. – Я и с ядром раздора справиться не смог, куда мне… до романтики.       – Я всегда готов провести… пару спаррингов.       – Боюсь, с бессмертным мне не совладать.       Обхватив чужой член, Фаенон задвигал рукой в такт толчкам. Сознание Мидея удерживалось на грани, а его тело, пресытившееся от возбуждения, крепко прижималось к чужой груди и особенно сильно напрягалось в пояснице. Кровавые языки татуировок разгорались и пульсировали, походя на живое пламя. Фаенон пылко отмечал поцелуями все, до каких дотягивался, прижимал клыки к коже и жадно вбивал в неё свои следы.       В один момент Мидей крепко ухватил его за предплечье, оставив полукружия коротких ногтей, и запрокинул голову. Фаенон почувствовал, как особенно сильно сжалось его нутро, как тесно оно обхватило его член, не выпуская из себя, но он не мог позволить себе сбавить темп. Дотянувшись до приоткрытого тяжело дышащего рта, он нарастил амплитуду движений и вытянул из Мидея блаженный, протяжный стон.       С приглушённым рыком он излился следом.

***

      Свет мехагелиоса играл с цветным витражом на потолке, рисовал акварельными мазками по картонно-белым стенам, придавая помещению волшебное очарование. Подсвечивал летающие в воздухе пылинки, напоминающие скопление крошек-звёзд. От наблюдения за ними глаза начинали сонно слипаться.       Перетёкши с лежанки на пол, Фаенон отклонил голову назад и удобно приткнулся макушкой к мерно вздымающейся груди.       – Принести воды?       – Нет, – чужая рука вплелась в его волосы и мягко массировала кожу.       Последнюю неделю голова раскалывалась от шума, настойчиво колотившего по стенкам черепной коробки. И теперь этот шум, наконец, стих. Разум и сердце пришли к мирному соглашению; не без чужого вмешательства, естественно.       И как только можно было поверить в ложь Цифер? Ещё раз прокрутив её слова в голове, Фаенон понял, насколько нелепо выглядел. Примчался в Охему как перепуганный пёс, рассказал про какое-то переливание…       Шлёпнув себя ладонью по лицу, он задушено, словно хотел провалиться сквозь недра земли, застонал.       – Выглядишь так, словно наш секс доставил тебе муки, – усмехнулся Мидей.       – А вот и нет, – повернувшись в его сторону, он укоризненно поджал губы. – Просто вспомнил кое-что…       С каждой секундой усталость овладевала им, пряча в мягком одеяле. Стоило признать, что побег изрядно вымотал его и душой, и телом. Отсутствие сна не так сильно влияло на златиусов, как на людей, но и сил не прибавило: ни духовных, ни физических. А переполненная от тяжёлых мыслей голова лишь усугубила нестабильное состояние, которое Фаенон предпочёл игнорировать. Но даже несмотря на усталость, он не хотел проваливаться в дрёму.       – Я думал о том, что ты сказал тогда, – голос Мидея слегка сел и напоминал тихий шорох. – Ты знаешь, что я не могу остановиться перед угрозой. Я не могу перестать сражаться, я ведь носитель раздора. Принц, купающийся в крови…       – Тебе не нужно оправдываться. Это мне нужно принять твой дар. А ты… просто будь осторожнее, ладно? – Фаенон не собирался перекраивать его суть; пульсирующее жаждой сражений сердце, запах кипевшей крови и стали, желание покорять и подчинять, вести своё войско к победе – это делало принца каструм Кремноса тем, каким он был. Оставить его без этих составляющих – значило обезличить.       – Хорошо, – на мгновение янтарные глаза озарились неозвученной благодарностью, промелькнувшей в них ярким лучиком, и заключившейся в блеске сапфира на громоздкой серьге. – Лучше бы тебе выбрать нормального партнёра, а не…       – Тс-с-с! Я запрещаю тебе говорить нечто подобное.       – Запрещаешь? Мне? Принцу?       – Я давно сделал свой выбор и ни разу не пожалел, – Фаенон приподнялся и приблизился к его лицу. Удивительно, как за такой красотой могла родиться настолько глупая мысль. – И никогда не передумаю, понял?       – Сказанного не воротишь.       – Ты слишком разговорился для кремносской буки, – он резко обхватил лицо Мидея и прижался к его губам, горячих от недавних поцелуев. – Но я знаю один метод, который позволит вытащить из тебя все сомнения.       Амфореусу предстоял очередной цикл перерождения, и Фаенон бы соврал, сказав, что не боится этого момента, но в одном он был твёрдо уверен: когда проклятая бесконечность с присущей ей алчностью вонзит в него клыки, он продолжит улыбаться своему принцу даже сквозь предсмертную, мучительную агонию.