Тан-ТЭ

Дождь хлестал по окну съемной однушки у метро «Аэропорт». Внутри царил хаос, зеркальный душевному состоянию хозяйки. Одежда горами на полу, перевернутый стул, разбитая кружка у двери, липкие пятна на обоях. Запах дешевого вина, лака для волос и слез. Алиса сидела на краю кровати, заваленной футболками. Яро-рыжие волосы слиплись, макияж размазан в черные круги под глазами, как у панды-самоубийцы. На запястье – шипованный браслет «AD ASTRA». Она сжимала телефон. Пустой экран отражал ее лицо – разбитое, опустошенное. Сообщение Марку после «Циферблата» висело без ответа: Я в аду. Прости. Помоги. Стук в дверь. Три резких удара. Как выстрелы. Она вздрогнула, уронила телефон. Подошла, заглянула в глазок. Сердце остановилось. Он. Открыла. Марк стоял в проеме. Темный джинсовый пиджак блестел от дождя. Лицо – каменная маска. В руках – бутылка дешевой текилы («Ольмека», ее любимая) и… моток широкого черного шелкового шарфа. Не для шеи. — Впустишь? — спросил он нейтрально. — Или продолжишь ныть в одиночестве? Она молча отступила. Он вошел, захлопнул дверь. Оглядел хаос. Без комментариев. Поставил текилу на единственный свободный угол стола. Шарф положил рядом. — Пей, — приказал он, откручивая крышку. Налил в грязный стакан. — До дна. Она взяла дрожащей рукой. Выпила. Закашлялась. Жгучая волна ударила в голову. Слезы выступили снова. — Марк… я… я не хотела… та с… сука… — начала она хрипло. — Молчи, — он подошел вплотную. Взял ее за подбородок. Сильно. Заставил смотреть в свои карие, бездонные глаза. — Ты опозорила себя. Опозорила меня. Твой «огонь» оказался дешевой петардой. Грязной и громкой. Ты этого хотела? Она покачала головой, не в силах вымолвить и слова. Страх сковал горло. — Что ты хочешь? — спросил он тихо. Губы близко к ее уху. Шепот обжигал. — Искупления? Или… обещанной боли, которая станет ключом? Которая сожжет этот стыд? Она замерла. В глазах мелькнул дикий, животный отклик. Да. Даже сейчас. Особенно сейчас. Боль как очищение. Как единственный путь назад к нему. Она кивнула. Быстро. Отчаянно. — Сними, — приказал он, указывая на ее джинсы и грязный топ. Она повиновалась. Механически. Стояла перед ним в простом черном белье. Тело – гибкое, упругое, с татуировкой паука на ребре – дрожало. От холода? От страха? От ожидания? — Руки, — Марк взял шелковый шарф. Не грубый. Но прочный. Шелк шипел, как змея. — За спину. Она завела руки за спину. Плечи напряглись. Он обмотал шарф вокруг ее запястий. Не больно. Но невероятно плотно. Шелк впился в кожу, лишая малейшей свободы движений. Связал крепкий, элегантный узел. Она почувствовала, как мир сузился до его воли. До этого узла. До его взгляда. — Ты помнишь, что будет? — спросил он, проводя пальцем по ее щеке. Ласково? Или как палач проверяет остроту лезвия? — Помню, — прошептала она. — Там. Где… страшно. Где… ключ. — Страшно? — Он усмехнулся. — Или… нужно? Как воздух после «Циферблата»? Она кивнула, не в силах соврать. Нужно. Больше всего на свете. Он положил ее на кровать лицом вниз. Среди смятых футболок. Шелковый шарф натянулся. Руки были зафиксированы в пояснице. Абсолютно беспомощна. Он не спешил. Его пальцы скользили по ее спине, ягодицам, бедрам. Не лаская. Исследуя. Как экспонат. Как объект. Она скулила, вжималась в матрас, пыталась найти опору. Ее дыхание стало прерывистым, хриплым. Страх смешивался с диким возбуждением. Она была его. Совсем. Без права голоса. — Расслабься, — его голос был холоден. — Иначе будет больнее, чем нужно. Ты же хочешь ключ? Хочешь забыть? — Хочу! — выдохнула она, лицо в подушку. — Сделай! Пожалуйста! Он сделал. Долго готовил. Методично. Без нежности. Только с холодной эффективностью. Когда он вошел туда, она впилась зубами в подушку, чтобы не закричать. Боль была острой, чужой, невероятной. Она завыла, глухо, как раненый зверь. Но он не остановился. Он вел ее через эту боль, как через огненный коридор. Каждое движение было расчетом – на грани терпимости. Он не давал ей потеряться, не давал забыться. Он заставлял чувствовать каждую секунду вторжения, каждую волну унижения и… странного, извращенного освобождения. — Хорошо? — спросил он, не меняя темпа. Его голос был ровным. Без страсти. Как хирург во время операции. — Да… — застонала она, не понимая, что говорит. Боль и насильственный кайф сплелись в один белый шквал. — Лучше… чем… все! Марк… я твоя! Совсем! Возьми! Всю! Марк взял. Довел ее до края. Не до крика. До немого, сдавленного рыдания, когда тело бьется в конвульсиях абсолютной сдачи. Когда боль действительно стала ключом – ключом от ее воли, ее гордости, ее самой. Он вышел. Упал рядом. Тишину разрывало только ее хриплое, прерывистое дыхание и стук дождя в окно. Алиса лежала лицом вниз, связанная. Плечи вздрагивали. И вдруг… она перевернулась. С усилием, со стоном. Села. Ее глаза – огромные, пустые и полные одной мысли – удержать его. Любой ценой. Она посмотрела на него. На его полуодетое тело. На его спокойное, отстраненное лицо. На то, что он сделал с ней. И что он мог уйти сейчас. Оставить ее в этой пустоте. — Нет… — прошептала она хрипло. — Не уходи… Дай… дай мне… Она сползла с кровати. Упала на колени перед ним. Ее связанные руки за спиной делали позу унизительной. Покорной. Она наклонилась вперед. Ее губы, соленые от слез и пота, коснулись его живота. Потом ниже. Алиса действовала отчаянно, неумело, но с фанатичной преданностью. Язык, губы, все ее существо было сосредоточено на одной цели – довести его. Вернуть хотя бы тень его внимания. Его милости. Доказать, что она может быть полезной. Нужной. Ее рыжие волосы падали ему на бедра. Связанные запястья дергались за спиной. Она стонала, давясь, но не останавливалась. Это был акт не любви. Это был акт мольбы. Искупления. Рабства. Марк смотрел в потолок. Не на нее. Его лицо оставалось непроницаемым. Но его тело откликнулось. Физиологически. Он почувствовал волну. Не страсти. Триумфа. Абсолютной власти. Он положил руку ей на голову. Не лаская. Направляя. Контролируя ритм. Она застонала глубже, поняв, что делает правильно. Усилила натиск. Отдалась процессу с тем же неистовством, с которым прыгала с крыш. Когда он кончил, это было тихо. Глубокий выдох. Сжатие пальцев в ее волосах. Она не отстранилась. Приняла все. Потом опустила голову ему на колени. Дрожала. Связанная. Покоренная. Его. Он развязал шелковый шарф одним резким движением. Освободил ее запястья. На коже остались красные полосы. Клеймо на время. — Встань, — сказал он. — Умойся. Приберись. — Он встал, одеваясь. — Ты получила свой ключ, Алиса. Теперь ты знаешь цену. И свое место. Не заставляй меня снова привязывать тебя. Физически или… другими способами. Она подняла на него глаза. В них не было огня. Только глухая, безоговорочная преданность. И страх. Как у побитой собаки, которой дали кусок и разрешили остаться. — Я твоя, Марк, — прошептала она. — Совсем. Навсегда. Делай со мной что хочешь. Он посмотрел на нее сверху вниз. На ее опустошенное, но послушное лицо. На следы от шарфа на запястьях. На ее губы, еще влажные от него. — Я знаю, — сказал он просто. — Теперь спи. Завтра… будет новый день. И новые уроки. Напоследок Марк небрежно кинул на пол алисино колечко и вышел. Не оглядываясь. В кармане ждал холодный шарик Софии. Одна руина была зацементирована его волей. Оставалась вторая. Земля. Которую нужно было сравнять с землей. За окном лил дождь. Марк застегнул пиджак. Огонь был укрощен. Теперь на очереди – Лед.