fantôme de toi

мы растворяемся в этих ночах и в этих огнях, в этих словах, которые не произносятся, они обжигают, потому что их так сложно сказать, каждый раз, когда солнце рухнет, за этим последует утро, и хотя я остаюсь опустошенным, когда ты уходишь, я просто хочу, чтобы ты знал… // что мир безобразен, но ты прекрасен для меня. думаешь ли ты обо мне так же, как я думаю о тебе? я бы попросил прощения, если бы мог, но мне действительно пора идти. я просто хочу, чтобы ты знал… утро сегодня безмятежное. мягкий предрассветный туман стелется по земле, покрывая пятиэтажки. безопасный и прохладный, и леви почему-то кажется, что безжизненный. ему не спится, хотя на часах едва ли половина шестого, а уснуть он не мог до двух. он подъезжает на коляске к кухонной стойке, с трудом поднимается, опираясь на нее, и заливает металлический чайничек. его окутывает запах мяты и лемонграсса, тихий, ненавязчивый. леви бы предпочел бурбон. он изучает пейзаж через почти прозрачное панорамное окно. внизу, на парковке, в клубах тумана моргает фарами машина его соседа, рано уезжающего в офис. удивительным образом жизнь может поменяться за тридцать пять лет. тридцать пять лет с момента, когда… когда он… — и что тебе не спится в такую рань? — спрашивает звонкий голос. — тебя ведь сегодня дети на сувениры растащат. леви не оборачивается, усмехаясь. эрен наливает себе чай, обиженно ворчит, когда на него выпадает сметана из забитого под завязку холодильника — сегодня вечером будет много гостей. эрен отказывается признавать, что с возрастом становится ворчливее, как настоящий дед, но леви-то прекрасно это заметно. он только мысленно смеется — осознание еще придет. торопиться им некуда. эрен встает рядом, держа в руках вторую кружку, и чертыхается, внезапно обжегшись. — а ты все так же умнее не становишься, — говорит ему леви. — а ты все так же по-идиотски держишь кружку, — парирует эрен, смотря на него с высоты своего роста. другие такого себе не позволяли — им было страшно некомфортно стоять рядом с сидячим инвалидом. эрен себя таким не утруждал — конечно, потому что никогда его не жалел. он говорил «а толку? все равно на тебя сверху вниз смотреть, даже если встанешь». таким они перебрасывались безмятежно и круглосуточно, почти даже не обращая на это внимания. — когда у габи собеседование, ты не помнишь? — эрен отпивает чай. — послезавтра, — леви расползается в ехидной улыбке, — память подводит, старичок? — ой, да завали, ископаемое. надо бы съездить ее поддержать… они замолкают. часы с кукушкой мерно отбивают секунды, тонущие в утреннем тумане. он уже почти растаял, обнажая верхушки низковатых деревьев; солнце заливает домики и просторную светлую кухню на шестом этаже. эрен закуривает, опустившись на пол, и идущий от него дым кажется таким привычным и знакомым. за что-то подобное они и сражались, да? — ты можешь поверить, что прошло тридцать пять лет? — шепотом спрашивает леви. эрен не смотрит на него, молчит. — нет. а ты? — и я нет. они еще немножко молчат, и после эрен тихо произносит: — я тогда, когда думал «свобода», представлял океан. бесконечный, огромный, — он делает рукой жест вперед, указывая сигаретой на светящееся и блестящее рассветом море. там вьются чайки и понемногу оживает порт, даже немного слышно, как тарахтят подъемники и моторы. — а больше ничего. я не думал, что буду делать. я будто и не собирался пережить момент обретения свободы, — вздыхает он. — а я не собирался дожить до сорока, и уж точно — до семидесяти. кажется, мы оба по-крупному проебались. эрен смиренно разводит руками. — сходим на могилу к ханджи? — когда дети спать лягут, можно. там плитка цветами проросла, все собираюсь прополоть. — фиолетовыми? — эрен фыркает, и леви улыбается. да. фиолетовыми. есть у них такая шутка, про фиолетовые цветы. он уже даже не помнит, откуда взялась, просто все цветы — фиолетовые. даже у армина и микасы все цветы фиолетовые, потому что они тоже знают шутку; еще была шутка про упм с насосом, которая разошлась на весь их отряд, но это они давненько не вспоминали — повода не было. эрен тушит бычок от сигареты в пепельнице на столе и возвращается. он садится на ламинат спиной к леви, вытягивая босые ноги, и кладет голову на чужие коленки, как если бы ему собирались заплетать волосы. леви привычно запускает руки в расчесанные густые пряди. — ой, а нежностей-то с утра пораньше, — ворчит он. эрен потирается о него, как кошка. — сам говоришь — старею. становлюсь сентиментальным. они встречают рассвет, пока эрену не надоедает сидеть на холодном полу. он уходит куда-то в глубь квартиры, хлопает какими-то ящиками в шкафу и, кажется, ложится спать. леви решает заняться кухней и погружается в нарезание салатов. *** компания из них, как обычно, шумная. микаса и жан приходят раньше остальных и помогают ему накрывать на стол; почти сразу приезжают армин с беременной энни. габи и фалько привозят зеленый тортик с шикарно нарисованной эмблемой разведки — габи учится на дизайнера. все понемногу усаживаются; райнер обсуждает с энни мировую экономику (честно, леви ничего скучнее в жизни не слышал, но энни, кажется, относится к этому благосклонно), пока армин по правую руку от нее собирает ей бутерброды с яйцом и яблоками — уже вторую беременность энни просто сходит по этому сочетанию с ума. микаса втягивает леви в разговор о новом фильме, и кто же знал, что они оба станут заядлыми киноманами… жану тяжело приходится, он совершенно не успевает все смотреть, и микаса постоянно жалуется, что с мужем не поговоришь нормально об этом обо всем. леви ее прекрасно понимает. эрен, сидящий рядом, возмущается и шутливо наваливается леви на плечи — нечего марафонить, мол, сериалы, а потом жаловаться, что честные люди за тобой не поспевают. они отмечают тридцать пятую годовщину дня битвы между небом и землей. каждый понимает, что время говорить тост, но за все эти годы никто так и не научился этого делать. в городе в этот день особенно тихо; кто-то поминает родных, а кто-то празднует новую жизнь. своей странноватой, разношерстной семьей они так и не определились с чувствами. наконец, фалько поднимается, и над столом повисает тишина. — как и все вы, я понятия не имею, что говорить, — произносит он с небольшим упреком, вертя в руках стакан шампанского, — но должен же кто-то. я хочу выпить, — он немного оборачивается, — за будущую малышку и ее брата гришу, — армин улыбается, почти не задумываясь, опускает руку на живот жены; энни на гормонах, она чувствует все слишком остро, поэтому у нее немного слезятся глаза от эмоций; стакан она поднимает чуть выше, опуская вторую руку поверх руки армина. — за карлу, — на этот раз он немного оборачивается к жану и микасе; микаса моментально находит глазами восьмилетнюю дочь, забравшуюся на коленки к «дяде леви». он заплетает ей маленькие косички, и микаса знает, что он уже наверняка подарил ей какую-нибудь игрушку, пока они с жаном не видели. фалько продолжает: — прошу мне простить мой эгоизм, за мою прекрасную жену, — габи щедро пинает его под столом, но фалько уже жизнью научен, поэтому не падает. — и за тех, кто все еще здесь, — он обводит взглядом всю комнату, — за нас. кухню наполняет звон бокалов вперемешку с печальными улыбками и шорохом одежды тех, кто встает, чтобы точно до каждого дотянуться. леви выпивает, чувствуя на себе мягкий, светящийся взгляд эрена. тот стоит, облокотившись на стену, и улыбается; опустошает бокал одним махом и лениво подходит к столу, опускаясь на колени и обнимая леви за шею со спины. — ле-вай, — карла как-то смешно произносит его имя; она отказывается говорить «леви», как все, но ее детскому звонкому голоску и природному очарованию все взрослые готовы простить что угодно. — ле-вай, почему ты плачешь? — обеспокоенно спрашивает она, проводя по его щеке маленькой ручкой и утирая скатившуюся слезу. в общем шуме вопрос не слышно; райнер и габи спорят по поводу политических нововведений. десятилетний гриша прыгает вокруг мамы с игрушкой, объясняя, как в ней убивать монстров. — дядя ле-вай, — он ехидно передразнивает племянницу, — не умеет плакать. заруби себе это на своем маленьком вредном носу, — он несильно щелкает девочку по этому самому носу, но она остается серьезной и печальной. вот же смесь кирштейн и аккерманов — леви давно говорил, что этот устрашающий микс добром не кончится. он не поднимает глаз от бантика карлы, который вертит в руках, но так хорошо чувствует взгляды армина и микасы, будто они ядовитые и плавят на нем кожу. — карла, солнышко, не хочешь поиграть с гришей? — предлагает армин. — гриша, маме надо отдохнуть. по-моему, карла прекрасно убивает монстров. может быть, даже лучше тебя? карла живо слезает с коленок дяди и почти выхватывает у гриши устройство, на экране которого сражаются пиксельные и странноватые животные. она уносится в дальнюю комнату, чтобы доказать, кто тут лучше убивает монстров, и гриша бежит за ней. чтобы он проиграл карле! папа еще увидит, как он крут. — если однажды наши дети поженятся, в этом будет твоя вина, — замечает жан армину. — в этом будет моя заслуга, — отбивает он с улыбкой, а микаса и энни обмениваются довольными взглядами. жан ворчит, что его в этой компании никто не ценит. эрен забирается на стул с ногами. — как думаешь, будь у нас ребенок, он бы в кого влюбился? ну, или она, — он фыркает. — боже, надеюсь, у него не был бы твой характер. у тебя эмоциональный диапазон, как у зубочистки. бедному созданию пришлось бы умереть в одиночестве. «ну вот тебя, к примеру, привлекают зубочистки», хочет ответить леви. он сжимает руку на подлокотнике. — я пойду покурю, — бросает, выезжая из-за стола. все уже по большей части заняты своими делами, так что на него никто особо не обращает внимания. чтобы дети не дышали дымом, леви выходит на лестничную клетку, к окну, и поднимается на ноги, опираясь на холодный камень. самое долгое, сколько ему удавалось простоять — семь минут и тринадцать секунд, но ему вполне хватит. он едва успевает поджечь сигарету, как слышит хлопнувшую дверь и тихие шаги. — прогуляемся к морю? — предлагает армин. микаса вытаскивает у него сигарету и тоже выпускает в воздух дым. — дети пока заняты, а остальные втянулись в спор о политике. ты не хочешь этого слушать, поверь. леви пожимает плечами и садится обратно в свое кресло. микаса завозит его в лифт — ее меньше всех смущает его инвалидность; правильнее будет сказать, что вообще не смущает. леви нередко чувствует, что они родственники, но в такие моменты — особенно. словом, она часто любит его катать, хотя ездить он может и самостоятельно. они проходят вниз всего три квартала. дома за тридцать пять лет неплохо так взлетели. какие-то детишки гоняют мяч, проносятся вперед и назад. девушка с покрашенными волосами читает книжку на открытой веранде; за соседним столиком о чем-то спорят две бабушки. из окна чья-то мама кричит быть дома к четырем. из магазина с переливом колокольчиков выталкиваются трое подростков, шумно открывая газировку и какие-то дешевые мелочи. как тут можно поверить, что тридцать пять лет назад над океаном висело километровое костлявое создание, порожденное ненавистью одного-единственного человека, и люди, быть может, родные тех, кого они видят сейчас, захлебывались собственной кровью на этих самых улицах… — эта рубашка — это просто оружие массового поражения, — говорит эрен, закатывая глаза. он идет слева от коляски, запрокинув руки за голову; приморский прохладный бриз поднимает и опускает отросшие пряди. — армин, я не понимаю, как энни терпит на тебе этот кошмар. поверь, у нее просто гормоны. когда она родит, первое, что она сделает — выкинет в помойку это порождение чьих-то кривых рук и ужасного вкуса. «у него абсолютно нормальная рубашка», хочет возразить леви. «не все, как кретины, носят на себе этот гавайский кокаиновый трип». — а впрочем, — продолжает эрен, — если посмотреть с другой стороны, не так уж плохо. купишь себе пару официальных рубашек, рив? — он весело улыбается. — затолкаешь в них свое старое тело и, кто знает, может и сойдешь за молодого и красивого. хотя, как по мне, ты никогда не будешь красивее в рубашке, чем без нее. он мечтательно облизывается. его глаза искрят хитростью и игривыми намеками. леви от него отмахивается. «похотливое создание». — кто бы говорил, любитель горничных, — надувает щеки эрен. «один раз дело было, так всю жизнь вспоминать будешь?» -- не один. «ой, да всего святого ради». — ты сегодня пойдешь к ханджи? — спрашивает микаса, чуть наклоняясь вперед. леви запоздало понимает, что она обращается к нему, и кивает. — цветы надо прополоть, — говорит он. — на дорожке проросли. армин открывает рот и закрывает его, делая атмосферу чуть тяжелее. он едва заметно поникает плечами. — мээ, армиии-иин, — эрен виснет у него на плече, растягивает имя, корча рожицы, — ну скажи, что цветы фиолетовые! неужто забыл? «он просто умнее, чем некоторые». — а я не с тобой разговариваю, — задирает нос эрен. а с кем, черт возьми, еще. они находят укромный уголок на пристани, скрытый молодой виноградной лозой и невысокой рощицей. радостные крики детей и вопли чаек долетают до сюда только с ветром. микаса опускается на лавочку, армин по-детски забирается на ствол дерева. леви сидит между ними в привычной коляске. все невысказанное между ними никогда высказано и не будет, но леви уверен, что никто на всем белом свете никогда не поймет его лучше. ну, разве что… — как-то тут тухло, ребята, — эрен пробует ногой ветку дерева рядом с армином, но та опасно шатается; он садится рядом с микасой, растягиваясь на лавочке. потом ему надоедает, и он, скинув легкие ботинки, делает несколько шагов в море, вставая на огромный валун, залитый теплым солнцем. оборачивается. — поплаваешь, рив? «если снимешь с себя свой авангардный психоз». — о, ну и настроение, — эрен одобряюще подмигивает. он расстегивает несколько пуговиц на яркой рубашке и случайно — или нет — задевает рукой белую грудь, немолодую, но крепкую и чистую от волос. «если у меня сейчас встанет, это будет твоя вина». — как сегодня кое-кто кое-кому очень умно ответил, — эрен важно поднимает палец в воздух, — это будет моя заслуга. «ты извращенец, эрен йегер». — с кем поведешься. — море сегодня спокойное, — говорит вдруг микаса задумчиво. — шторм вряд ли будет. опять прогноз погоды врет. — хочешь искупаться? — армин спрыгивает с ветки и подходит к ним, тоже занимая место на лавочке. леви переводит взгляд на камень в море. — эй! не разговаривай с моими друзьями, когда я тут полураздетый, — фырчит на него оттуда эрен, застегивая рубашку. «а ты не раздевайся, когда я разговариваю с твоими друзьями, и проблемы не будет». — так кто это первый начал!.. — просто говорю, — отвечает микаса, обернувшись на армина. — думаю, может, нам тоже к ханджи сходить? давно не были. армин невесомо касается его плеча, обращая на себя внимание. — леви, ты один пойдешь? вопрос повисает в воздухе. леви смотрит в голубые, чистые глаза армина. в них давно нет вины, сожаления, тошнотворного сочувствия; микаса откидывается на спинку скамейки, запрокидывает голову. она тоже знает. — нет, — наконец отвечает он. бросает быстрый полувопросительный взгляд на эрена, болтающего босыми ногами в океанской воде. он поднимает на него глаза почти укоризненно. — имей совесть, это же микаса и армин. — но мы можем пойти все вместе, — заканчивает леви. — он не против. — а он сейчас… — начинает армин, но леви не заставляет его договаривать вопрос. — пытается заработать себе пневмонию в наверняка ледяной воде. мама не научила ноги не мочить. — эй, эрен, — весело говорит армин, глядя куда-то в сторону камня. — слушайся-ка ты лучше своего капитана, болеть в твоем возрасте совершенно не к чему. — эрен, — улыбается микаса и машет рукой, — спасибо, что пойдешь с нами к ханджи. без тебя мой братец вечно расклеивается. эрен спрыгивает с камня и подбегает к ним, вздымая в воздух кучу брызг. леви успевает возмущенно толкнуть микасу. — привет, ребята, — он склоняет голову. — я не заболею, — поворачивается к армину, — я же титан, помнишь? а к ханджи не пойти просто не могу, — теперь смотрит на микасу, — из вас ведь все забыли, что нужно говорить, что цветы фиолетовые, — он притворно возмущается, всплескивая руками. — сплошное безобразие. радостный, чуть-чуть наивный, как будто снова двадцатилетний эрен. — вас оставить вдвоем? — спрашивает микаса, наклонившись. — я вас скоро догоню. микаса и армин уходят. они шутливо прощаются с эреном, и леви замечает, что у обоих до сих пор блестят глаза. они уходят, ввязавшись в веселый спор, и кажутся ему совсем маленькими, и он так отчетливо видит зеленые плащи, которые треплет морской ветер… — ты тоже видишь их в наших зеленых плащах? — тихо спрашивает эрен. его взгляд надолго задерживается на каштановой и блондинистой макушках. это только я так их и вижу. — нет, — из чистой вредности отвечает леви. — в коричневых куртках. — ах ты сволочь, — смеется эрен. — все ради того, чтобы мне перечить, так? — и в мыслях не было. они подходят к морю, и леви опускается на песок, облокачиваясь на кресло. волны совсем немного не добегают до его ног. он поворачивается. эрен молча обнимает его; обхватывает обеими руками, сводя их за спиной, и чуть-чуть покачивается в такт волнам. теплым носом утыкается в шею, и леви чувствует горячие капли, пропитывающие рубашку. — мне так холодно, — шепчет эрен. — я вечно хочу спать, — он переводит взгляд на океан. леви смаргивает влагу с ресниц и невесомо целует прохладные губы. — с тридцать пятой годовщиной битвы, — хрипло произносит он. — и тебя. они еще немного молчат. леви не отстраняется, не желая смотреть в зеленые глаза; он задумчиво рисует узоры на чужой спине, и чувствует, как его щеку покалывают волосы. — спокойной ночи, эрен, — произносит он. — ты уверен? — эрен сжимает его крепче, но, как будто ему не хватает энергии, хватка не усиливается. — я уверен. засыпай. от легкого поцелуя эрен рассыпается, и вместе с ним рассыпается его дурацкая гавайская рубашка, его старые ботинки, мягкие руки, хитрые глаза. леви запрокидывает голову, стараясь сдержать слезы. через месяц ему исполнится шестьдесят три. рядом с его коляской пикирует белое длинное перышко.