ГРОБ & ЛОПАТА

Гулкий звук взрыва докатывается до меня через толщу породы – приглушённый, словно далёкий гром, но от этого не менее зловещий. Земля под ногами дрожит: где-то впереди, в непроглядной тьме тоннеля, обрушилась шахта или сдетонировал заряд. Я замираю на мгновение, вжимаюсь спиной в влажную земляную стену и чувствую, как мелкая галька сыплется с потолка мне на каску. Сердце колотится где-то в горле. Каждый такой отзвук – напоминание, что смерть здесь всегда рядом, за тонкой перегородкой из камня или за следующим поворотом. Ещё один грохот – уже тише, лишь отголосок. Возможно, это контрзаряд наших или ответный взрыв со стороны имперцев. Здесь, глубоко под землёй, трудно понять, кто именно взрывает и что сейчас рушится – наши тоннели или их. Я выдыхаю, стирая рукавом пот со лба – он заливает глаза и стекает за воротник. В тесном лазе душно, воздух тяжёлый, затхлый – смесь сырости, гари и пота, от которой першит в горле. Лампочка на моей каске дрожит маленьким тусклым огоньком, выхватывая из мрака стены, испещрённые трещинами. Где-то вдали надрывно гудит насос – не то воздух качает, не то воду откачивает из нижних слоёв. Этот вечный механический гул давно стал частью тишины, как собственное сердцебиение. – Сержант, всё в порядке? – раздаётся позади хрипловатый шёпот. Это рядовой Коул, мой напарник, который тащится следом по туннелю. В его голосе слышится напряжение. – Показалось, близко бахнуло… Я машинально киваю, хотя он, вероятно, не видит моего жеста в темноте. Здесь больше полагаешься на звук и ощупь. – В порядке, – тихо отвечаю я после короткой паузы. Голос выходит хриплым – горло саднит от пыли. – Кажется, выше этажом что-то взорвали. Не у нас. Держись ближе и смотри под ноги. Коул фыркает, стараясь справиться с волнением, и продвигается ко мне. В луче моей каски выныривает его лицо, грязное, покрытое потом и пылью, глаза лихорадочно блестят. На груди у него болтается противогазная сумка – теперь даже под землёй без неё никуда. Совсем мальчишка, думаю невольно. Ему бы сейчас в университете учиться или по вечерам на танцах веселиться, а он тут ползает в землянке, вдыхает гарь и страх. – Слушаюсь, сержант, – шепчет он и старается улыбнуться, но получается больше похожее на гримасу. Мы двигаемся вперёд шаг за шагом. Тесный проход едва шире плеч – прорублен в породе недавно, стенки сыроватые на ощупь. Этот ход мы прокладываем уже вторые сутки, медленно подкрадываясь к вражеским позициям. По расчётам штабных карт, впереди метров через сто должна быть старая коллекторная шахта, откуда можно пробраться к туннелям Империи. Если повезёт, мы заложим там заряд и обрушим часть их хода, отсечём передовой пост. Если повезёт… Я невольно усмехаюсь себе под нос. Везение – почти такой же дефицит, как свежий воздух. За последние месяцы видел немало сапёров, которым не повезло – их тела до сих пор погребены где-то в завалах. Стараюсь отогнать мрачные мысли. Нужно сосредоточиться на каждом шаге: земля под ногами может таить сюрпризы. Лезвие моей лопаты с тихим скрежетом врезается в плотный грунт. Время от времени приходится немного расширять проход, откидывать носком сапога обвалившийся песок. Лопата – продолжение моей руки. И оружие, и инструмент, и, если честно, могильный рыдван. За годы войны я научился владеть ею лучше, чем некоторые бойцы штыком. Сотни часов махания этим лезвием превратили мои ладони в мозолистую корку, а плечи ноют почти постоянно – но я уже не замечаю этой боли. Как нас учили ещё на курсах: "сапёр боится не штыка – сапёр боится лопаты противника". Потому что штык ты услышишь и увидишь, а лопата врага может вынырнуть из-под земли прямо у тебя под ногами. Вдруг мой свет выхватывает что-то тонкое, натянутое поперёк тоннеля у самого пола. Я резко поднимаю руку, останавливая Коула. Мы оба замираем. Присев на корточки, приглядываюсь: еле заметная проволока, протянута от стены до стены. Чёрт… мина-ловушка. Осторожно ставлю лопату на землю и ложусь плашмя, чтобы разглядеть, куда она ведёт. Вижу едва различимый контур гранаты, прикрученной к подпорке слева, и чеку, соединённую с проволокой. Стоило бы нам зацепить её ногой – граната сорвалась бы с рычага и разорвала нам ноги, если не хуже. – Чёрт... растяжка, – выдыхаю я вполголоса, хотя Коул и так всё понял. – Имперцы постарались. Коул выругался шёпотом, и я слышу, как зашуршала ткань – он прижимается спиной к стене, явно пытаясь стать меньше. Пот в висках стучит, когда я осторожно тянусь к мине. Аккуратно перехватываю чеку пальцами, чтобы проволока не дёрнула её дальше, и другой рукой начинаю ослаблять натяжение проволоки на крюке. Проклятая дрожь в пальцах – стараюсь унять её. В таких делах спешка хуже всего. Сначала снять натяжение... Привкус железа во рту. Помню наставника на сапёрных курсах: "главное – не дёргайся, если уже задел". Хороший был мужик, опытный. Погиб полгода назад – ирония судьбы: подорвался на мине, которую сам же и устанавливал. Его совет сейчас – мой единственный щит. Медленно, миллиметр за миллиметром, ослабляю проволоку. Кажется, прошла вечность, пока наконец крючок не освобождает её совсем. Проволока провисает и безвольно падает на землю, как дохлая змея. Фух. Теперь главное – зафиксировать чеку. Одной рукой удерживая рычаг гранаты, другой вытаскиваю из кармана маленький гвоздик. Ладони скользкие от пота, чёрт бы его. Осторожно вставляю гвоздик в ушко гранаты вместо родной чеки, фиксирую ударник. Ещё мгновение – и ловушка обезврежена. Можно перевести дух. Я выдыхаю, только сейчас замечая, что задерживал дыхание всё это время. Живы. На сей раз. – Отличная работа, сержант, – шепчет Коул с искренним облегчением. – Чёртова проволочка... Если бы не вы, я б на неё точно налетел. Я лишь качаю головой и жестом велю ему ждать. Аккуратно выкручиваю гранату из примотанной скобки. Без чеки она теперь безопасна – я вставил свою, а основную приберёг. Лишняя граната нам не помешает, уж патронов и взрывчатки всегда дефицит. Сматываю проволоку кольцом и кладу в подсумок – проволока тоже пригодится, как и любой хлам. На войне учишься ценить каждую мелочь. Мы перешагиваем через пустую ловушку и двигаемся дальше. Сердце постепенно успокаивается, хотя пальцы всё ещё покалывает от перенапряжения. Коул за моей спиной бормочет что-то вроде молитвы благодарности всем сапёрам мира. Усмехаюсь – этакий пантеон подземных божеств: святой Шахтёр, святой Минёр... Хотя, если честно, иногда и сам готов молиться кому угодно, лишь бы выбраться отсюда живым. Снова идём вперёд, шаг, другой. Тишина давит на уши – после всплеска адреналина кажется оглушающей. Только капли воды редкими тактами падают где-то за стеной, да вдалеке постукивает наш бур, оставшийся позади. Мы с Коулом ползём почти на ощупь. В такие моменты особенно остро чувствуешь хрупкость всего. Жизнь висит на волоске – вернее, на тоненькой проволочке. Чуть оступись – и нет тебя. Ещё минуту назад смерть пряталась под ногами, невидимая, безличная. И наша собственная задача – тоже смерть. Мы сами тащим её с собой в вещмешках в виде взрывчатки, чтобы отплатить врагу той же монетой. Задание есть задание. В приказы не вникай – выполняй, сказано взорвать туннель противника, значит взорвём. Такая вот ирония: армия свободы держится на железной дисциплине. Как ни называй цель высокой, а шагай строем – иначе тебя самого пристрелят за измену. Я, в общем-то, не против взорвать – если не мы их, так они нас. Так заведено с самого начала этой проклятой войны. Но всё чаще в голове шевелится мысль: а чем, собственно, мы лучше? Тем, что называем себя армией свободы? Свободой ли мы занимаемся, когда закапываем людей заживо под тоннами камня? Их Королева молится о спасении душ, наши Короли вещают о свободе – а ни один из них не ползёт по этому дьявольскому туннелю рядом с нами. Я помню, как в начале войны нами двигало праведное бешенство. Вся Конкордия гудела от ярости и боли: убит принц-наследник, вероломно, исподтишка… Тогда мы верили, что Империум – само зло, чума, которую надо выжечь каленым железом ради будущего человечества. Я был молод и горяч – записался добровольцем, хотел мстить за погибших. "Защитим свободу от тирании!" – кричали агитки и плакаты. И мы шли за этими словами в огонь. А потом огонь поглотил всё. Мы бомбили их города, они травили газом наши. Идеалы свободы и прогресса утонули в удушливом зелёном тумане хлора и иприта. Так кто победил? Никто. Мир умер, а мы продолжаем воевать среди его костей. Второй год эта бойня тянется без просвета – ни мы, ни они не могут одолеть друг друга, только множат груды трупов. Вспоминаю один из тех дней на поверхности, перед самым спуском под землю. Наша рота тогда отступала через сожжённое предместье – круглосуточно бомбили, с неба падала отрава. Вокруг метались толпы беженцев, дети плакали, матери кричали, солдаты в противогазах волокли за руки обессилевших стариков. Небо было бурым, как ржавая кровь. И в воздухе разлит сладковатый запах гари вперемешку с трупным смрадом. Помню, подумал тогда: неужели это и есть та самая свобода, за которую мы воюем? Потом был приказ спускаться под землю – и мы спускались. В метро, в шахты, в подвалы – куда угодно, лишь бы подальше от проклятого неба, отравленного нашими же руками. Помню, как врывались в переполненную станцию метро вместе с толпой спасавшихся. В тесноте и панике люди едва не затаптывали друг друга, всё вокруг заволокло едким дымом факелов и пылью. Меня толкало потоком вниз по лестнице, и последний луч дневного света исчез высоко над головой, отрезанный стальными створками гермодверей. С тех пор не видел ни солнца, ни звёзд. Только вечный мрак тоннелей да электрические лампы, которые больше напоминают гниющие светляки. Мы превратились в подземных существ. Тех, кого раньше называли людьми, теперь можно принять за шахтных духов или адских чертей с закопчёнными лицами, блуждающих в лабиринтах. Кажется, ещё немного – и мы разучимся ходить прямо, кротами станем, с глазами, которые боятся света. Может быть, мы уже и не люди вовсе, а какие-то копатели могил самим себе. Имперские проповедники наверняка не зря называют нас нечистью – хотя и они сами давным-давно утратили свой божий облик. К горлу подступает горький ком. Прежде чем я успеваю захлебнуться в этих мыслях, впереди раздаётся приглушённый шорох. Мы замерли. Я поднимаю руку, показывая Коулу остановиться, и вслушиваюсь. Сперва ничего, кроме биения крови в ушах. Потом опять – тихий шорох, словно кто-то шевельнулся впереди, за перегибом тоннеля. Не похоже на крысу – скорее шаг, движение ткани. Сердце вновь ускоряет бег. Я касаюсь кобуры на поясе, но передумываю – выстрел сейчас поднимет шум на весь подземный округ. Вытаскиваю из ножен сапёрный тесак. Холодная рукоять удобно ложится в ладонь. Кивком указываю Коулу оставаться, а сам начинаю медленно продвигаться вперёд, стараясь не задеть ничего лишнего. За поворотом виднеется более широкое пространство – похоже, та самая старая шахта коллектора, куда мы стремились. В её центре тускло поблёскивает фонарь. Рядом с фонарём – силуэт человека. Имперский солдат, не иначе: каска другой формы, силуэт винтовки за плечом. Он стоит к нам боком, наклонившись над каким-то аппаратом на ящике – похоже на полевой телефон или радиостанцию. Видимо, дозорный или связист. Вокруг тихо, он один. Вот и удача – не подняли тревогу. Сквозь потрескивание динамика раздаётся приглушённый голос – кажется, кто-то на том конце провода безуспешно вызывает этот пост. Связист то ли не слышит, то ли нарочно игнорирует – связь здесь никудышная. Я крадусь ближе, слившись с тенью вдоль стены. До солдата метров десять… семь… пять. Слышу его хрипловатое дыхание – кажется, он курит, чувствуется еле уловимый запах табака. Отчего-то это простое людское дыхание и табачный дым режут меня сильнее ножа: враг – не абстрактный монстр, а живой человек, уютно попыхивающий самокруткой на своём посту. Наверняка устал и скучает, ждёт смены. Может, думает о своём доме или семье. Я ненавижу его и в то же время остро жалею. Решающий шаг. Я бросаюсь вперёд и наношу удар снизу вверх. Тесак входит в шею под каской, перерубая гортань. Имперец хрипит, роняя цигарку. Его рука дёрнулась к горлу – слишком поздно. Я прижимаю свободной рукой его к груди, чтобы не упал с шумом, и ощущаю, как тёплая кровь толчками бьёт из раны мне на рукав. Тело судорожно подёргивается и оседает. Я опускаю его на землю тихо. Глаза солдата ещё открыты – в них застывшее удивление... и пустота. На его шее поблёскивает маленький крестик – видно, успел помолиться перед смертью. Но Бог не спас его. Всё кончилось за пару секунд. Я тяжело дышу, стараясь понять – то ли тошнота подкатывает, то ли горечь. Не в первый раз отправляю врага в могилу, но почему-то именно этот тихий смертный хрип, кажется, отдаётся во мне гулкой пустотой. Помню, впервые, всаживая штык в человека на поверхности, я потом часа два не мог унять дрожь и ночь напролёт не сомкнул глаз. Теперь вот руки почти не дрожат... Может, внутри что-то уже умерло вместе с ним. Прости, – шепчу я одними губами, хотя не знаю, у кого прошу прощения: у него, у себя или у той высшей справедливости, в которую когда-то верил. – Чисто, – шепчу, махнув Коулу подойти. Он выползает осторожно, стараясь не смотреть на тело, хотя мимо всё равно не пройти. В его глазах смесь ужаса и восхищения – для него такое тихое убийство внове. – Держи, – протягиваю ему фонарь, вытащенный из рук имперца. – Осмотри вход в их тоннель, будь на стороже. Одним движением перерезаю ножом провод, тянущийся от его аппарата – связь им тут больше не потребуется. Если услышишь кого – шипни. Коул кивает и становится у тёмного провала, куда уходит вражеский ход. Я же присаживаюсь у стены шахты, нащупывая в рюкзаке заряд. У нас с собой десяток шашек аммонала – должно хватить, чтобы обрушить здесь всё к чертям. Главное – заложить правильно. Глаза постепенно привыкают к полумраку. В отблесках лампы вижу, что старая коллекторная шахта укреплена бетонными кольцами, но часть их уже треснула от давности или прошлых взрывов. Отлично. Закладывать буду в эту трещину между плит – взрывной волне будет куда развернуться. Достаю одну шашку, другую. Скручиваю провода к детонаторам, вставляю в заряды. Пальцы всё ещё трясутся – то ли от адреналина, то ли от содеянного, – но механическая работа немного возвращает контроль. Я как на уроке практики бормочу себе под нос этапы: "детонатор вставлен, закреплён, контакты проверены...". Так спокойнее. С детства у меня неплохо получалось мастерить и конструировать. Когда-то мечтал проектировать машины или мосты – строить, а не рушить. Кто бы мог подумать, что лучше всего пригодятся не чертежи домов, а схемы бомб… Но видно, иначе человечество не умеет – все свои таланты обращает на войну. За спиной шорох – вздрагиваю, оборачиваясь, но это Коул. Он просто переступил с ноги на ногу, поглядывая в чёрное жерло тоннеля. Тоже нервничает, понятно. – Всё нормально, рядовой, – шепчу я скорее для поддержки самому себе. – Сейчас быстро устроим фейерверк – и домой. Вставляю последнюю шашку поглубже в расщелину между бетонных глыб и фиксирую связку. Теперь взрывчатка уложена. Связываю все шашки проводами между собой – опыт подсказывает, как сделать единую цепь. Конец кабеля тянется ко мне. Отматываю катушку, протягивая линию обратно в наш ход, чтобы можно было подорвать с безопасного расстояния. – Готово, отходим, – шепчу я Коулу и беру фонарь. Мы быстро возвращаемся в наш лаз, разматывая провод. Останавливаюсь метрах в тридцати – должно хватить. Прячемся за поворотом тоннеля, и я замыкаю детонатор. Мгновение тишины – и мир обрушивается. Оглушительный грохот давит на перепонки, землю под ногами подбрасывает, словно нас поддел исполинский крот. Пыль и песок валят в лицо; я падаю на колени, прикрывая голову. Впереди где-то обваливается кладка, трещат камни. Взрывной поток воздуха прокатывается по туннелю, гасит фонарь. На несколько секунд наступает кромешная тьма и звенящая глухота. Потом до меня доносится собственный хриплый вдох. Живы? Похоже. Я шевелюсь, отряхиваю с себя комья грязи. В нос ударяет острый дух гари и пороха. На ощупь нахожу фонарь и снова зажигаю. Свет выхватывает рядом перепачканного Коула – тот тоже поднимается, отфыркиваясь. – Ух ты... – только и выдыхает он. – Разнесло, должно быть, всё к чертям! Я молча киваю. Возвращаемся к шахте: там теперь завал – груда обломков бетона и камня, перекошенные рельсы, осевший свод. От вражеского хода осталась лишь пустая груда щебня. Где-то за стеной слышится глухой крик – то ли стон раненых, то ли яростный вопль. Меня пробирает холод. Представляю, как там, по ту сторону, погребены заживо такие же солдаты. Сколько их – десяток, больше? Они будут часами звать на помощь в темноте, пока не задохнутся… или свои же не откопают, если успеют. Вспоминаю, как пару месяцев назад подобный завал похоронил двух ребят из нашего взвода. Мы отчаянно пытались откопать их, разгребали обломки руками, вгрызались в землю, пока сверху по нам не ударили огнемётами – узкий лаз вспыхнул адским пламенем, пожирающим всё на пути. Пришлось отступить, оставив товарищей умирать в каменном мешке. Я до сих пор слышу во снах их приглушённые крики из-под плит... Чужие или свои – под землёй смерть у всех одинакова. Я закусываю губу до крови, силясь не думать об этом. – Отлично сработано, сержант, – выдыхает Коул и хлопает меня по плечу. – Теперь давайте обратно, пока нас не завалили. – Да, – отвечаю механически. Ноги сами несут прочь от этого места – прочь от душного кладбища, что мы сотворили собственными руками. Мы молча идём по нашему узкому лазу назад. Вдали слышны тревожные голоса – имперцы подняли переполох. Но погоня им нелегка: сперва пусть разберут завалы. У нас есть время уйти. Коул что-то возбуждённо бормочет – то ли шутит, то ли ликует, обещает выхлопотать мне медаль за эту вылазку. Я его почти не слышу. В ушах всё ещё стоит тот последний крик из-под камней. Перед глазами – застывшие мёртвые глаза убитого связиста. Помнится, один наш поручик как-то сказал на похоронах друга: "Каждый солдат роет себе могилу… только иногда чужую". Тогда казалось шуткой. Теперь – чистая правда. Спина ломит от усталости, дыхание тяжёлое. За двое суток – ни сна, ни горячей пищи; все мышцы гудят, точно налиты свинцом. Но мы выбрались, выполнили приказ. Ещё одна победа в копилку войны. Только почему на душе так пусто? Почему вместо триумфа – ощущение, будто увяз ещё глубже в грязи? Не знаю. А завтра всё повторится: новый тоннель, новый приказ, и мы снова поползём во тьму. Наконец добираемся до бивака сапёров – небольшого расширения в тоннеле, где разбит наш временный лагерь. На бревне у стены стоит керосиновая горелка, вокруг навалены ящики с инструментами и мешки с провиантом. Здесь нас ждут свои. Тусклый свет карбидных ламп, запах махорки и мокрой одежды. Пара бойцов сидят прямо на земле, привалившись к стене: один перематывает грязной тряпкой обожжённую руку, морщась от боли, другой что-то пишет в потрёпанном блокноте при свете коптилки – то ли письмо домой, если там ещё кто ждёт. На миг мне самому хочется начеркать пару строк родным... да только не знаю, живы ли они и дождутся ли ответа. Кто-то тихо напевает под нос одну и ту же жалобную мелодию о доме и родине, стараясь не думать о кошмарах прошедшего дня. У входа двое спорят шёпотом, чей взвод сегодня вынес больше породы – даже в такой чёрной работе соревнуются, лишь бы отвлечься. В дальнем углу туннеля шарят крысы возле мешков с провиантом – извечные соседи солдат, на них уже никто не обращает внимания. Кто-то хлопает меня по плечу, суёт флягу с водой. Я делаю глоток – тепловатая, с ржавчинкой, но горло благодарно. Тут же замечаю на рукаве своей куртки тёмное пятно запёкшейся крови – подарок от имперца, чью жизнь я сегодня забрал. Где-то вдали всё ещё гремят раскаты – война не унимается ни на миг. – Ну что, герой, закурим? – улыбается знакомый капрал, протягивая самокрутку. Я качаю головой: нет, спасибо. Не хочется. Откидываюсь спиной на холодную стену и прикрываю глаза на минуту. В мыслях всплывает видение – прерия под ясным солнцем: золотистая степь, колышущаяся от тёплого ветра, и высокое синее небо без единого облачка. Словно опять мальчишкой бегу по высокой траве, навстречу тёплому ветру, слышу звонкий смех сестры и голос матери, зовущей к ужину... Там, вдали, мой родной дом, залитый золотым светом заката. Я пытаюсь удержать этот образ, но он меркнет, расползается в тусклом свете лампы. Эх, выберемся ли мы когда-нибудь отсюда? После всех взрывов, выстрелов, после всех пролитых слёз и прорытых тоннелей крови – если выберемся, останемся ли людьми? Или, похоронив врагов в этих катакомбах, навеки похороним и свою человечность? Тьма безмолвствует.