Наследники

По гулкому коридору раздавались тяжёлые шаги, каждый из них отдавался эхом в стенах, испачканных кровью и пробитых пулями. За окнами, скрытыми плотными потоками дождя, время от времени гремел гром, раскалывая ночь пополам. Уже несколько часов дождь беспощадно барабанил по стеклу, словно отмеряя последние мгновения перед неизбежным. Эта ночь должна была стать поворотным моментом — объединением четырёх великих семей, новой эрой. Но стала роковой. Названный брат в одночасье стал самым страшным врагом. Свои подняли оружие против своих. Теперь уже не разобрать, где истина, а где ложь. Кто предал первым, кто защищался, а кто просто оказался пешкой в чужой игре. Семья Ким — это древняя династия с репутацией «проклятого клана». В их роду — убийцы, предатели, мастера грязных игр. Говорят, что с самого основания они всегда шли по лезвию ножа, балансируя между гениальностью и безумием. Сегодня — они одни из самых влиятельных игроков, контролирующие самые тёмные углы криминального мира. С Кимами не заключали договоры — с ними играли в выживание. Их нельзя предугадать. Они не уважают слабость и не прощают предательство. Семья Чон — была воплощением дисциплины, власти и скрытого террора. Их влияние проникает в самые высокие политические и бизнес-круги. Внешне — респектабельная элита, на деле — клан с железной хваткой и строгой иерархией. Старшие представители рода — хищники, воспитанные на крови и стратегии. Семья Мин — была призраком в системе. Об их делах не говорят вслух, потому что боятся, что их услышат. Они знают всё: кто, где, с кем, за сколько. Если ты попал под их прицел — это конец, даже если ты об этом пока не знаешь. Им не нужны показные драки или взрывы — их оружие — уязвимость вражеской системы. Они мастера психологической игры, угроз между строк, и манипулирования даже самыми влиятельными людьми. И наконец четвертая семья: Семья Пак — это витрина благополучия, скрывающая под собой тщательно отлаженную машину влияния. Им принадлежали юристы, судьи, СМИ, и даже политики. Они умели обращаться с миром через «правильные» слова, маскируя самые тёмные сделки под официальные улыбки. Их сила не в оружии, а в имидже. Они умеют выставить врага виноватым даже перед его собственными людьми. А если этого недостаточно — на сцену выходит их тихая, но смертоносная защита. Каждая из четырёх семей обладала уникальными чертами, делавшими их неповторимыми. Вместе они образовывали идеальный баланс — разум, страсть, стратегия и верность. В союзе они были одной из самых грозных мафиозных структур современности. Но баланс был нарушен. И последствия не заставили себя ждать. Дверь в кабинет со скрипом отворилась. В густой тьме, едва освещённой проблесками грозы за окном, за массивным письменным столом сидел молодой мужчина — пугающе красивый, словно вырезанный из мрамора. В его руках медленно вращался фамильный нож, покрытый кровью до самой рукояти. Кровь была повсюду: на лезвии, на его пальцах, на рубашке… даже на лице. Но страшнее всего был не этот багровый след — а выражение его глаз. Там, где прежде жила спокойная уверенность и хитрая полуулыбка, теперь застыла боль, опустошение и ярость. Безмолвная, кипящая, всепоглощающая ненависть. — Ты перешёл черту, — произнёс мужчина, сидящий в кресле. Его голос был холоден, но по-прежнему безукоризненно спокоен, как лёд перед тем, как должен дать трещину. — Черту? — отозвался вошедший, сдерживая ярость. — Ты сам перешёл её ещё 3 года назад, когда впервые поднял руку на одного из нас. — В его голосе звучала грубость, в каждом слове — обида и гнев. — Не думай, что я забыл, Сэджин. Всё это время я пытался найти тебе оправдание… пытался поверить, что ты остался тем, кем был. Но сегодняшний день показал твоё настоящее лицо. Лицо предателя. Сэджин медленно поднял глаза. Нож в его руке остановился, застыв в воздухе. Молния осветила комнату, вырывая из темноты искажённое злобой лицо. — Предателя? — тихо переспросил он, будто пробуя слово на вкус. — Ты слишком легко бросаешь обвинения, Ёнсу. Особенно для того, кто первым отвернулся… От меня. От неё. Он встал, не торопясь. Кровь на его ладонях поблёскивала в тусклом свете лампы. Несколько капель упали на ковёр, и тишина снова поглотила всё. — Ты говорил, что искал оправдания… — продолжил Сэджин, делая шаг вперёд. — А я искал правду. Пока ты хоронил своё чувство вины в старых договорах и послушных шестерках, я рылся в грязи, в крови. И нашёл то, от чего ты так упорно отворачивался. Его голос дрогнул. Не от страха — от усталости. От горечи. Но в глазах вспыхнуло что-то иное — безумное, болезненно-яркое как искра. — Ты ещё не знаешь, что такое настоящая измена, Ёнсу. Но скоро узнаешь. И тогда тебе останется только молиться, чтобы твой сын в будущем оказался умнее, чем ты. Наши дни. Металлический голос бортпроводника прорезал тишину салона: — Добро пожаловать в город Сеул. Мы благополучно приземлились в международном аэропорту Инчхон. За бортом пасмурно, временами обещают сильный дождь, температура воздуха +23 градуса. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах с пристёгнутыми ремнями… Чонгук вздрогнул, просыпаясь. Глаза мгновенно распахнулись, ловя расплывчатый свет за иллюминатором. Несколько секунд он не мог понять, где находится. Грудь сдавило тяжестью — словно сон, в котором он летел, был легче, чем реальность, в которую он вернулся. Сеул. Дом. Он провёл рукой по лицу, пытаясь прогнать остатки сна, но ладонь ощутила липкий холод — не от пота, от тревоги. Пальцы машинально проверили ремень безопасности, и только тогда он заметил, как дрожат руки. Сердце колотилось будто бы не от турбулентности, а от чего-то глубже. Он не был здесь… слишком долго. Всё изменилось за столько времени— но в первую очередь изменился он сам. И Чонгук отчетливо чувствовал это.  Снаружи самолёт окутывал дождь. Капли стекали по иллюминатору, смывая небо. В этих узорах он видел отражение самого себя — немного размытое, и уставшее после перелета. Прикрыв глаза, он сделал глубокий вдох и такой же медленный выдох. Хотелось уже поскорее выйти наружу и достать из кармана пачку сигарет, от которых пришлось отказаться на время перелёта. «Отец узнает — точно убьет», — мысленно пробормотал парень, усмехнувшись про себя. Плевать. Ему уже давно не пятнадцать, и контролировать его привычки давно не в силах никто. Его образ жизни сам по себе вынуждал искать хоть какое-то утешение и спокойствие. Пусть даже оно приходит кратко и ценой отравления собственного организма никотином. Покинув борт самолёта, Чонгук направился к стоявшему чуть в стороне семейному автомобилю с тонировкой. Воздух Сеула отличался от того, к которому он привык в Шанхае, где провёл последние пять лет, обучаясь тонкостям семейного бизнеса под контролем доверенных лиц отца. Дождь неприятно бил по лицу — холодными, колючими каплями. Но на это было плевать. Сейчас его волновало только одно: как можно быстрее добраться до машины и закурить. — Малой, шевели уже своим ридикюлем! — донёсся знакомый голос из приоткрытого окна. — Я жрать хочу, а ты плетёшься, будто всю ночь течных омег нагибал! — Хосок ухмыльнулся, явно довольный собой, но недовольный скоростью младшего брата.  Чонгук фыркнул, не сдержав улыбки. Даже спустя столько времени Хосок не менялся. И это… немного успокаивало. Хлопнул дверью, он нагло устроился на пассажирском сиденье. Машина тронулась с места, дождь продолжал усиленно барабанить по крыше, создавая ощущение, будто они едут сквозь аквариум. В салоне пахло кожей, дорогим одеколоном и… чем-то подозрительно высоко градусным . — Ты чего жрал в последний раз? — скривился Чонгук, приоткрыв окно. — Честно, Хо, у меня такое чувство, будто ты перед выездом закусил дохлым койотом. — Не ной, малыш. Это ты просто отвык от нормальной еды и алкоголя, пока жил в своём глянцевом Шанхае и хрустел авокадо, — усмехнулся Хосок, вытаскивая из кармана жвачку и небрежно швыряя в сторону брата. — На, освежи воздух своим идеальным дыханием. Может, тебе кто и поверит, что ты не куришь. — Я и не курю. Почти, — Чонгук усмехнулся, поймав жвачку. — А от Шанхая у меня теперь только бессонница и хроническая тревожность. Спасибо, отец. — Ну, добро пожаловать домой, тревожный наш, — Хосок бросил на него взгляд. — Здесь всё стало ещё веселее. Семья на грани, старики снова что-то мутят, Юнги спит три часа в сутки, и, кстати… ты теперь официально на прицеле у половины клана. — Так рад вернуться, что аж поджилки затряслись, — пробормотал Чонгук и, на секунду задумываясь, добавил: — А отец? Как он? Хосок замолчал. На пару секунд салон наполнился только звуком дождя и мотора. — Такой же. Холодный, резкий, целыми днями в переговорах. Говорит, ждал тебя. Но зная его — ждал не сына, а солдата. Чонгук отвёл взгляд в окно. Тепло от перепалок сменилось тем напряжением, которое он гнал с самого трапа самолёта. — Ну что, — снова заговорил Хосок, нарушая молчание. — Ты готов снова нырнуть в наш серпентарий? — А разве у меня есть выбор? — Конечно. Можешь прямо сейчас развернуться и валить обратно в Шанхай. Только сначала оставь мне свой ноут, на нём ведь куча порн…кхе… важных файлов, — Хосок фальшиво закашлялся, смеясь. Чонгук тоже рассмеялся, чуть расслабляясь. Он знал: как бы ни было, Хосок всегда будет рядом. И это всё, что имело значение. *** Тяжёлые кованые ворота медленно разъехались в стороны. Машина плавно въехала на территорию особняка семьи Чон. За высоким каменным забором скрывался почти замок — здание в классическом стиле, окружённое аккуратными деревьями и влажными клумбами, умытыми недавним дождём. Как только автомобиль остановился, к нему тут же подошёл старый дворецкий в строгом чёрном костюме с неизменным галстуком-бабочкой. Его седые волосы были идеально зачёсаны назад, а лицо — всё такое же невозмутимое, каким Чонгук его запомнил. — Добро пожаловать домой, молодой господин, — с лёгким поклоном произнёс он, открывая дверцу.  Мистер Ван служил семье Чон - Сколько Чонгук себя помнил. Он был рад наконец увидеть старого друга, которого донимал расспросами обо всем на свете пока был маленький. Не смотря на то, что дворецкий создавал образ строго мужчины, следящим за порядком в доме, на самом деле это был один из добрейших людей которых Чонгук когда либо знал.  Альфа сдержанно улыбнулся и кивнул, вылезая наружу. На секунду он задержался, будто делая вдох перед прыжком в холодную воду. И в этот момент дверь дома распахнулась. — Чонгук-а?! — раздался дрожащий голос матери. На пороге стояла Чон Юна, его мама. Без макияжа, в простом домашнем халате, с глазами, мгновенно наполнившимися слезами. Она даже не подошла — бросилась к нему, не обращая внимания на дождь и мокрые ступени. — Мама… — еле выдохнул он, прежде чем она крепко обняла его, уткнувшись в плечо. — Ты совсем не изменился… мой мальчик… — всхлипывала она, проводя дрожащими руками по его лицу, будто проверяя, не сон ли это. — Я так скучала… Пять лет… Пять чертовых лет… — Всё хорошо, я уже здесь, — выдохнул Чонгук, пытаясь сдержать ком в горле. Хосок, стоя в стороне, улыбнулся. — Не плачьте, маменька , а то мне тоже захочется слезу пустить. Лучше пойдемте завтракать, я ж с утра на одной воде да ваших молитвах! Женщина отстранилась, смахивая слёзы. — А ты, Чон Хосок, не ерничай! хоть раз бы ночевал дома, а не шлялся по клубам! Вечно тебя утром ищешь, будто не сын, а призрак отца Гамлета! — Ай, мам, я ночевал… просто не здесь, — ухмыльнулся он, подмигнув Чонгуку. — Ну вот и отлично, — попыталась улыбнуться она. — Всё, вы оба мокрые, проходите. Я велела накрыть на стол, вас ждёт завтрак… Но не успели они ступить на порог, как из глубины дома, в сторону гостиной, вышел мужчина. Высокий, в строгом дорогом костюме тёмных тонов. Взгляд — холодный, как будто он не видел сына не пять лет, а всего несколько часов. — Чонгук, — коротко произнёс он. — В кабинет. Сейчас. Атмосфера моментально сменилась. Тепло матери растворилось в воздухе, будто кто-то резко выключил свет. Чонгук молча кивнул, даже не взглянув на мать. — Ещё даже не жравши, не сравши… — пробормотал Хосок себе под нос. — И снова как в тире: всё мишени, да выстрелы… Чонгук выпрямился, проводив отца взглядом. — Ничего, — пробормотал он. — Лучше сразу. Пусть скажет всё, что хочет. Я скоро к вам присоединюсь.  Поцеловав маму в висок, в жест утешения, он последовал в сторону кабинета отца, оставляя за спиной мать, Хосока… и тот короткий момент, когда всё ещё казалось настоящим домом. Дверь в кабинет тихо закрылась за спиной Чонгука. В помещении царила полутень — только лампа на столе отца разливала тёплый янтарный свет, выхватывая очертания дорогих бумаг, пепельницы и карт с пометками. Чон Сэджун стоял у окна, скрестив руки за спиной. Его фигура, как всегда прямая, как будто вся жизнь — это непрекращающаяся дисциплина. — Садись, — коротко бросил он, не поворачиваясь. Парень молча опустился в кресло. Внутри будто всё застыло. Пять лет — и ничего не изменилось. Те же короткие команды. Тот же взгляд в спину. — Почему я здесь, отец? — ровно спросил он, не выдержав тишины. Сэджун обернулся, наконец встретившись с ним глазами. В них — ни теплоты, ни раздражения. Только холодный расчёт и что-то неуловимо щемящее. — Потому что у нас проблема, — начал он, проходя к столу. — Последние две сделки по поставке оружия были сорваны.  — Думаешь, у нас крот? — Я уверен. Вопрос в том, кто. И откуда. Пока мы тратим время на догадки, наши партнеры и контракты теряются один за другим. Он вытащил из ящика планшет, развернув его к Чонгуку. На экране — карта поставок, закрашенные красным провалы. За каждым из них — крупная финансовая потеря. — И ты хочешь, чтобы я… — Нашёл источник. Тихо. Без лишнего шума. Никто, даже Хосок, не должен знать, что ты работаешь над этим. — Почему не Хосок? Он в курсе внутренней системы. Ему проще… — Потому что ты — тот, кого не ждут, — резко перебил его Сэджун. — Ты — тот, кто был далеко, и это твое преимущество. — Или просто потому что ты доверяешь мне больше? — спокойно, но с заметной тяжестью произнёс Чонгук, глядя прямо в глаза отцу. Сэджун не ответил сразу. Он опустил взгляд, будто на секунду провалился куда-то вглубь своих мыслей. — Ты всегда был… похож на человека, которому я не могу позволить ошибаться, — наконец сказал он. — И не потому, что ты слаб. А потому, что ты мне слишком дорог, в случае чего, твое падение – станет моей могильной плитой. Я не просто так отправил тебя учиться ведению семейного бизнеса в другую страну, и так же, не просто так отгораживал от всех семейных дел. Ты моя ахиллесова пята Чонгук, а также мой главный козырь в войне между кланами. Есть люди, которые это знаю, и они просто ждут своего часа, чтобы ударить. Слова повисли в воздухе. Чонгук на миг отстранился, поражённый неожиданной искренностью. — Я не ребёнок, отец. Ты мог бы просто сказать, что веришь мне. — Я верю. Но в нашем мире этого мало. Здесь выживает тот, кто не сомневается. И я хочу, чтобы ты стал таким. Даже если однажды возненавидишь меня за это. Наступила пауза. Лёгкая, почти невидимая, но тянущая, как струна на грани разрыва. — Я начну с Ха-Джуна. Он вёл последнюю сделку. Слишком гладко вышло, — тихо сказал Чонгук, возвращаясь в рабочий тон. Сэджун кивнул, снова становясь камнем. — Сделай, как считаешь нужным. Ты свободен. Чонгук встал. Но прежде чем дойти до двери, остановился, не оборачиваясь: — Спасибо, что позволил вернуться домой. Сэджун смотрел ему вслед. И лишь когда дверь снова закрылась, позволил себе короткий, почти незаметный жест — сжал кулак так, что побелели костяшки пальцев. Он тоже скучал. Он просто не умел показывать это. Решив не нарушать семейную идиллию между матерью и сыном, младший Чон направился в сторону своей комнаты. Он застыл на пороге, позволяя взгляду медленно скользнуть по знакомым очертаниям. Всё почти не изменилось за время его отсутствия. Даже постельное бельё с прострочкой в тон стенам — всё то же, что было в его юности. Пройдя в глубь, он провёл ладонью по комоду, стирая пыль с края книжной полки. Здесь он вырос. Здесь прятался от бурь в клане, от давления ответственности, от собственного страха быть не тем, кем хотели его видеть. Присев  на край кровати, его взгляд зацепился за фотографию в рамке которая уже много лет стоит на его прикроватной тумбе. На снимке он счастливый в обнимку с двумя мальчишками немного старше его самого.  В памяти всплыли картинки из детства. «Поздний вечер, отец в кабинете — молчаливый, занятой, будто существующий в отдельной реальности. В тот момент восьмилетний Чонгук стоял за дверью с рисунком в руках, надеясь, что сегодня он услышит хоть слово одобрения. Но дверь так и осталась закрытой. А вот другое воспоминание — гораздо теплее. Хосок. Тот, кто первым учил его держать нож, но при этом накладывал ему пластыри, когда Чонгук разбивал колени. Всегда громкий, резкий, с тысячью подколов, но стоило кому-то обидеть младшего — превращался в ураган на защиту. Они были разными, но держались, как одно целое. И где-то среди этих двух огней — Юнги. Тихий, почти тень. Младше Хоса, но старше Чонгука. Он всегда появлялся рядом тогда, когда это было нужно. В детстве казалось, что он умеет читать мысли. — “Вы слишком шумные,” — часто ворчал он, но сам неизменно следовал за ними.» Ни один их побег из особняка не прошёл бы без заранее рассчитанного Юнги пути отхода. Именно он тайно подслушивал разговоры взрослых, а потом приносил братьям “новости”, как будто это были выдержки из тайного архива. Мин был из породы тех, кто никогда не говорил вслух лишнего, но знал всё. Даже тогда, в детстве, у него был острый ум, цепкий взгляд и пугающая тишина внутри. Он не нуждался в оружии — ему хватало информации. И всё же, несмотря на разность характеров, троица тогда была неразделима. Братья по крови и обстоятельствам. Юнги был последним из выживших семьи Мин. Все произошло внезапно. Никто не ожидал удара изнутри. В тот вечер было запланировано мирное собрание четырёх семей — символ единства и спокойствия. Но всё превратилось в бойню. Семья Мин и семья Пак были буквально уничтожены за считаные часы. Огонь, автоматные очереди, разорванные крики и предательство, скрывающееся в масках союзников. Лишь двое выжили — дети. Маленький Пак Чимин, которого в последний момент успела спрятать его мать, и Мин Юнги, чудом вырвавшийся из объятого пламенем особняка. Юнги тогда было всего шесть. Его нашёл глава семьи Чон, Сэджин, с которым отец Юнги, Мин Энха, был близок, как с братом. Вместе они создавали стратегическую основу клана, чертили схемы поставок, вели переговоры, а в свободное время обменивались книгами и обсуждали философию чести. Когда Сэджин увидел израненного мальчика, дрожащего среди руин, он не колебался. Он вытащил его из пепла — буквально и метафорически. — «С этого дня ты под моей защитой. Пока я жив — никто не посмеет тронуть тебя. Ты — Мин, и ты останешься Мин. Но ты также — Чон. Запомни это». Юнги не плакал. Он не проронил ни слова. Он просто смотрел на Сэджина теми самыми глазами, в которых за один вечер сгорел ни только его дом, но и его детство. И в тот момент что-то в старшем Чоне сломалось тоже. С тех пор Юнги рос бок о бок с Хосоком и Чонгуком. Он ел с ними за одним столом, тренировался, получал знания и неотрывно следил за каждым, кто входил в семью. Ему не нужно было быть старшим сыном, чтобы чувствовать свою ответственность. Он взял на себя роль немого архивиста, наблюдателя, теневого аналитика, знающего гораздо больше, чем говорит вслух. Слухи о его прошлом разносились среди людей шёпотом — но ни один не решался задавать вопрос вслух. Потому что Юнги был тем, кого уважали… и немного боялись. Чонгук устало провёл рукой по лицу, отгоняя воспоминания. — А теперь… все мы другие, — пробормотал он вслух. *** На кухне пахло обжаренным хлебом, свежесваренным кофе и тревогой. Легкий утренний свет пробивался сквозь занавески, отражаясь в идеально вымытой посуде и стекле окон. Хосок, в привычной футболке с растянутым воротом и растрепанными волосами, лениво ковырял омлет вилкой. — Ты опять не ночевал дома, — голос матери прозвучал негромко, но твёрдо. — И не вздумай говорить, что просто засиделся у друзей. Ты даже не переоделся. Хосок вздохнул и, не поднимая глаз, кивнул: — У тебя, мам, прямо нюх как у пса. Честно. — Может, и так, но мой “нюх” меня ещё ни разу не подводил, — она повернулась к нему, убирая руки в карманы фартука. — Послушай, Хо… Твои зрачки, твой голос, ты еле держишься на ногах утром. Это не просто бессонница, и не просто усталость. Он посмотрел на неё, усмехнулся, слегка нахмурив брови. — Мам, ну правда? Ты думаешь, я колюсь или что-то глотаю? Она ничего не ответила — только поджала губы и медленно опустила глаза на чашку в её руках. Напряжённая пауза нависла между ними, пока Хосок не отодвинул тарелку и не встал. — Слушай, я знаю, ты волнуешься. И я тебя люблю за это. Но иногда людям просто плохо. Без причин. Без таблеток. Просто плохо. А потом — отпускает. Пару дней и всё окей, — он протянул ей руки, как бы умоляя: не сейчас, не дави, не копай глубже. — Ты похож на своего отца, когда лжёшь. Только он хотя бы пытался скрыть это, — вздохнула она, но в её голосе не было злости. Только усталость и нежность. — Я не скажу ему. Пока. Но ты должен знать — ты не один, Хосок. Что бы ни происходило… не зарывай это в себе. Он притянул её к себе, обняв за плечи: — Обещаю, мам. Всё под контролем. Честно-честно. Ну а если будет совсем хреново — ты первая узнаешь, ладно? — Если будет совсем «хреново», я узнаю без твоих признаний, — пробормотала она, улыбаясь в его плечо. — Ты же мой сын. Пока я жива, вы с Чонгуком будете центром моей вселенной, и смыслом жизни. Он рассмеялся, наконец искренне. — Да ты вообще ведьма, мам. Может, нам клан Мин переиграть? Я думаю, ты бы была топ-архивистом. Всё о всех знаешь. — Иди ты, — засмеялась она в ответ, хлопнув его по спине. — Только не забудь, что в следующую ночь ты ночуешь дома. Или я начну звонить твоим омегам. — А вот этого я уже испугался, номерок подкинуть? — фыркнул он и ушёл в сторону холла, бросив ей на ходу поцелуй. — Люблю тебя, ведьма. “Он врёт.” Она знала это, как знает мать, что её ребёнок плачет, даже если молчит. Она узнавала в нём знакомую отрешённость, взгляд, уставший не столько от бессонницы, сколько от постоянной внутренней борьбы. Много лет назад она уже видела этот взгляд – у своего мужа. И хуже всего было то, что она не могла точно сказать, где заканчивается игра Хосока и начинается его боль. Пальцы крепче сжали керамику. “Если Сэджун узнает…” — мысль осталась незаконченной, но сердце болезненно сжалось. Он не был плохим отцом. Строгим — да. Молчаливым — всегда. Но когда дело касалось дисциплины — пощады ждать не приходилось. Она не хотела предавать сына. Но и просто смотреть — тоже не могла. Из бесконечного потока мыслей ее вырвало капашение со стороны гостиной, в кухню тихо заглянул Юнги, с чашкой зелёного чая в руке: — Он снова ушёл, да? — Мгм, — вздохнула она, чуть повернув голову. — Я за ним пригляжу. Хосок может быть идиотом, но… он справится, — тихо добавил Юнги, прежде чем уйти вглубь дома. Она смотрела ему вслед, чувствуя, как чуть спокойнее становится внутри. Юнги. Этот мальчик, которого она не рожала, но вырастила как своего. “Может, именно он — та тонкая ниточка, что удержит всё от окончательного разрыва…” Хосок поднимался по лестнице, лишний раз стараясь не издавать и звука. Его шаги были тихими, будто он боялся, что дом услышит каждое движение. На мгновение он затаил дыхание, проходя мимо открытых дверей — лишь бы не столкнуться с отцом. Или, хуже того, с Юнги. Он слишком хорошо знал этот взгляд — пронизывающий, хищный, такой, что сразу чувствуется: тебя читают как раскрытую книгу. Захлопнув за собой дверь ванной, он тут же щелкнул замком. Медленно подошел к зеркалу, вцепился пальцами в края раковины и опустил голову. Вдох. Выдох. Еще один. И только потом решился поднять глаза. Его отражение смотрело на него с пустотой во взгляде. Синяки под глазами стали почти постоянной частью лица. Зрачки слегка расширены, губы пересохшие. Он провел рукой по щеке — кожа казалась чужой, натянутой маской, за которой пряталась усталость, страх и боль. «Ты просто устал», — выдохнул он себе под нос. Но даже собственный голос звучал фальшиво. Неубедительно. Его мозг гудел, как старая проводка под напряжением. Пальцы дрожали — последствия вчерашнего. Или сегодняшнего? Он уже сам не знал. Время давно потеряло очертания, растворившись между дозами. Он все сильнее сжимал край раковины, будто пытался зацепиться за хоть что-то реальное. Внутри бил тревожный сигнал: “Они узнают.” Он боялся. Не наказания. Нет. Он боялся взгляда матери — полного разочарования и немой боли. Боялся взгляда братьев, которые всегда верили в него. Боялся взгляда отца, в котором, возможно, на этот раз не будет гнева — только холодная тишина. А тишина всегда звучала громче криков. — Это просто немного… помогает, — прошептал он в пустоту. “Помогает справляться”. “Помогает не сойти с ума”. “Помогает быть нужным, быть веселым, быть тем, кем все так жаждут его видеть”. Он хотел убедить себя, что еще не перешел точку невозврата. Что еще может остановиться. Но правда была в том, что Хосок уже тонул. И никто этого не замечал. Или делал вид, что не замечает. Сев на край ванны, он уткнулся локтями в колени, а ладонями закрыл лицо. Голова гудела — не от боли, а от перегруженных мыслей. «Почему я вообще начал?..» Вопрос, который звучал каждый раз, как только приходило «отпускание». В моменты, когда тело уже устало, а разум пытался снова найти оправдание. «У тебя же всё есть, Хосок. Деньги, власть, статус, дом, в котором можно заблудиться. Охрана, водители, любимая семья которая за тебя бы горло перегрызет. Чего тебе не хватает?» Он усмехнулся горько. Такой избитый штамп. Богатые дети портятся от скуки. Слишком много свободы, слишком мало любви. Слишком много чужих ожиданий. Слишком мало права быть собой. — Знаешь, — пробормотал он себе под нос, глядя в плитку, — никто не спрашивал, хочу ли я быть частью этого. С самого детства ему рассказывали, кем он должен стать. Как себя вести. Как стоять. Как смотреть. Кому улыбаться. Кого остерегаться. Где заканчивается семья, а начинается клан. Он всегда был для всех «тот самый Хосок», наследник, старший сын, весельчак, который всех разряжает. Он знал, как улыбаться так, чтобы не было вопросов. Как смеяться так, чтобы скрыть дрожь внутри. Как подавить слёзы, пока не сработает закрытая дверь ванной. А потом однажды ему дали маленькую таблетку. “Просто попробуй, кайфанёшь”. И он кайфанул. На мгновение исчезли тревоги, исчез шум в голове, исчезло ощущение того, что он обязан быть кем-то. Он стал… свободным. Свобода. Её у него никогда не было. Всё, что он имел — было расписано по графику, одобрено отцом или кем-то из совета. Даже его чувства порой казались не его. — Я не зависимый, — выдохнул он с лёгкой усмешкой. — Просто… балуюсь. Немного. Раз в пару дней. Или чаще. Но я могу остановиться. Правда. Он поднялся и снова посмотрел в зеркало. — Я в любой момент могу бросить. Просто… пока не хочу. Внутри что-то сжалось. Потому что он знал: «пока» — это страшное слово. Оно может длиться годами. А может вообще никогда не закончиться. Из собственных мыслей его вырывает стук. Один, потом второй. Настойчивый до раздражения. — Эй, ты там умер, что ли? — раздался голос Юнги с другой стороны двери. Хосок вздрогнул и отшатнулся от зеркала. Прокашлялся, попытавшись вернуть себе хотя бы подобие нормального тона. — Я… просто умылся. Сейчас выйду. — Ага, умывается он уже двадцать минут, — буркнул Юнги. — Либо ты отращиваешь жабры, либо я начинаю беспокоиться. — Либо ты просто страдаешь херней, — отозвался Чонгук с привычной ухмылкой в голосе. — Серьёзно, Хо, ты мог бы хотя бы включить воду, чтобы это не звучало как… ну ты понял. Если ты решил, отдохнуть по-мужски, то мог бы выбрать другое время. — Чего?! — выдохнул Хосок, хлопнув ладонью по двери. — Ты совсем больной?! — Ну, ты же заперся. Ни звука. Мы уже ставки начали делать, что ты там делаешь. Я — за дрочку, Юнги думает, что ты нашёл дырку в пространстве и ушёл в Нарнию. Юнги сдержанно хмыкнул. — Я до сих пор придерживаюсь своей версии. Хотя вариант с Нарнией звучит менее травматично для психики, чем твои шутки, Чонгук. — Да пошли вы оба, — отозвался Хосок, наконец-то чуть расслабившись. Он выдохнул и улыбнулся сам себе, неохотно, но искренне. — Дайте мне две минуты, я выйду. И без комментариев, ясно? — Ладно, — протянул Чонгук, — но если ты выйдешь с красными глазами, я всем расскажу, что ты плакал из-за того, что потерял любимый крем для лица. — Прекрати, — выдохнул Юнги. — Он как раз и потерял. Я выкинул его — срок годности вышел два года назад. — ТЫ ЧТО?! — закричал Хосок, уже почти открывая дверь. — Это был люкс-лимитед! Его вручную мешали монахи в Тибете! Юнги, с идеальным лицом камня. — И всё равно ты выглядишь на сорок. — А ты — на семьдесят с душой древнего архивариуса! Дверь с грохотом распахнулась, и Хосок выскочил, всё ещё злясь, но уже без тени прежней тьмы. Его спасли. Пусть и их способ — максимально идиотский, но действенный. — Всё, отвалите, — пробурчал он, проходя мимо них. — Любим тебя тоже, — хором ответили Чонгук и Юнги. — Ты чего, теперь на серьёзке сбежал в комнату обиженной омегой? — Чонгук шёл следом за Хосоком, намеренно громко шаркая ногами по полу, будто пятилетний ребёнок, которому скучно. — Хо, если ты закроешься от нас второй раз за утро, я официально начну думать, что у тебя течка, — добавил он с самым наглым выражением лица. — Согласен, — спокойно поддакнул Юнги, не отставая. — Настроение у тебя точно колеблется по синусоиде. — Да отвалите вы оба, — отмахнулся Хосок, даже не пытаясь скрыть ухмылку. — Нашлись тут умники, у вас забыл спросить — когда мне вздрочнуть, а когда всплакнуть. — Да мы же не осуждаем. С утра вздрочнул—весь день свободен, — важно ответил Юнги. — А ты? — Хосок бросил взгляд на Чонгука. — А я вообще ангел, — пожал плечами тот. — дрочу только после воскресной службы. —Да что вы ко мне пристали!? — Не дрочил я! Боже, вы не исправимые идиоты…— с отчаяньем пробормотал старший. Толкнул дверь своей комнаты и без предупреждения завалился на кровать лицом вниз. Через пару секунд туда же приземлился Чонгук, как обычно, без приглашения, раскинувшись поперёк. Юнги плюхнулся в кресло у окна, как человек, уставший от чужой глупости, но на деле — просто знающий, что без него не так весело. — Так, господа, — протянул Хосок, разворачиваясь на спину. — А давайте-ка сегодня выберемся куда-нибудь. — Куда? — сразу насторожился Юнги. — Пожалуйста, только не на тот твой любимый пафосный лаунж, где все выглядят так, будто пришли рекламировать духи. — Нет, — протянул Хосок с дьявольской ухмылкой. — Предлагаю отметить возвращение нашего любимого младшенького… в клубе. Он посмотрел на Чонгука. — Всё по канонам. Громкая музыка, бухло, танцы, и, море горячих омег — кто-то с хорошим парфюмом и не слишком длинным языком. — О, да! — оживился Чонгук. — Я знал, что вернуться домой — это хорошая идея. Скажите только, что можно не надевать галстук. — Ты можешь вообще не надевать рубашку, — подколол Юнги. — Нет уж, — Чонгук отмахнулся. — Давайте сделаем вид, что мы нормальная молодёжь, которая просто отдыхает. Без отчётов, без моралей. — Договорились, — усмехнулся Хосок. — Сегодня отдыхаем. А завтра снова играем в «образцовых сыновей». — И не забываем, что мы — наследники, — с иронией добавил Юнги. Их смех разлетелся по комнате, наполняя пространство уютом и лёгкостью, которых так не хватало в последнее время. Пусть они все были по-своему сломаны, но вместе — они были единым целым. Они уже минут двадцать валялись в комнате Хосока, перебрасываясь шутками и обсуждая, кто сегодня поведёт и кто будет «тем, кого утащат в VIP без шансов на возвращение». — Кстати, — Хосок внезапно приподнялся на локтях, глядя на младшего. — Чонгук, что хотел отец? — А? — Чонгук отвёл взгляд, ковыряя край подушки. — Да так… ничего особенного. — Да ладно тебе, — настаивал Хосок. — Он тебя только встретил и сразу в кабинет потащил. Учитывая, как он не любит лишних разговоров, звучит как «что-то серьёзное». — Ну… — Чонгук потянулся, будто пытаясь смахнуть разговор с себя, — просто обсудили пару рабочих моментов. Ничего нового. Сам же знаешь, у него вечно голова занята этим оружейным делом. Юнги, сидящий в кресле с полузакрытыми глазами, краем взгляда проследил за реакцией Чонгука. Он что-то заметил, но молчал, не встревая. — Ты же не думаешь, что я совсем идиот, да? — хмыкнул Хосок, глядя на брата. — Я с шести лет наблюдаю, как он «обсуждает рабочие моменты». И обычно после этого все ходят с лицами, будто им в душу плюнули. — Радуйся тому, что я просто вернулся, Хо, — пожал плечами Чонгук. — Он вряд ли собирался обсуждать что-то масштабное сразу в первый день. Он попытался улыбнуться, но выражение получилось слишком натянутым. — Ага, — кивнул Хосок, не отводя взгляда. — Ну, если что, ты знаешь, где я. В смысле, если захочешь поговорить… или сбежать. Я и ключи от тачки дам, и сигаретами поделюсь. Даже плед захвачу. — Плед? — фыркнул Чонгук. — Ты чего, сентиментальный стал? — Ну, я ж теперь почти мать Тереза. Только с красивым лицом и никотиновой зависимостью, — ухмыльнулся Хосок, снова заваливаясь на кровать. — Но ты не вздумай молчать, если что-то серьёзное. Мы в одной лодке, помнишь? — Помню, — тихо сказал Чонгук, и в его голосе вдруг промелькнуло что-то глубокое, почти болезненное. — Всегда помню. Юнги открыл глаза, перевёл взгляд с одного на другого, но снова ничего не сказал. Он знал: иногда молчание — лучший способ показать, что ты рядом. — Ладно, — Хосок быстро сменил тему, — хватит тяжёлого. Юнги, ты хоть танцевать умеешь или снова будешь стоять в углу, как суровый наблюдатель? — Я наблюдатель, это мой образ жизни, — флегматично ответил Юнги, — а вы оба — два идиота, которых мне придётся вытаскивать из-за барной стойки. И с этого момента разговор снова ушёл в привычную колею — шутки, подколы, планирование вечера. Но Чонгук всё ещё чувствовал, как тяжесть недосказанности висит где-то между ними. И несмотря на смех, она никуда не исчезала. *** В кабинете пахло дорогим табаком и древесной смолой. Плотные шторы пропускали лишь тусклый свет, создавая в комнате полумрак, в котором огоньки камина казались особенно зловещими. Глава клана Чон, сидел в кресле, в очередной раз просматривая документы. Щелчок двери заставил его выйти из своих мыслей. — Заходи, — коротко бросил он. В комнату шагнул мужчина средних лет — в идеально сидящем чёрном костюме, сдержанный, собранный, с глазами человека, который давно уже перестал верить в случайности. Его звали Канг, доверенное лицо семьи и правая рука Сэджина. — У нас снова проблемы, — сразу перешёл к сути Канг, не теряя ни секунды. — Сегодня ночью была попытка атаковать склад в Инчхоне. Сэджин развернулся к нему полностью, губы сжались в тонкую линию. — Последствия? — Удалось пресечь нападение до того, как они добрались до основного груза. Потери минимальные, двое с их стороны ранены, один взят живым. Остальных — ликвидировали. — Кто? — Пока точных подтверждений нет. Но… — Канг сделал паузу. — Один из наших людей утверждает, что на нескольких из нападавших были татуировки, идентичные тем, что носят бойцы, связанные с семьёй Ким. На мгновение в комнате воцарилась гнетущая тишина. Потом Сэджин медленно подошёл к столу и опустил ладони на его поверхность, словно сдерживая желание разбить что-нибудь. — Они с ума сошли? — процедил он. — Зачем семье, торгующей наркотой, лезть в наше оружие? За последние двадцать лет у нас вообще не было пересечений. Мы договорились. Канг не ответил. Вопрос был риторическим. — Или… — Сэджин поднял взгляд, в котором полыхнуло ледяное пламя, — это не они. А кто-то хочет, чтобы мы так подумали. — Такое тоже возможно, — кивнул Канг. — Но, сэр, если это действительно Кимы — значит, кто-то из них нарушает правила. И делает это намеренно. Или кто-то из нас проговаривается. Сэджин резко выпрямился, пройдя пару шагов по кабинету. — Проверить всё. Каждого, кто имел доступ к информации о поставке. От водителей до тех, кто занимался упаковкой. Я хочу знать, откуда идёт утечка. Он остановился. — И достаньте мне того, кого взяли живым. Я поговорю с ним сам. — Понял. — Канг чуть склонил голову и вышел так же бесшумно, как и появился. Сэджин снова остался один. Внутри него бурлила ярость, но внешне он был всё так же спокоен, холоден — как всегда. Только теперь это спокойствие больше напоминало тишину перед бурей. «много лет назад»: На тот момент их было трое. Слишком молодых. Слишком упрямых, чтобы сдаться. Но именно в ту ночь они поняли: или они умрут на улице, как шавки, или начнут выстраивать империю. Без пощады. Без привязанностей. Выстрелы рвали тишину ночи с леденящим свистом. Гулкий эхом откликался металл контейнеров, гремел разбитый стеклянный потолок. Воздух был густой от пыли и дыма. Сэджин, тогда ещё двадцатилетний, сжимал автомат до побелевших пальцев, прижимаясь к ржавому укрытию. Он был дерзким, как пуля, и таким же непредсказуемым. Но в этот раз — просчитались. — Слева! СЭДЖ! — голос Ким Енсу ворвался, как вспышка. — На чёрта ты встал под открытым небом?! Поздно. Один резкий хлопок — и будто что-то горячее вонзилось прямо под рёбра. Воздух вырвался из лёгких, ноги подкосились. Сэджин рухнул на бетон с глухим стоном. — СЭДЖИН!! — Енсу сорвался с позиции, не слушая Мин Энха, который крикнул в рацию, чтобы тот не дергался. Но когда это Енсу кого-то слушал? Он скользнул на коленях к телу друга, ухватил под мышки и, задыхаясь от паники, начал тянуть его за собой в укрытие. — Нет-нет-нет, ты не имеешь права сдохнуть, слышишь? Мы только начали! — прокричал он, заливаясь своей же яростью. Его глаза были мокрыми, но лицо — перекошено от гнева. — Ты мне ещё должен, ты обещал, мать твою, мы пройдем всё это вместе! Сэджин хрипел, рот наполнялся кровью. Веки тяжело дрожали. Всё плыло. — Заткнись… — выдавил он слабо, — Ты… орешь, как моя мать… — Да я тебя убью, если ты сейчас не выживешь! — Енсу зарычал, перевязав грудь Сэджина тем, что осталось от своей майки. — Только попробуй закрыть глаза. Я тебе все кости переломаю. Понял? В этот момент раздалась автоматная очередь — и тишина. Мин Энха вышел из тени, весь в саже и чужой крови. Холодный, будто призрак. Он не сказал ни слова. Только поставил автомат на предохранитель и кивнул. — Чисто. Машина ждёт за бункером. У нас три минуты. Енсу только молча кивнул, продолжая держать Сэджина. Губы его подрагивали, но голос был крепким. — Мы уходим. Ты со мной, слышишь, брат? До конца. — Быстрее. Он истекает, как чёртов краник. — бросил он и снова уставился вперёд, будто весь его мир сосредоточился только на дороге. Енсу закинул Сэджина на заднее сиденье, сам запрыгнул следом. Его руки дрожали — не от страха, а от адреналина, не дающего отдышаться. Лоб мокрый, куртка в крови. Он стянул с пояса перочинный нож и бросил короткий взгляд в глаза другу. — Ты держись. Сейчас будет больно. Сэджин прохрипел. — Ты… уже причинил мне боль… тем, что так орёшь. — Закрой рот. Он резко разрезал ткань на груди, обнажив рваную рану, запёкшуюся по краям. Кровь хлестала, пульсировала. Пуля засела глубоко. В машине завыл мотор — Мин резко дал по газам, автомобиль взвизгнул на месте, сорвался в ночь. — Енсу. — холодно сказал Мин. — Если он сдохнет у меня на сидении — с тебя химчистка. — Если он сдохнет — я тебя похороню рядом. Он зажал рану, а другой рукой выдернул из аптечки пару бинтов и кусок металла — импровизированный зажим. Сэджин застонал, выгнулся, бледнея на глазах. — Чёрт, он теряет сознание! — Ты не посмеешь, слышишь?! — закричал Енсу, и в голосе зазвенело отчаяние. — Ты обещал. Мы трое — до конца. Ты не вычеркнешь себя из этой чёртовой формулы, понял?! — Да заткнись ты уже, паникер… — прохрипел Сэджин сквозь зубы, — и… вытащи эту сраную пулю. Енсу не ответил. Только поднёс нож к ране и глубоко вдохнул. Потом — одним движением вскрыл кожу и полез внутрь. Крик вырвался из Сэджина такой, что машину будто пронзило. Его пальцы сжались в кулак, тело выгнулось дугой, глаза наполнились кровью и болью. — Почти… почти… — процедил Енсу, лоб у него дрожал, губы побелели. — Вот она! Металл звякнул о пол машины. Кровь лилась. Мин, не поворачиваясь, только бросил: — Не вздумай потерять его. Осталось ехать 12 минут. Я лечу. — это у тебя там 12, а у нас меньше. — хрипло ответил Енсу. — Он слабеет. Мин, мать твою, топи! Фары резали ночь, мотор ревел, будто был в бешенстве. А на заднем сиденье человек, ставший когда-то символом их общего будущего, умирал. А двое других, готовы потерять всё — только бы не потерять его. Из за ослабленного состояния, Сэджин пришел в себя уже будучи на операционном столе: Полумрак, приторный запах антисептиков и дешёвого спирта перебивался железистым ароматом свежей крови. Холодный флюоресцентный свет с потолка давал ощущение, будто они находятся не в медицинском учреждении, а в подвале морга. Он лежал на металлическом столе, застыв, как мертвец. Его грудная клетка подрагивала от каждого хриплого вдоха. Голова запрокинута, веки дрожали. Рядом суетился мужчина в белом халате с серыми разводами по подолу — слишком неряшливый для хирурга, слишком уверенный для шарлатана. — Он в критическом состоянии, — пробурчал врач, не поднимая глаз. — Я смогу его стабилизировать, но мне нужно время. И… Он бросил взгляд на Енсу, который стоял, прижавшись спиной к стене, сжимая окровавленные бинты в руках. — …ещё больше денег. Мин подошёл ближе. Его голос был ледяной. — Ты уже получил сумму в два раза выше, чем стоит эта дыра. Хочешь прибавку — вытащи его. Или я вживлю тебе пулю туда же. Врач понял, что торг неуместен. Он молча кивнул и переключился на операцию. Стук металлических инструментов, хрип аппаратуры, пульсирующий писк — всё слилось в один гул. Сэджин снова дернулся, кашлянул, из уголка рта стекла кровь. — Он задыхается! — сорвался Енсу, резко подскочив. — Сделай что-нибудь, чёрт тебя дери! — Я делаю всё, что могу! — отрезал врач, — если вы хотите помочь — уберите его от меня — обращаясь к Мину. Мин перехватил Енсу за плечо и оттащил. — Ты только мешаешь. — Я не могу просто стоять и смотреть, как он умирает! — Ты не стоишь. Ты сражаешься вместе с ним, просто… молча. Несколько мучительных минут. Потом звук — как будто сгусток времени прорвался. Аппарат издал ровный сигнал — сердце стабилизировалось. Врач вытер пот со лба, руки дрожали. — Он будет жить. Но ближайшие дни — критические. Тут есть койка в подвале. Пусть остаётся на восстановление. Енсу шумно выдохнул и опустился на колени, прижав ладонь к холодной, испачканной в крови руке Сэджина. — Ты вытащил нас всех, ублюдок… И если снова попробуешь умереть — я тебя сам добью. Понял? Мин молча стоял в тени, затянувшись сигаретой. Он наблюдал, как из Сэджина вырывают смерть. И именно в тот момент в их молчаливом союзе троих родилась клятва. Без слов. Без свидетелей. Только кровь, страх, и долг друг перед другом. Рассвет наступал мучительно долго. Енсу ходил кругами по так называемой палате в ожидании когда придет в сознание его близкий друг, брат. Сэджин наконец-то подал признаки жизни. Он медленно пришёл в сознание — сначала ощущая давления в груди, потом — приглушённый гул, словно мир звучал через ватную подушку. Глаза раскрылись с усилием. Потолок, жёлтый от времени, медленно обретал фокус. — Ты выглядишь как труп моей бабули, только с отсрочкой, — проговорил Енсу откуда-то сбоку. Голос усталый, но тёплый. Сэджин повернул голову. Ким сидел на деревянном стуле, облокотившись на край койки. Щетина на лице, тёмные круги под глазами. Видно, что не спал ни минуты. — Ты всё ещё тут… — прохрипел Сэджин. — Гениальное наблюдение, — усмехнулся Енсу, беря в руки стакан воды. — Хотя в какой-то момент я уже прощался с тобой. Мин ставил ставки, что ты не доживёшь до утра. — Он и вправду ставил? — Он никогда не шутит, когда курит вторую пачку за ночь… Мин вошёл в комнату как тень, бесшумно, с пачкой сигарет в руке и в той же черной куртке, в которой вчера тащил Сэджина на руках из машины. Глаза напряжённые, спокойные, как у охотника после выстрела. — Ты жив. Чертов засранец. Он подошёл к койке, молча оглядел Сэджина. — Значит, теперь я могу спать спокойно. Сэджин усмехнулся, морщась от боли. — Это не повод устраивать вечеринку. — Это повод не устраивать похороны, — ответил Мин и сел у окна, закуривая. Некоторое время все молчали. Только капанье воды из старого крана напоминало, что время движется. — Нам повезло, что ты не сдох, — пробормотал Енсу, опуская взгляд. — Я серьёзно. Мы… мы бы не вывезли. Сэджин закрыл глаза. — Вы и так всё вывозите. Как всегда. — Нет, не как всегда, — голос Енсу надломился. — Если бы я не отвлёкся на того придурка справа, ты бы не получил пулю. — Если бы я не встал первым — её бы получил ты, — отрезал Сэджин. Он открыл глаза, посмотрел на обоих. — Это не игра в вину. Мы несем этот грёбаный груз вместе. С самого начала. Мин кивнул. — И до самого конца. Между ними снова повисла тишина. Но теперь она была иной — не гнетущей, а тёплой. Как старое покрывало, под которым трое подростков когда-то прятались от мира, веря, что смогут выстроить свой. Даже если этот мир будет вымощен кровью. Наше время. Сэджин оторвался от окна, вернувшись в настоящее. Проведя рукой по груди — шрам всё ещё там, под кожей. Молчаливый напоминатель о том, как они начинали. И как легко всё можно потерять. *** Черный, блестящий от недавней мойки Rolls-Royce Phantom медленно подъехал к клубу. Охрана, завидев машину, сразу же распрямилась, а администратор поспешно подбежал к дверям, чуть ли не падая на бегу. —Оу, как по королевскому приглашению, — пробормотал Чонгук, глядя на всё это с заднего сиденья. Он вытянулся, поправляя воротник рубашки, и перевел взгляд на Хосока и Юнги. — Ты правда не пошутил, когда сказал “самый популярный клуб города”? — Я никогда не шучу о местах, где подают идеально холодный виски и горячих омег, — с ухмылкой ответил Хосок, бросая ключи от машины в руки парковщика. — Запомни, малыш. Здесь — наш район. Юнги вышел чуть позже, медленно, с холодным взглядом и лёгкой полуулыбкой, которой хватало, чтобы персонал склонил головы ещё ниже. Его появление не сопровождалось словами — только напряжённая, почтительная тишина. Его узнавали без лишнего шума. — Господа Чон, добро пожаловать. Всё готово, как обычно, — пробормотал управляющий клуба, едва глядя в глаза. — Хорошо. Стол в VIP , напитки? — коротко спросил Юнги. — Как всегда, сэр. Лучшие из лучших. Чонгук огляделся: роскошная неоновая вывеска клуба «Elysium», красная дорожка, охрана на каждом углу, элитные машины, альфы и омеги в дизайнерских вещах, с фамилиями, которые печатаются только в деловых изданиях. — А вы, оказывается, не просто повзрослели… вы, блин, эволюционировали, — пробормотал он, присвистнув. — Шик, блеск, мрачная элита. — Привыкай, брат. Мы больше не просто сыновья, мы — наследники, — проговорил Хосок, подмигнув. — А у тебя всего пять лет прошло, — добавил Юнги, кивая охраннику. — Добро пожаловать домой. Двери клуба распахнулись. Внутри — бархатные стены, дымка сигар, басы, пробирающие до костей. Всё в темных оттенках — золото, черный, бордовый. За столами уже сидели люди в дорогих костюмах, клановые боссы, политики, знаменитости. Все взгляды — в сторону входа, когда троица шагнула внутрь. — Начинаем вечер по полной? — спросил Хосок, разминая плечи. — Только если он закончится не в участке, — хмыкнул Чонгук. — Об этом мы, как всегда, подумаем уже утром, — с усмешкой бросил Юнги. Их провели в VIP-зону с видом на весь танцпол. Официанты, неся бутылки, тихо кланялись. Вечер только начинался — и в воздухе уже витало ощущение, что эта ночь войдёт в чью-то историю. Толпа в клубе жила своей жизнью: свет, музыка, тела, смешанные запахи алкоголя, парфюма и чего-то более острого, что витало над головами, будто плотное облако. Вокруг ревела музыка, басы били в грудь, будто это был не ритм, а предупреждение. Хосок, сидя в VIP-зоне, лениво покачивал бокалом с виски и рассматривал толпу с полузакрытыми глазами. Его внимание уже начинало рассеиваться — алкоголь и остатки вещества в крови делали своё. И тут взгляд зацепился. Резко. Как крюк в ребро. Тэхён. Он стоял в дальнем углу бара, облокотившись на стойку, в чёрной рубашке, расстёгнутой до середины груди. Тот же насмешливый взгляд, всё та же полуулыбка, в которой скрывалось слишком много опасности. Их взгляды пересеклись — и Тэхён первым поднял бокал, будто приветствуя. Или вызывая на поединок. Хосок хмыкнул. — Щас вернусь, не скучайте, — бросил он Чонгуку и Юнги, вставая. Юнги только скосил взгляд. Он что-то почувствовал, но не сказал. Уверенно двигаясь сквозь толпу, будто его магнитом тянуло. Люди расступались, узнавали. Он был сыном одного из самых опасных, а также почитаемого человека в Корее — здесь перед ним вставали в очередь. Все, кроме одного омеги. — С каких пор ты ходишь по моим клубам, и не предупреждаешь заранее? — с усмешкой бросил Хосок, остановившись рядом. — Ты же любишь сюрпризы — протянул Тэхён, лениво облокотившись ближе. — И вообще, разве это не ты меня тут подсадил на роскошь? — Я тебя вообще в жизни на многое подсадил, — язвительно бросил Хосок, опуская взгляд ниже. — Не спорю. Как и я тебя… И ни о чём не жалею. Особенно о тебе. Тэхён сделал шаг ближе. Их разделяло всего несколько сантиметров. — Ты стал выглядеть… мрачнее, чем раньше, — заметил он. — Но мне нравится. Больно красивый в разложении. — Ого. С каких пор ты стал поэтом? — С тех самых пор, как начал смотреть на тебя под кайфом. Всё кажется глубже. Даже твоя трещина между рёбер. Хосок тихо рассмеялся, почти злобно. — У тебя есть? — Всегда, для тебя. Пошли, найдём местечко. Они молча прошли через боковой коридор клуба — персонал даже не осмелился глядеть им в спину. Комната , известная только “своим”. Хосок закрыл за ними дверь и прислонился к стене, наблюдая, как Тэхён достаёт плотно свернутый крохотный пакетик. — Последний раз, мне пора с этим завязывать, — пробормотал Хосок, будто в это можно было поверить. — Конечно, милый. Как всегда. Последний. Пальцы дрожали слегка, когда он втягивал химический порошок через свернутую купюру, а Тэхён, стоя рядом, прикуривал сигарету и смотрел на него с выражением почти нежности. Почти. — Ты всё такой же, — сказал он, выдыхая. — Поломанный. И идеальный. Хосок усмехнулся, чувствуя, как волна эйфории накрывает и стирает всё лишнее. Всё, кроме взгляда Тэхёна. Того самого, в котором он последнее время тонул. Наркотик ударили в кровь резко, как будто вены заполнились жидким огнём. В ушах загудело, сердце стало пульсировать в горле, а стены вокруг будто отступили на шаг назад, оставив их двоих в замкнутом пузыре, где не существовало времени, морали, страха. Тэхён стоял слишком близко, смотрел слишком пристально. Его зрачки расширились — чёрные, как ночь над крышами старого Сеула. Он выкинул сигарету и приблизился ещё ближе, пока дыхание не смешалось. — Чувствуешь? — прошептал он, проводя пальцами по щеке Хосока, оставляя за собой ледяной след. — Как будто всё вокруг растворилось. Только мы. Хосок ничего не ответил. Он просто смотрел в глаза напротив — в этих зрачках были и опасность, и спасение, и бесконечный крах. Тело налилось странной лёгкостью. Сначала — будто ты тонешь. А потом — как будто летаешь. И тогда Тэхён поцеловал его. Резко. Почти жадно. С голодом, который не спрятать ни под масками, ни под отрепетированными ухмылками. Хосок ответил сразу — бессознательно, будто это был единственный способ остаться живым. Их губы слились в танце, в котором не было правил: только желание, только жажда чего-то большего. Руки Хосока скользнули по шее Тэхёна, вцепились в рубашку на груди, будто держался за него, чтобы не провалиться в бездну, что начала раскрываться внутри. Мир за пределами их касания исчез. Осталась только эта искра, этот жар, эта пустота внутри, которую они отчаянно пытались заполнить друг другом. Губы Тэхёна были горькими, с привкусом никотина и чего-то, что обжигало язык. Он целовал так, будто хотел забрать с собой последние капли воли. И Хосок позволял. В голове было пусто. Легко. Всё тело — будто в воде, тёплой, обволакивающей. Никаких мыслей. Только ощущение: губы, язык, зубы, дыхание — всё было единым, всё смешалось. — Слишком хорошо, — выдохнул Хосок, оторвавшись на секунду, и прижав лоб к его лбу. — Слишком… опасно. — Зато живо, — прошептал Тэхён в ответ. — А всё остальное — иллюзия. И они снова слились в поцелуе, теперь медленнее, глубже, как будто каждый вдох был последним. Всё тело отзывалось пульсацией, как будто нервы обнажились, и от одного прикосновения могла случиться вспышка. Где-то в груди сжалось. Это не было любовью. Это была зависимость — от кайфа, от адреналина, от друг друга. Реальность казалась ненастоящей, приглушённой, выцветшей. Настоящим оставался только Тэхён — его взгляд, его прикосновение, и то безумное спокойствие, которое он приносил с собой. С момента как они познакомились, всё стало иначе. Хосок будто перешёл грань, которую сам не заметил. Теперь Тэхён появлялся чаще. Иногда в клубе, иногда в его пентхаусе, авто. Они больше не разговаривали по душам. Всё, что было между ними — молчание, губы, дым, химия и короткие перепады между кайфом и пустотой. Иногда Тэхён приносил новое — сильнее, ярче. Говорил, что это просто игра. Что все мы имеем право сойти с ума хотя бы раз в жизни. Хосок смеялся в ответ. Отшучивался. Он ведь контролировал ситуацию. Он может остановиться. В любой момент. Просто… не сейчас. Но дни начали сливаться. Утро сменялось ночью, ночь — дымкой. Тошнота по утрам, тревожность, дрожь в пальцах. Всё чаще он избегал разговоров с матерью. Всё чаще смотрел мимо глаз отца, когда тот спрашивал: — Ты точно в порядке? Он злился. Он не хотел быть подозреваемым. Он не был сломленным. Просто… устал. А Тэхён всегда был рядом. С дозой, шуткой, взглядом, от которого Хосок забывал, как дышать. Но в глубине — внутри, под кожей, ближе к груди — уже начали копиться трещины. Он не замечал их. Не хотел. Он просто продолжал плыть по течению, слишком привыкая к тому, что рядом всегда кто-то, кто держит его за руку, даже если та рука медленно тянет ко дну. Хосок откидывается на спинку дивана, все еще ощущая легкую дрожь в пальцах — не от холода, а от всего, что происходило между ними за последние десять минут. Его губы пересохли, но взгляд остался цепким, немного лукавым. Он выдыхает и, прищурившись, смотрит на Тэхена. — Ты один приехал? — лениво тянет он, словно просто поддерживает разговор, хотя внутри что-то чуть сжалось. — Или с кем-то? Тэхен усмехается, склонив голову набок. Его волосы слегка растрепались, а в глазах всё еще блестит остаточная искра кайфа. — Сегодня с братом. — Он тянется к пачке сигарет, щелчок зажигалки звучит особенно громко в этой полутемной комнате. — Чимин где-то на танцполе отрывается. Надеюсь, не потерялся среди твоих клановских псов. Хосок моргает, удивлённо выпрямляясь: — Чимин? У тебя есть брат?.. Ты вообще в курсе, что забыл мне такое сказать? Тэхен усмехается шире, выпуская струю дыма вверх, и приближается к нему вплотную. — Хосок, — шепчет он, наклоняясь к уху. — Ты многого обо мне ещё не знаешь. И, честно говоря… это даже делает всё веселее, не так ли? Хосок хмыкает, но не успевает ничего ответить — Тэхен уже отстраняется, чуть приподнимается с дивана и, не глядя, наклоняется, чтобы оставить мягкий, короткий поцелуй на его щеке. — Увидимся позже, красавчик, — бросает он через плечо, направляясь к выходу. — Не скучай без меня. И с этими словами исчезает за дверью, оставляя за собой легкий запах парфюма, дыма и чертовски сильного послевкусия. Хосок смотрит ему вслед и, хмыкнув, проводит пальцами по губам. “Ты многого обо мне ещё не знаешь”… Он не знал, насколько эти слова окажутся правдой. Бокал с дорогим виски приятно обжигал ладонь. Чонгук сидел в привате клуба, раскинувшись на мягком кожаном диване. Напротив — Юнги, с тем же лениво-отстранённым видом, который он носил с детства. У него в руках был тумблер с бурбоном, а между пальцами — сигарета, которая медленно тлела, пуская сизые кольца в неоновую темноту. — Значит, пока я разбирался с китайскими дебилами и отчётами по логистике, вы тут жили на полную катушку, — с усмешкой пробормотал Чонгук, держа бокал у губ. — Что я вообще пропустил? Юнги криво улыбнулся, делая глоток. — Да всего понемногу. Папаша стал злее. Хосок — тупее. А бизнес — опаснее, чем был. Он затушил сигарету и продолжил, чуть наклоняясь вперёд: — Было несколько утечек. На складах — шум, как ты слышал. Один контракт чуть не сорвался из-за ментов, хотя инфа была засекречена. Это, кстати, причина, по которой тебя так срочно дёрнули из Шанхая. — Я уже понял, — кивнул Чонгук, — но почему отец не разнес всех на куски? Он раньше не церемонился. А теперь… осторожничает. — Потому что тут не просто крыса, — тихо сказал Юнги, стуча пальцем по краю стакана. — Тут кто-то из своих. И он явно знает систему изнутри. Младший медленно кивнул, его взгляд стал тяжелее. — То есть, ты хочешь сказать… — он замолчал, подбирая слова, — что кто-то из нас? Юнги хмыкнул, не подтверждая, но и не отрицая. — Пока мы не знаем. Но будь готов, что круг сужается. Отец стал подозрительным даже к тем, кого растил своими руками. Он сделал ещё глоток, потом вдруг добавил с каким-то горьким смехом: — А ещё… ты не поверишь, но Хосок кажется влип на отношения. — С кем? — нахмурился Чонгук. — С Ким Тэхеном, — уточнил Юнги. — Сыном Енсу. Самым тихим из всей семейной свиты. Тот ещё змей. Внешность — топ-модель, язык — бритва, глаза — чистый лёд. Хосок с ним как будто на игле… и это, скорее всего, не только метафора. Чонгук промолчал. Он снова посмотрел в свой бокал, в котором закрутились ледяные кубики, отражая яркие огни клуба. — Всё, что я просил — немного стабильности, когда вернусь, — глухо сказал он. — А получил клуб, подозрения на наркоту и вон того омегу в латексе, что уже десять минут подмигивает мне. Юнги фыркнул, кинув короткий взгляд в сторону. — Ну хоть он честенв своих намерениях. В отличие от некоторых людей в этом грёбаном городе. И на мгновение оба замолчали, каждый думая о своём. Грохот басов будто бил по грудной клетке изнутри. Чонгук рассматривал танцпол из VIP-зоны, пропуская мимо очередную пьяную пару, и на секунду задержался взглядом на омеге. Пространство пульсировало от света, музыки и запахов: дорогих парфюмов, алкоголя, феромонов. Он заметил его. Среди клубящейся толпы. Яркий, чувственный. Белая рубашка расстёгнута на пару пуговиц, тонкая цепочка мерцала на ключице. Омега двигался в ритме, пластично, без единого лишнего жеста. Он определённо знал, что привлекает взгляды, но вёл себя достойно — до того момента, пока к нему не подошли двое настырных альф. Один в пиджаке, второй в футболке — которая открывала обзор на тату по всему предплечью. Сначала омега пытался говорить. Видно было, что он держит лицо — дипломатично, вежливо, с легкой полуулыбкой, свойственной аристократам. Но когда один из них нагло схватил его за запястье, его лицо резко изменилось. — Я сказал: отпусти, — отчеканил парень, вырывая руку, но громила лишь рассмеялся, наклоняясь к нему ближе: — А я сказал — не ломайся, крошка. Мы же просто поиграем. — Он сказал — отпусти, — прозвучал голос за спиной, глухо и с опасной тишиной. Альфа не успел развернуться. Удар был резким, направленным — кулак Чонгука с хрустом врезался ему в челюсть. Второго он схватил за ворот, вжимая в колонну так, что у того вылетело дыхание. — Убирайтесь отсюда, пока я не сломал вам больше, чем зубы, — процедил младший, сжимая кулак, из которого капала кровь. — Чувак успокойся, мы поняли, что этот омега занят! — в панике начал тараторить один из альф. Омега стоял за его спиной, с сердцебиением, отдавшимся до кончиков пальцев. Его щеки были вспыхнувшими, и это было не от алкоголя. — Спасибо, — выдохнул он, — я… обычно справляюсь сам. Чонгук обернулся и на мгновение их взгляды встретились. — А я не «обычно». Он улыбнулся краем губ. — Ты в порядке? Парень кивнул. — Теперь да. Музыка продолжала играть. Толпа уже поглотила отброшенных альф, а рядом остались только два дыхания — чуть учащённое и хищно спокойное. Юнги, появившийся сбоку, окинул взглядом сцену. — Ты не можешь пройти десяти метров, чтобы не устроить драку? — пробормотал он, закатывая глаза. — Ну хотя бы я не за туалетом кого-то нашёл, — бросил Чонгук в его сторону. — Ты что-то хочешь сказать про Хосока, или мы оба делаем вид, что не замечаем его отсутствия? — Сделаем вид, — отозвался Чонгук, взгляд которого снова упал на омегу. Толпа шумела вокруг, но в эту секунду Чонгук почти не слышал ни музыки, ни голосов, ни собственных мыслей. Только один человек перед ним —Этот незнакомый ему омега. Он стоял, немного удивлённый всей только что развернувшейся сценой, поправляя выбившуюся прядь и отводя взгляд, как будто сам не знал, что делать с этой неожиданной защитой. Чонгук сглотнул. И впервые за долгое время поймал себя на ощущении… чего-то незнакомого. Не страха. Не ярости. Не усталости. А чего-то мягкого. Теплого. Почти болезненно-притягательного. — Прости за грубость, — сказал он, прочищая голос, — я не люблю, когда к омегам лезут, особенно когда они… такие, как ты. — Такие, как я? — переспросил парень, слегка приподняв бровь. — Ну, вежливые. И воспитанные. Он криво усмехнулся. — Я имею в виду, не из тех, кто орёт или кидается бутылками. — А я думал, ты из тех, кто сначала бьёт, а потом знакомится, — подколол Чимин, но в голосе уже слышалась лёгкая насмешка, без злобы. — Обычно — нет, — признался Чонгук. — Но ты меня немного… сбил с плана. Омега усмехнулся уголком губ. — А тебя легко сбить с плана? — Никому ещё не удавалось, — хрипло сказал Чонгук и сам удивился, насколько это прозвучало честно. Он не мог понять, что конкретно его так зацепило. Этот взгляд? Чуть влажные губы, прикусанные секунду назад? Или странное ощущение, что этот парень не боится его, не смотря на силу, запах крови и всю эту мафиозную ауру, от которой отказывались даже самые закалённые омеги? — Меня зовут Чимин, — сказал тот, протягивая руку. — А ты…? — Чонгук. — Он пожал протянутую ладонь. Она была тёплая. Нежная. — Приятно познакомится, Чонгук. Особенно приятно видеть твое благородство и воспитание, с учетом того, что ты — из мира, где не задают лишних вопросов. Чимин загадочно улыбнулся. Чонгук чуть подался вперёд. Этот омега явно умел играть словами. Но вместо раздражения — он почувствовал азарт. Почти подростковый. Чистый. Чуждый привычному холоду в груди. Что-то в Чимине было неправильное. Опасное. Но в то же время — гипнотизирующее. — Так ты здесь один? — спросил он, стараясь не выдать, насколько этот вопрос важен ему сейчас. — С братом. Чимин повёл плечом в сторону танцпола. — Но у нас разные вкусы в развлечениях. Чонгук кивнул, незаметно переводя дыхание. Его сердце билось чуть быстрее, чем обычно. Это было ново. Неудобно. И в то же время — до дрожи приятно. Чонгук всё ещё держал руку Чимина чуть дольше, чем позволяла вежливость, не сразу осознав, что смотрит ему прямо в глаза, изучая каждую черту — этот мягкий овал лица, едва насмешливый взгляд и лёгкую, почти лукавую улыбку. — Ну что ж, — произнёс Чимин, отнимая ладонь с лёгким нажимом. — Еще раз спасибо за спасение, герой. — Мы… ещё увидимся? — спросил Чонгук прежде, чем успел подумать. Чимин усмехнулся, склоняя голову вбок, как будто взвешивал что-то внутри себя. — Может быть. Если ты снова окажешься в нужное время и в нужном месте. — А если я специально туда приду? — Тогда я точно сделаю вид, что удивлён. Он подмигнул — легко, почти по-дружески — но в этом взгляде скрывалась какая-то коварная искра, отчего у Чонгука внутри чуть сжалось. Чимин обернулся, на ходу поправляя светлую рубашку, и плавно скрылся в толпе, оставляя после себя чувство незавершенности. Чонгук ещё некоторое время стоял на месте, будто кто-то выключил вокруг весь звук. Ему нужно было сделать шаг назад, вернуться за стол, к Юнги, к шуму, к реальности. Но он стоял. — Что за хрень?.. — пробормотал он себе под нос. Ему казалось, что всё внутри перевернулось. Не от угрозы. А от чертовой улыбки. Юнги лениво откинулся на спинку кожаного дивана, держа в пальцах бокал с виски. Его взгляд скользнул к возвращающемуся Чонгуку. — Ты как будто видел привидение, — хмыкнул он, поднося стакан к губам. Чонгук опустился рядом, взъерошив волосы. — Просто какой-то… странный парень. — Странный? — Юнги прищурился. — Это тот омега, которого ты вытянул из-под лап двух придурков? — Ага. — И что в нём такого? — лениво поинтересовался Мин, но взгляд его стал внимательным. Чонгук не сразу ответил, уставившись куда-то в зал. — Он другой. Ни капли страха, улыбался, будто всё под контролем. Я не знаю… — он на секунду замолчал, — он зацепил. Словно я попал в чью-то игру и даже не понял, по каким правилам она устроена. Юнги усмехнулся. — Вот оно как… Ты точно не влюбился? — Отвали, — буркнул Чонгук, но беззлобно. В этот момент, словно по сценарию, в VIP-зону, пошатываясь и широко улыбаясь, ввалился Хосок. Волосы немного растрёпаны, губы блестят от алкоголя, а глаза от веселья. — А-ха-ха! Вот это я понимаю! Не было меня полчаса — а наш малыш уже успел втащить кому-то по морде и, по слухам, увести с собой чью-то девственность! — он хлопнул Чонгука по плечу, усаживаясь рядом. — Ты что, решил побить мой личный рекорд? — Я просто заступился. Двое ублюдков вели себя по-скотски. — А ты вел себя как Ромео в костюме телохранителя, — не унимался Хосок. — Драться ради омеги… романтично. Надеюсь, ты хотя бы имя у него спросил? Чонгук нахмурился. — Чимин. — Оооо, звучит как беда, — Хосок закинул ногу на ногу и повернулся к Юнги. — Ты видел лицо Чонгука? Оно говорит: “мама, я встретил того самого”. — Была бы она здесь, — сухо заметил Юнги, — рыдала бы от умиления. — Или от того, что младший уже в первый день после возвращения вляпался в клубную драку, — рассмеялся Хосок, отпивая из бокала. Чонгук не возразил. Он снова подумал о Чимине. О его голосе. Взгляде. И о странной пустоте в груди, которая впервые… не казалась пугающей. — Ладно, — хмыкнул Юнги, — нам бы ещё этот вечер пережить. Хосок, не напьёшься — расскажешь, кто с кем трахается в этом клубе, а то младшему надо знать “социальную иерархию”. — О, я тебе устрою экскурсию, младшенький. Добро пожаловать в нашу версию ада. Толпа гудела, как улей, музыка выстреливала низкими частотами, пробивая грудную клетку, а свет мигал сумасшедшими отблесками по полу и лицам. Чимин, немного взъерошенный после происшествия, возвращался к VIP-стойке, где его уже ждал Тэхен, опершись на барную стойку с коктейлем в руке. Его взгляд метнулся на Чимина, как только тот подошёл ближе. Он тут же поставил бокал и скрестил руки на груди, медленно хмурясь. — Ты где черт побери был? — процедил он, не повышая голос, но его глаза метали молнии. — Да просто… — начал было Чимин, усаживаясь рядом, — немного повеселился, вот и всё. Тэхен прищурился. — Веселился? С альфами, которые тебя лапали прямо посреди зала? Чимин закатил глаза. — Ну начинается… Я справлялся. Всё было под контролем. — Я видел, как ты «справлялся». Если бы не этот альфа с кроличьей улыбкой, тебя бы уже утащили в туалет, — холодно бросил Тэхен. Чимин фыркнул, подцепив в стакане вишню и пожевывая её, будто ему плевать. — Это был не просто альфа. Это был Чонгук. Судя по выражению его лица — он меня уже усыновить хотел. Тэхен моргнул. На секунду его выражение стало… озадаченным. — Чонгук?.. — переспросил он. — Младший? — Не понял. — Чимин удивленно поднял бровь. — Младший? Вы знакомы? Тэхен откинулся на спинку кресла, протянул руку и взъерошил волосы на затылке. На его губах появилась полуулыбка, но взгляд оставался внимательным. — Я наслышан о младшем наследничке Чон. Только смотри не влюбись, — проговорил он с ленивым сарказмом. — А ты боишься конкуренции? — Чимин прищурился, склонив голову на бок. — Нет. Я боюсь, что ты в моменте забудешь, чья семья повинна в смерте твоих родителей — бросил Тэхен. Затем сделал глоток из своего бокала и добавил, — хотя, если честно, этот Чонгук может быть интересным игроком в нашей шахматной партии. — Думаешь, он быстро поймёт, кто тут кто? — Поглядим. — Тэхен встал, глядя на брата с лёгким смешанным выражением. — Только не забывай, Чимин… кому ты обязан своей жизнью. Ни одна симпатия не бывает простой. Особенно если она возникает между наследниками враждующих семей. Он хлопнул Чимина по плечу и двинулся прочь, исчезая в толпе с ленивой кошачьей грацией. Чимин остался сидеть, постукивая пальцами по стакану. Его взгляд скользнул к VIP-зоне, туда, где остались Чонгук и остальные. В уголках губ заиграла тихая, задумчивая улыбка. — Да уж… определённо не простой. Толпа в клубе медленно менялась. Кто-то устал, кто-то только входил в раж. Смех, алкоголь, глянцевые лица — всё сливалось в один вязкий ритм. Чонгук стоял в тени, в зоне между VIP-сектором и танцполом. Он держал стакан с расплавленным льдом, но так и не сделал ни глотка. Его взгляд цеплялся за одну единственную фигуру — Чимина, медленно двигающегося под музыку, абсолютно без стеснения, с какой-то почти болезненной лёгкостью в каждом движении. Он выделялся. Не одеждой, не внешностью — атмосферой. Будто его окружал невидимый купол, и всё вокруг отскакивало от него, не способное коснуться. Чонгук хмурится. Он не знал этого парня. Но чувствовал, будто уже где-то внутри — знал слишком много. Кто он вообще такой? Почему я не могу просто отвернуться? Это же просто омега. Просто очередной наследник. Просто… …не просто. И тут Чимин словно почувствовал его взгляд. Он медленно повернулся, взглянул поверх плеча — точно, намеренно — и их глаза встретились. Застряли. Мгновение, два… а потом Чимин улыбнулся. Не так, как улыбаются незнакомцам. А так, как будто он поймал Чонгука с поличным. — Что, малыш, потерялся? — произнёс он, подходя ближе, наклоняясь, чтобы перекричать музыку. Чонгук прищурился, не сводя с него взгляда. — А ты всегда такой дерзкий? Чимин наклонился ещё ближе, почти касаясь губами его уха. — Только с теми, кто не может отвести глаз. И с теми, кто дрался за меня как настоящий рыцарь. Чонгук усмехнулся, чувствуя, как где-то внутри, под рёбрами, начинается дрожь. Он не мог сказать, то ли это было раздражение, то ли — восхищение. Возможно, оба чувства зацепились друг за друга. — Слишком самоуверенный, — сказал он. — А ты слишком напряжённый. Может, тебе стоит… немного расслабиться? — Чимин поднял бровь, взгляд его был лукавым и в то же время пронзительным. Слишком глубоким, как для просто флирта. Молчание. Они стояли почти вплотную, в клубе, полном людей — и казались единственными живыми. Чонгук опустил глаза на его губы. Он даже не успел подумать, почему. — Будь осторожен, Чимин, — произнёс он тихо. — Я не из тех, кто играет. Чимин хмыкнул, отступая на шаг. — Тогда нам будет особенно весело. И, бросив ему последний взгляд — взгляд с вызовом, растворился в толпе. Альфа остался стоять, сжимая в руке свой стакан, из которого давно растаял лёд. И впервые за долгое время он почувствовал… что теряет контроль. Хосок сидит погруженный в полумрак. Глухой бас с танцпола доносится из приоткрытой двери, но он звучит как будто из другого мира. Стол завален пустыми стаканами, зажигалкой, смятой купюрой и пластиковым пакетиком с остатками порошка. Он сидит на краю дивана, спина сутулая, глаза полуприкрыты. Пытаясь медленно откинуться назад, позволяя кайфу разливаться по венам, как тепло. “Тишина. Никаких мыслей. Желание просто раствориться в этом моменте.” Он даже не слышит, как дверь открывается. — Что ты, мать твою, творишь? Голос Юнги — как удар кулаком по стеклу. Резкий. Сухой. И очень, очень злой. Хосок вздрагивает, моргает, но не двигается. Слишком поздно. Он не успел спрятать ничего. Всё на виду. — Оу… Юнги, — он усмехается, тяжело, будто изнутри. — Ты как всегда приходишь, когда не звали. Юнги захлопывает дверь, делает пару шагов вперёд и замирает посреди комнаты. Он будто удерживает себя от того, чтобы не ударить. — Сколько раз, Хосок? Сколько, блядь, раз?! — шипит он, глядя в глаза. — Я закрываю глаза, один, два… даже три. Но если ты думаешь, что можешь продолжать это дерьмо… — Расслабься, — прерывает Хосок, подняв ладонь. Его голос тянется лениво. — Всё под контролем. Я просто немного… балансирую. — Балансируешь? — Юнги почти смеётся, но там нет ни грамма радости. — Ты валяешься в дерьме, Хосок. И даже не видишь, как оно тебя засасывает. Хосок откидывается на спину, заламывает руки за голову, уставившись в потолок. Он выглядит… уставшим, но всё равно ухмыляется. — Ты что, будешь читать мне морали? Очередной “ брат в мантии спасителя”? Или пришёл, чтобы вломить мне? — Нет. Я пришёл, чтобы сказать: если ты не остановишься, я скажу Чонгуку. Хосок резко поворачивает голову, и впервые на его лице мелькает настоящий страх. — Ты не посмеешь, — тихо, почти шёпотом. Юнги приближается вплотную, взгляд ледяной. — Посмею. Потому что он хотя бы выбьет из тебя всё это дерьмо, если сам ты не в силах остановиться. — Ты не понимаешь, — срывается Хосок. — Это просто… помогает. Делает легче. Хоть на время. Мне нужно дышать, Юнги. — Ты тонешь, а не дышишь. И если ты не очнёшься — я потяну тебя за волосы к воздуху. Или утоплю окончательно. Хосок смеётся. Он как будто смеётся… и плачет одновременно. Всё, что он может — это прятаться за сарказмом. — Папочка Юнги, как мило. Но расслабься, а? — и я завяжу. Просто… дай мне доиграть эту игру. Юнги смотрит на него. Слишком долго. И слишком молча. А потом говорит: — Тогда не удивляйся, если однажды ты проснёшься — и никто уже не будет рядом. Ни я. Ни Чонгук. Ни твои родители. Никто. Он разворачивается и уходит, громко хлопнув дверью. А Хосок остаётся сидеть, глядя в пол. Боль под кожей снова начинает оживать, несмотря на дозу. Щелчок двери, еле уловимый, но для Юнги он звенит, как выстрел. Он выходит из VIP-зоны, лицо бесстрастное, но внутри всё горит. Запах порошка и химии всё ещё висит в воздухе, въедается в кожу, как напоминание. Он едва успевает сделать пару шагов, как аеред ним появляется Чонгук. — Юнги? — Чонгук поднимает бровь, взгляд сразу падает на дверь. — А, вот вы где. Я как раз Хосока ищу. Он куда-то исчез. Хотел поговорить. Юнги делает шаг вперёд, чуть поворачиваясь, чтобы встать между ним и дверью. В глазах — ни тени замешательства. — Он вышел ненадолго. С кем-то из знакомых решил переговорить. Сказал, скоро вернётся. Чонгук щурится. — Переговорить? — Ты же знаешь, — спокойно отзывается Юнги. — У Хосока здесь половина города знакомых. Он всегда в теме, кто с кем и зачем. Наверное, увидел кого-то нужного. Не думаю, что надолго. Чонгук чуть хмыкает, но не отступает. — Странно. Всё в порядке? Юнги выдерживает паузу. — Да, тебе нет стоит беспокоиться. Он кладёт ладонь Чонгуку на плечо и добавляет с лёгкой усмешкой: — И потом, ты его знаешь. Хосок — как кот. Всегда возвращается туда, где его кормят и ждут. Чонгук тихо смеётся. — И подкидывает проблемы на хвосте. Окей, пойдем тогда еще выпьем. Юнги кивает, наблюдая, как Чонгук уходит, и только тогда позволяет себе выдохнуть. Он ещё не готов разнести правду, ещё надеется, что Хосок сам остановится. Надежда — опасная штука, но пока что она — единственное, что у него осталось. Мрамор блестит от света неона, зеркала слегка запотели от клубного жара. Хосок опирается на раковину, смотрит в отражение — под глазами тень, зрачки ещё расширены, но уже не прыгают как бешеные. Он плескает на лицо холодной воды, трясёт головой, будто собирается с мыслями. — Господи, будто я реально слетел с катушек, — пробормотал он себе под нос, смахивая воду с подбородка. В зеркало мелькают две знакомые фигуры. Те самые альфы, которых Чонгук не так давно познакомил со своими кулаками за попытку схватить Чимина. Их лица перекошены злостью, неоновый свет играет на скулах, в глазах — нечто опасное. Хосок медленно выпрямляется, не оборачиваясь. — Что, решили помыться? Здесь занято, — выдыхает он с ленцой, хотя внутри всё уже сжимается. Он всё ещё под кайфом, и чувствует, как пот мгновенно выступает на спине. — Не смешно, Чон. — Один из альф, рослый с острым подбородком, делает шаг ближе. — Нам не до шуточек. — Тогда к делу, — Хосок наконец поворачивается, глаза всё такие же полуприкрытые, но губы дрожат. — Что вам нужно? — Твой младший братишка, — второй альфа плюёт в сторону, — с мордой героя, решил нас опустить на глазах у всех. Хочешь знать, как мы это восприняли? — Как личное оскорбление? — Хосок усмехается, но голос становится жёстче. — Он сделал то, что должен был. Не ваша вина, что вы влезли туда, куда не стоило. Один из альф приближается вплотную, хватая Хосока за ворот рубашки, прижимая его к холодной плитке. — Ты не понял. Мы знаем, кто ты. Мы знаем, чьим сыном ты являешься. А твой младший теперь тоже под прицелом. Если он ещё раз полезет куда не просят — тебе первому заломают шею. Понял? Хосок напряжён. Сердце стучит в висках, кайф уходит, оставляя после себя холодную злость. Он знает, что не в форме, не в состоянии драться. Он просто смотрит в глаза нападающему, медленно выдыхая: — Вы сделали свою точку зрения ясной. Передам… если сочту нужным. Альфа резко отпускает его, отталкивая в сторону. — Лучше сочти. Пока всё ещё на месте. — Нам не нравится, когда на нас кидаются, — хмыкает второй и делает шаг вплотную. — Ты же не хочешь, чтобы это вылилось во что-то… грязное? Секунда — и напряжение рвётся. Один из альф толкает Хосока грудью. Тот спотыкается, теряя равновесие. Руки всё ещё дрожат — наркотик в крови не отпускает. Он не чувствует момента, когда один из них достаёт нож. — Эй! — в дверь врывается Чонгук, а следом Юнги, реагируя мгновенно, будто знали, что беда рядом. — Отвали от него! — Чонгук буквально влетает в одного из альф, сносит его с ног ударом плеча. Юнги без слов набрасывается на второго. Удары, хрип, треск зеркала. Звуки глухие, как будто всё происходит под водой. Хосок не двигается — глаза затуманены, дыхание сбито. В этой суматохе рука с ножом вырывается из толпы. Вспышка лезвия — и… Сквозь музыку клуба и шум драки доносится лишь тихий, едва слышный вдох. Хосок цепенеет. Опускает взгляд. Его рубашка медленно темнеет в районе живота. Он не сразу понимает, что произошло. — Хосок! — кричит Чонгук, бросаясь к нему, — Ты… чёрт… ты ранен! — Я?.. — Хосок не верит, пытается пошутить, но язык не слушается. Он касается бока — пальцы в крови. — Твою… мать… Юнги подскакивает, отталкивая в сторону обезвреженного противника. — Сядь! Дави на рану! ДАВИ! — он уже прижимает ладонь, испачканную в алом, к боку брата. Голос срывается. Хосок слабо улыбается сквозь боль: — Серьёзно… просто поцарапали… я в порядке… — Ты не в порядке, Хосок! — рявкает Чонгук, лицо его побледнело. На секунду — тишина. Только тяжёлое дыхание. Только капли крови на холодной плитке. Юнги, не отрывая взгляда от брата, хрипло произносит: — Он даже не понял, что его ранили… Чонгук вскидывает на него глаза. — …Что?.. О чем ты? — непонимающе спрашивает, стараясь не отрывать взгляд от раненого брата. — Ничего, просто мысли в слух. Нам нужно срочно выбираться отсюда, ему необходима помощь. Толпа всё ещё гремит под басы танцпола, не подозревая, что за перегородкой происходило нечто близкое к трагедии. Хотя, для такого общества — поножовщина обычное явление. Чонгук и Юнги — тащат поддерживая по бокам Хосока, который с трудом держится на ногах. Его левая рука лежит на ране, промокшая ткань тёмно-красная, почти чёрная от крови. — Потерпи, брат, чуть-чуть. — шепчет Чонгук, лицо белое как мел. Его губы напряжены, взгляд мрачен. Он бросает взгляд в сторону прохода — слишком много людей. Слишком много свидетелей. — Ты не должен был туда лезть… — хрипит Хосок, ухмыляясь сквозь боль. — Я бы справился… — Закройся, идиот, — рычит Юнги, сдерживая злость, в которой сквозит страх. — Не сейчас. Они проходят мимо охраны, и та моментально отступает, не задавая вопросов. Их лица — знакомы. Их власть — безмолвна. Им не нужны объяснения. — Сэджин узнает? — выдыхает Хосок, прищуриваясь от ярких неоновых огней у выхода. — Не сейчас. — отрезает Юнги. — Никто ничего не узнает, пока ты не очухаешься. — добавляет Чонгук, но в его голосе есть нечто новое. Тонкий, тревожный надлом. У машины уже ждёт водитель. Дверь распахнута. Хосока заталкивают внутрь — он практически валится на сиденье, закидывая голову на спинку. — Домой. Быстро. И вызовете семейного врача — скомандовал Юнги, хлопая по плечу водителя. — Вы оба… такие заботливые, — усмехается Хосок, полубессознательно. — Я прям растроган… Чонгук закрывает за ним дверь и замирает на секунду, прежде чем сам сесть внутрь. Его кулаки всё ещё сжаты. На костяшках — кровь, не только чужая. — Я сам убью этих ублюдков. — выдыхает он в сторону Юнги, и тот лишь коротко кивает. Машина уносится в ночь. Пульс проносится в висках. И с каждой секундой становится всё очевиднее — эта ночь многое изменила. Тишина, как перед бурей. Только тиканье массивных часов на стене нарушает покой обстановки. Пахнет деревом, кожей и чем-то более острым — сигара медленно дотлевает в пепельнице, оставляя тонкую змею дыма. Сэджин сидит за массивным столом, опираясь на подлокотники, в полумраке. Его глаза закрыты, но он не спит. Он всегда чувствует, когда что-то пошло не так. Раздаётся тихий стук. — Входи. Дверь приоткрывается, и в кабинет заходит один из телохранителей — мужчина в чёрном костюме с серьёзным, напряжённым лицом. — Господин, только что поступило сообщение. — Он опускает голову, будто извиняясь за то, что говорит. — На господина Хосока было совершено нападение. В клубе. Пауза. Сэджин молчит. Его пальцы сжимают подлокотник кресла, но на лице — ни малейшего движения. — Он жив? — Да. Ранение средней тяжести, его уже везут домой. С ним Чонгук и Мин Юнги. Они всё контролируют. Доктор уже тоже на пути в поместье. — Кто? — тихо, но в голосе чувствуется хриплая сталь. — Как мне доложили… те же, кто были в ссоре с младшим Чонгуком. Есть подозрение, что они связаны с кланом Ким. Тишина становится гнетущей. Лицо Сэджина резко темнеет. Он подаётся вперёд, глаза сверкают под лампой настольного света. — Ким. — он произносит это слово почти с отвращением, как яд на языке. Мужчина не поднимает глаз. — Никаких действий, — вдруг говорит Сэджин, резко и отчётливо. — Но, господин… — Я сказал — ничего. Пусть вернутся. Он встаёт, проходится по кабинету, как хищник по клетке. Его лицо спокойно, но каждый шаг — напряжён как пружина. — Я хочу видеть своих сыновей. Сегодня. Полностью. Целыми. — Он смотрит в окно, туда, где где-то далеко, среди неоновых огней, течёт кровь. — А потом… мы начнём двигаться. Сигара в пепельнице наконец дотлевает. Сэджин поворачивается к своему человеку: — Уходи. И сделай вид, что ничего не знаешь.— Его голос почти мёртв, но от этого только страшнее. — Если кто-то спросит, я просто… жду своих мальчиков домой.