Тан-ТЭ

«Карандаш» – клуб в бывшем бомбоубежище на Садовом кольце – был адом, высеченным в бетоне. Даже июньский зной не проникал сюда. Воздух стоял спертый, пропитанный запахом старого табака, дешевого парфюма и отчаяния. Стены, покрытые граффити-кошмарами, казалось, сжимались. Грохот индастриала из динамиков бил по вискам, но не заглушал внутреннего гула пустоты. Марк выбрал столик в нише, похожей на камеру. Два стула напротив. Два бокала с виски. Лед уже растаял. Он ждал своих экспонатов. Вход. Они пришли почти одновременно. Как по команде невидимого режиссера. София: В том же черном льняном сарафане с Патриаршего моста. Без очков. Глаза – красные, но сухие. Лицо – маска отрешенности. Она села, не глядя на Марка. Сжала руки на коленях. Тишина перед обвалом. Алиса: В спортивном костюме, но... чистом. Свежевымытые рыжие волосы распущены. Лицо без макияжа, бледное, с синяками под глазами. Браслет «AD ASTRA» спрятан под рукавом. Она села, уставившись в бокал. Пепел, собранный в урну. Марк наблюдал. Сравнивал с первым кадром у фонтана. Огонь и Земля превратились в Тень и Прах. Удовлетворение было глубоким, как скважина в вечной мерзлоте. — Пью за вашу... встречу на мосту, — сказал он, поднимая бокал. Голос перекрыл грохот музыки. — Жарко было? Интересно? София вздрогнула. Алиса подняла на него глаза. В них не было ненависти. Была усталая пустота. — Зачем мы здесь, Марк? — спросила София. Голос звучал чужим, механическим. — Чтобы ты нас... додразнил? Посмотрел, как две дуры наконец поняли, что их надули? — «Надули»? — Он наклонил голову. — Слово неверное. Я дал вам опыт. Глубину падения. Остроту боли. Осознание собственной... ничтожности. Разве это не ценно? — Он сделал глоток виски. — Вы обе стали... интереснее. Для патологоанатома душ. Алиса фыркнула. Горько. — Патологоанатом... Да. Ты вскрыл нас. Как лягушек. Ради интереса. А потом... выбросил банки с формалином. — Формалин консервирует, — парировал Марк. — Я же... освободил. От иллюзий: о любви, о собственной значимости. Обратил в чистую материю страдания. Элегантно, не находите? София впилась в него взглядом. В ее глазах что-то дрогнуло – последняя искра. — И тебе... не больно? — прошептала она. — Видеть, что ты сделал? Видеть нас... вот такими? Марк улыбнулся. Искренне. Впервые за весь вечер. — Больно? — Он рассмеялся. Коротко, жестко. — София, ты же искусствовед. Разве Родену было больно, когда он отсекал лишнее от глыбы мрамора? Он видел форму. Я видел ваш крах. И он... совершенен. Как «Мыслитель». Только без мысли. — Он отодвинул бокал. — Я позвал вас, чтобы поставить точку. И вручить... сувениры. Он достал из-под стола две вещи. Положил перед Алисой – грязную, одноногую плюшевую собаку без глаза. Тот самый «алтарь» с крыши завода. — Твоя преданность, Алиса. В натуральную величину. Береги. Она честнее тебя. Алиса замерла. Потом медленно потянулась к игрушке. Руки дрожали. Она прижала ее к лицу. Завыла. Тихо, безнадежно, как раненое животное. Вой слился с музыкой. Перед Софией он положил шарик «Хидари-уси». Без слоев. Разобранный до голого пластикового сердечника. Пустого и уродливого. — Твоя глубина, София. Суть иллюзии. Пустота. Надеюсь, оценишь финальную реставрацию. София не тронула шарик. Она смотрела на оголенную сердцевину. На отблески тусклого света в пластмассе. Ее храм. Ее архив. Ее иллюзия. Все – вот он. Голый уродливый пластик. Она не заплакала. Засмеялась. Коротко, истерично, срывающимся звуком. Потом замолчала. Смотрела в пустоту над столом. Ее разум отключился. Осталась только оболочка. Марк встал. Поправил рукав рубашки (темно-синий шелк, безупречный). Смотрел на них: одна – скулящая над плюшевым уродцем, другая – застывшая в кататоническом смехе над пустотой. — Танец окончен, девочки, — произнес он четко, перекрывая вой Алисы и грохот музыки. — Вы оттанцевали свою партию. Бездарно, но искренне. Теперь сцена свободна. Для новых... кадров. — Он достал из кармана ключи от машины. Бросил последний взгляд. Не презрительный. Пустой. Как видоискатель, направленный в темноту. — Не ищите меня. Я уже ушел. В закат. С новыми историями в объективе. А вы... — он махнул рукой в их сторону, «…будете эхом этого танца. В своих пустых комнатах. До конца.» Он развернулся и пошел к выходу. Не оглядываясь. Прошел мимо ошарашенного бармена, мимо танцующих теней в клубе. Исчез в черном проеме двери, ведущей наверх, к вечерней прохладе. На столе остались: два полных бокала с растаявшим льдом, дешевая игрушка, пластмассовый шарик-уродец. И две женщины за столом. Одна – все еще тихо выла, прижимая к лицу плюшевую собаку. Другая – все еще смотрела в пустоту, с застывшей на лице гримасой, похожей на улыбку мертвеца. Грохот музыки заполнил пространство, где только что закончился Танец ТЭ. Он не оставил после себя ни аккорда. Только оглушающую, беспросветную пустоту.