ГРОБ & ЛОПАТА

Бетон дрожит под ударами. Очередной грохот сотрясает наше укрытие – сверху сыплется цементная пыль и мелкие осколки бетона. В тусклом свете качающейся лампы я вижу, как радист прижимает наушники к ушам, бледный, глаза воспалены от дыма. Он выкрикивает позывные и команды, но его голос тонет в какофонии – снаружи вой сирен смешивается с раскатами взрывов. Где-то вдалеке надрывно ревут моторы: непрерывный гул вражеских бомбардировщиков, прорезающий ночное небо Империи. Я провожу ладонью по лбу – холодный пот смешан с пылью. В висках стучит, но не от контузии, а от осознания: это и есть начало конца. Когда-то я воображал апокалипсис как божественный суд с трубным гласом ангелов, а слышу лишь свист падающих бомб да треск разрывающихся снарядов. Стены бункера ходят ходуном, будто сама земля стонет от боли. Шум усиливается с каждой минутой, и вместе с ним во мне нарастает лихорадочное напряжение. Но я – офицер Империума, сын Веры, и не смею поддаться панике. Я стискиваю зубы и мысленно твержу молитву, стараясь подавить дрожь в руках: Sancta Lux, даруй мне силу вынести это испытание… В наушниках радиста с шипением прорезается чужой голос, сорванный криком: — Газ! Они пустили газ!.. – за словами следуют хрипы, кашель. – Противогазы!.. – Эфир захлёбывается помехами. Радист судорожно крутит ручки настройки, ловя ускользающий сигнал. Я слышу обрывки воплей, замолкающих в статике. В горле у меня першит – даже здесь, в бетонной крепости, ощущается привкус горчицы и серы: видимо, где-то поблизости расползается ядовитое облако. Иприт. Проклятие, эти демократы без колебаний травят наши города. Слабый запах газа просачивается через щели, и я накидываю лямки противогаза на шею, наготове. В груди поднимается ярость, постепенно вытесняющая страх: неужели это и есть правосудие Конкордии? Отравлять женщин и детей во имя своей лживой свободы? Я отрываюсь от мрачных мыслей и встречаюсь взглядом с радистом. Тот что-то спрашивает одними губами – в грохоте всё равно не расслышать. Я лишь крепче сжимаю его плечо, пытаясь приободрить. Нам обоим страшно, но глаза моего связиста блестят фанатичной решимостью, отражая мои собственные чувства. Мы знали, что этот час придёт. Мы готовились. Но никому не было известно, какой ценой откроется новая война. Раздался новый взрыв – ближе, оглушительнее. Бункер вздрогнул, лампа на проводе описала дрожащую дугу, выхватив из темноты наши лица и свод бетонного потолка, испещрённый трещинами. От удара меня бросило на карту, прибитую к столу гвоздями: по ней расползаются пятна пролитых чернил. На этой карте полмира заштриховано имперским пурпуром, другая половина – синим цветом Конкордии. Разлом, расколовший человечество надвое. Искра, подожжёншая этот мирозданный пожар, вспыхнула весной этого года. Я помню заголовки газет, произнесённые сквозь зубы тосты в офицерских казино, истеричные голоса репортёров по радио. Вспоминаю дрожь собственных рук, когда я впервые услышал новость: убит наследный принц Лоэдо. В тот день казалось, что время остановилось. Наследник правящей династии Конкордии Демосов, молодой принц, символ их единства и надежд, пал от единственной пули посреди бела дня. Ирония судьбы: его сразила пуля из старой французской винтовки Lebel образца 1886 года – оружия минувшей великой войны. Будто сама история перезарядила забытое ружьё, чтобы выстрелить в нового наследника прогресса. Тогда, весной, мы еще не знали, что этот выстрел станет для мира роковым. Но элиты Империи почувствовали: ветер перемен подул ледяной стужей. Как отреагировала Империя? Внешне – сдержанно. Наш двор и Генеральный штаб выразили соболезнования Конкордии, заверяли, что Империум не причастен. Королева лично выступила по радио, назвав убийство "подлым злодеянием, противным божьим заповедям". Её величество клятвенно обещала найти и наказать виновных "независимо от их лица". Но под этой маской праведного гнева таилась другая правда, известная избранным. Я не принадлежу к высшей знати, мой чин невелик – всего лишь капитан – однако служба при одном из штабов дала мне шанс услышать шёпоты кулуаров. Кто-то из придворных советников шепнул: "Если выяснится, что это наши постарались, то сделали благое дело". Я тогда отпрянул, точно от удара: неужели убийство принца могло быть выгодно нам? Но довольно одной ночи размышлений – и пазл сложился. Да, мир трещал по швам с самого конца прошлой войны. Принц Лоэдо был всего лишь спусковым крючком, которому суждено было нажаться рано или поздно – если не этой весной, то через год, другим способом. Слишком разными стали два полюса человечества после 1918-го. В те недели после покушения напряжение росло с каждым днём. Конкордия заклеймила Империум террористами во главе с "мракобесной самозванкой" – так их газеты осмелились назвать нашу святую Королеву. Толпы в городах Нового Света требовали крови: общество Демосов гневно выкрикивало проклятия в наш адрес, истово веря, что это мы послали убийцу. Совет Королей Конкордии – их высший правящий орган – один за другим вещали в эфирах о "неоспоримой вине Империи". Доказательств у них не было и нет, да они и не нужны, когда миллионы жаждут мести. Их пропаганда сделала своё дело: демосы сплотились, как стая голодных волков. А что же мы? Мы, имперцы, поначалу застыли в напряжённом ожидании. Королева призывала нас сохранять достоинство и верность вере: "Не поддавайтесь на провокации, дети мои. Если мы невиновны, Господь защитит нас и посрамит клеветников…" – говорила она с кафедры под сводами Нотр-Дама, и миллионы слушали, затаив дыхание. Но за закрытыми дверями шла другая подготовка. Я помню, как на полуночном совещании в штабе маршал сухо сказал: "Мир трещит. Надо быть готовыми первыми ударить, коль представится случай". И этот случай представился. В начале июня, когда дипломатические отношения рухнули окончательно, наши войска уже стояли вдоль границ в полной боеготовности. Я получил приказ срочно выдвигаться на передовой пост – сюда, в этот бетонный блиндаж на окраине пограничного города, имя которого сейчас тонет в гуле бомб. 28 июня 1919 года. Дата, которую впишут кровью в летописи человечества. В полдень Конкордия Демосов официально объявила нам войну – Вторую мировую войну, как шепнули потрясённые адъютанты. Или, как говорят в народе, Войну Двух Корон. Я помню тот жаркий полдень: тяжёлый воздух, пропахший гарью от каких-то дальних пожаров, наши солдаты, столпившиеся вокруг репродуктора на площади гарнизона. Гремел гимн Империи, затем голос канцлера возвещал о вероломстве противника и о начале священного крестового похода. Люди реагировали по-разному: кто-то кричал "Слава Империи!", вздымая кулак, а кто-то тихо перекрестился, понимая, что грядёт невиданная бойня. Я стоял, выпрямившись, и чувствовал странное облегчение – хуже неопределённости нет ничего. Раз война неизбежна, пусть уж она придёт скорее. Пусть всё решится в святом огне битвы: либо мы очистим мир от ереси демократии, либо погибнем. Компромиссы невозможны, переговоры – предательство веры. Нам это внушали с детства, и я верил всем сердцем. Сирены воздушной тревоги завыли в тот же вечер, едва солнце склонилось к горизонту. Вражеские аэропланы появились над нашими границами стремительно – видно, Конкордия тоже не желала терять времени. Первая бомбардировка началась даже раньше, чем мы ожидали. Мы еще укрепляли позиции, натягивали на глаза противогазы – с тех пор как демосы обвинили нас, мы предполагали, что ударят газом. Так и вышло: они пришли к нам с небес, подобно стае саранчи, неся на бортах стальные яйца смерти. Бомбы и баллоны с отравой посыпались на города Империи. Теперь эта адская ночь тянется бесконечно. …Очередной взрыв оглушает меня, возвращая из воспоминаний в горячий, трясущийся мгновением настоящее. Стены блиндажа выгибаются внутрь, словно под нажимом великана. Бах! – тяжелый удар сверху, и перекрытия заходят ходуном. Радист вскрикивает, отдернув руку от искрящих проводов – кажется, антенну на поверхности наконец сорвало. Свет лампы мигнул и погас на секунду, погрузив нас во тьму, полную грохота. В этой тьме я вдруг явственно слышу собственное дыхание – прерывистое, частое, почти загнанное. Ледяной укол понимания: это я сейчас чуть не сорвался. Я – офицер, фанатик веры, который должен быть примером стойкости, – только что буквально захлебнулся животным ужасом. Я зажмуриваюсь, стискиваю крест на груди – маленький медальон с лучистым солнцем и короной, символом Империи. Металл нагрелся от моего тела. "Искупление – через смерть еретиков", – всплывает в памяти наш девиз. Столько лет я твердил его, не задумываясь. Ныне же эти слова отдаются во мне мрачным эхом. Искупление… смерть еретиков… Неужели и правда только смерть очистит этот мир? Как много ещё должно погибнуть, чтобы грех был смыт? Половина города наверху уже лежит в руинах, тонет в ядовитом дыму. Сколько сотен душ отлетело на небеса за этот час – и все ли они были еретиками? Я отгоняю крамольную мысль, поднимаюсь, хватаясь за стену. Пыль оседает, и тусклый свет вновь загорается – аккумуляторная лампа чудом пережила удар. В её дрожащем ореоле радист смотрит на меня, ожидая команды. Команд?! Какая уж тут команда… Связь почти мертва, весь эфир забит либо тишиной, либо чужими голосами. Вражеские голоса тоже мелькают – на чужом языке, то ли английском, то ли испанском, я не разбираю в шуме. Вероятно, координируют налёт, заканчивают наше уничтожение. Я подхожу к узкому смотровому отверстию – снаружи доносится непрерывный гул и треск пожаров. Ночное небо багровое. Город, что был нашим оплотом на границе, пылает. Всполохи пламени и вспышки взрывов освещают клубящиеся тучи газа над улицами. Нет больше ни криков, ни стрельбы – только бесноватый вой ветра сквозь развалины. Мертвая тишина после стольких звуков – страшнее самого грохота. Я на миг поражаюсь: уж не оглох ли? Оборачиваюсь на радиста – он тоже застыл, прислушиваясь, боясь нарушить это затишье. Короткая передышка… или конец? – Связи нет… – хрипло говорит он вдруг, и я вздрагиваю от звука его голоса. Парень срывает с головы наушники. – Штаб умолк, нигде никого… – Он осекается, вытирая дрожащей рукой лоб. Что я могу ему ответить? Что мы остались одни? Что, возможно, командование уже мертво, сравняли с землёй вместе с городом? Вместо ответа я заставляю себя выпрямиться. Утираю пыль со своего мундира – он заляпан кровью и грязью, некогда чёрная ткань с серебряной тесьмой теперь серая. На груди выпачкана нашивка с золотым крестом и короной. Я – офицер Империи Веры, рыцарь Королевы, и даже если весь мир рушится вокруг, мой долг – стоять, пока жив. – Ничего, брат, пробьёмся, – неожиданно твёрдо произношу я, и голос звучит чужим, будто это говорит кто-то за моей спиной. – Святой Свет нас не оставит. Радист кивает механически, сжимая автомат. В его глазах я вижу слёзы – то ли от газа, то ли от отчаяния. Он совсем мальчишка, а уже столько пережил за эту ночь. У меня нет для него утешения, кроме веры. Я осторожно крещу его дрожащей рукой по лбу: жест священника, хотя я вовсе не священник. Но в Империи всякий воин – проповедник и служитель Божий по призванию. – Помолись со мной, сынок, – шепчу я, опуская голову. За толстыми стенами снова нарастает гул – кажется, бомбардировка идёт на второй заход. Вибрация пола отдаётся в костях. Мы стоим коленопреклонённо среди разбросанных бумаг и осколков и молимся, каждый о своём. Я – о спасении души, о прощении греха малодушия. Он – не знаю, но шепчет имя Королевы и Святого Света. В ушах звенит, сердце размеренно отсчитывает секунды. Сквозь грохочущий прибой войны в сознании всплывают отрывочные образы. Вот я – ещё мальчиком – стою в старой церковке, смотрю на витраж с архангелом, поражающим змия, и верю, что зло всегда наказуемо. Вот окопы первой войны – газовая атака, и я в ужасе прижимаю к лицу промасленный лоскут вместо маски, но выживаю, потому что Господь хранил меня для больших дел. Вот лик нашей Королевы на знамёнах – нежный и грозный одновременно, она ведёт нас в новый Крестовый поход. Столько лет мы шли к этому дню… И наконец он настал, обрушившись на человечество железным дождём. Война поглотила мир мгновенно, как лесной пожар – дотла. Я знаю, в эти часы горят не только наши города. Империя не осталась в долгу: наши дирижабли и бомбовозы уже утюжат их земли за океаном, отравляя ядом целые штаты. Генералы не скрывали плана: раз враг бросил вызов – стереть с лица земли его промышленность, его культурные гнёзда. Лондон, Париж, Берлин – старые сердца Европы – все под ударом, ибо некоторые из них отпали в ересь демократии, присоединившись к врагу. Нет более нейтральных столиц, не осталось невинных святынь – всё превратилось в мишень. Даже священные реликвии прошлого – музеи, соборы – будут обращены в прах. Такой приказ. И знаете что? В пылу фанатизма я согласен: лучше разрушить всё до основания, чем позволить демосам одержать верх. Моя молитва перетекает в беззвучный шёпот манифеста Империи. С детских лет я помню наизусть эти строки: "Человечество согрешило, отвергнув древние заветы. Кровью искупим грех, огнём очистим землю. Святой Свет приведёт нас к победе…" Я шепчу, и голос мой набирает силу, заглушая на миг даже грохот снаружи. Радист повторяет слова за мной, как в трансе. Мы оба полумертвы от усталости и ужаса, но в эти секунды в груди разгорается пламя – не то бушующая ненависть, не то святая вера. В сущности, сейчас для нас это одно и то же. За стенами бушует ад, но ад ли это? Может, это чистилище, и мы – орудия Божьей кары. Я хочу верить, что все эти муки не напрасны, что после них наступит новый золотой век, о котором вещала Королева. Но почему же сердце сжимается от сомнения? Грохот снаружи вдруг стихает – ненадолго, видимо враг перегруппировывается. В этой жуткой тишине я слышу, как где-то далеко обрушивается горящий дом – кирпичи с поступью лавины. В голове пульсирует одна мысль: если мы победим ценой полной гибели мира, что же останется спасать? Я поднял глаза к низкому потолку, будто пытаясь через бетон увидеть ночное небо. Там, за гарью и дымом, где-то должны мерцать звёзды… Господи, неужели Ты отвернул взор от нас? Мы ведём войну во имя Тебя, но творим такое, от чего содрогнулся бы сам дьявол. Вспыхивает образ принца Лоэдо – молодого, улыбчивого (я видел его фотографию в газете). Он был врагом Империи по своему рождению, но заслуживал ли такой смерти? Его жизнь оборвалась – и это послужило спичкой, брошенной в порох мировой ненависти. Миллионы взрываются пламенем вслед за ним. Один выстрел – и мир окончательно потерял разум. Резкий треск в наушниках заставляет нас вздрогнуть. Радист торопливо хватает гарнитуру: – …приём! Повторяю, секторы A-7 и B-3, отступать в туннели… – донёсся доносчивый голос, едва различимый сквозь помехи. – Приказ ставки: эвакуация под землю. Повторяю, эвакуироваться… – Разряд помех прервал фразу. Мы с радистом переглянулись. Эвакуация под землю? Я не сразу верю ушам – неужели до такого дошло? Но приказ был явственный. Значит, высшее командование решилось на немыслимое: спасать людей в шахтах и метрополитенах. Если это не знак конца света, то что тогда… Осмыслить толком нет времени. Воздушная тревога завывает вновь – близко, над самым бункером. В следующий миг оглушающий удар сбивает меня с ног. В глазах темнеет; слышу, как рушится перекрытие, трещат рвущиеся швы металла. Меня засыпает обломками, на секунду накрывает абсолютная темнота. Неужели смерть? Тело онемело, звук пропал… Но нет, вот он – тонкий писк в ушах, и боль простреливает бок. Я жив. Завалилась часть стены, светящейся прорехой зияет вход. Радиста не вижу – только раскуроченный стол да обрывки проводов. Я пытаюсь подняться, отползаю от осыпавшихся плит. Снаружи что-то пылает – багровый свет льётся в пролом, и в нём, точно привидение, маячит чья-то фигура. Я хватаюсь за кобуру – пистолет чудом цел. Фигура приближается, переступая через обломки. Я разжимаю глаза и вижу лицо – закопчённое, в кровавых потёках, но родное. Радист. Жив, чёртяка! Он наклоняется, помогая мне встать. За его спиной – открытое ночное небо, дрожащее от зарниц. Там вдали слышен глухой гул – видимо, бомбят другие кварталы или наши зенитки догоняют врага. Мы выбираемся наружу из полуразрушенного бункера. Перед нами открывается картина, от которой щемит сердце. Горящий город – наш город – лежит в руинах. Домов больше нет, лишь чёрные скелеты стен на фоне пламенного зарева. Небо застелено чёрным дымом, сквозь который пробиваются красные отсветы. В воздухе висит удушливый дух – смесь хлора, гари и разложения. В горле мгновенно заполыхало, и мы надеваем противогазы, уже машинально. Сквозь круглый глаз фильтра я вижу, как по щеке радиста катится слеза – теперь уж точно от отчаяния. Он крестится и показывает куда-то в сторону центра – там, где когда-то был собор. Я различаю обломки купола, на них пляшут языки пламени. Не уцелело ничего святого… С силой зажмуриваюсь, пытаясь прогнать подступающую истерику. Мир передо мной расплывается – то ли от слёз, то ли от дыма. В ушах стучит кровь. Вот оно – царство апокалипсиса, раскрылось у меня перед глазами. Не далекая абстракция, не библейская аллегория, а реальность: разбитые кресты на обугленных стенах, тела, вплавленные в асфальт, ядовитый туман, клубящийся над землёй. И над этим адом – ни луны, ни звёзд, только полыхающее зарево. Я чувствую, как что-то во мне надломилось. Хотел бы закричать – то ли от ужаса, то ли в молитве – да дыхание перехватывает фильтр противогаза. Колени подгибаются. За что, Господи?.. Неужели ради победы надо уничтожить всё, что мы любим? Позади слышу всхлип – радист тоже опустился на землю, не в силах стоять при виде этого пепелища. Я обнимаю его за плечи, привлекая к себе. Два потерянных человека среди развалин – вот что осталось от гордой имперской роты, державшей оборону этого сектора. Но мы еще живы. Мы должны жить. Если это ад, мы должны пройти сквозь него. Я поднимаю голову к небу, туда, где за дымом скрыты небесные силы. Возможно, Господь сейчас испытывает нас самым страшным образом. Возможно, только пройдя через этот мрак, через дыбу всеобщей гибели, мы заслужим новое утро для человечества. Так учила Королева: "Испытание огнём очищает души и закаляет веру". Я повторяю эти её слова шёпотом, потом громче, почти выкрикиваю в пропитанную газом ночь. Радист смотрит на меня, и я вижу отражение огня в его глазах. Он кивает. В его дрожащей руке по-прежнему автомат, и пальцы с силой сжимают рукоять. Где-то далеко слышны раскаты – может, гром, а может, новые взрывы. Небо вспыхивает бледно-зелёным – то ли северное сияние прорвалось сквозь ядовитую атмосферу, то ли это зарево химических реакций в облаках. Картина невыразимо прекрасная и жуткая: мёртвый город под пляской ведьмовского свечения. На миг я словно вижу будущее: пепелище цивилизации, над которым бродят тени выживших. И среди тех теней – я, мой народ… или то, что от него останется. – Вставай, – говорю я хрипло товарищу, – нам приказано отходить под землю. Он поднимает на меня глаза, полные боли: оставить город? Но тут же понимает – города больше нет. Есть только мы да враг вокруг. Он тяжело кивает. Да, отступление – не позор, если сверху льётся адский дождь. Под землею мы переждём. Мы ещё отвоюем этот мир… когда-нибудь. Мы вдвоём, спотыкаясь, шагаем по разбитой мостовой, мимо воронок и трупов, по направлению к старой шахте – вход в неё чернеет впереди, как пасть спасительного убежища. Ветер гонит нам в спину горячий смог. Каждый шаг даётся с трудом – от слабости подгибаются колени, в голове муторно. Но мы идём, поддерживая друг друга. Вокруг – ни души. Кажется, весь мир вымер за эту ночь. Перед спуском я останавливаюсь и оглядываюсь в последний раз. Где-то далеко на горизонте вспучивается огненный шар – то ли склад взлетел на воздух, то ли упала особенно мощная бомба. Я не знаю, увижу ли ещё когда-нибудь дневной свет. Не знаю, суждено ли дожить до победы или хотя бы до утра. Но клянусь всем святым: мы не свернём. Даже если человечеству придётся жить в темноте, в могильных туннелях, мы – Империум – не преклоним колена перед безверными. Мы очистим эту землю от скверны, или погибнем, пытаясь. Радист уже начал спускаться по шаткой лестнице в чёрное чрево шахты, окликая меня: пора! Я кладу руку на сердце, где под формой спрятан медальон Королевы, и закрываю глаза. Перед внутренним взором вспыхивает образ – улыбающееся лицо принца Лоэдо, как на газетной вырезке, вдруг искажается и превращается в череп. Череп с короной – символ смерти короны? Я моргаю – видение исчезло, оставив лишь багровые пятна. – Во имя Бога и Королевы… – шепчу я, делая первый шаг во тьму. Над головой рушится облицовка шахтного входа – словно запечатывает нас в могиле. Ничего, из этой могилы мы ещё выберемся. Впереди длинный путь сквозь ночь войны. Мне страшно. Но фанатичная вера крепко держит мою душу – не даст ей треснуть, как трескаются от бомб стены. Я стиснуто улыбаюсь в резиновую маску, чувствуя солёный вкус слёз на губах, и шагаю вниз, где во мраке бункеров и штолен зарождается новое человечество. …Когда-нибудь мы увидим свет вновь. Если суждено сгореть во имя этого – что ж, значит такова воля Божья.