Cестерций

"Non nobis solum nati sumus." — Мы рождены не только для себя. (Цицерон, «Об обязанностях», I.22)

Прямо на него бежал, во весь голос вопя, здоровенный мужчина с длинными, небрежно спадавшими волосами. В руках у него было оружие — двуручный, изогнутый меч. На мгновение Максиму показалось, что это сон или галлюцинация, но потом он ощутил запах гари и дыма: позади бегущего человека пылала какая-то повозка, вокруг кипело сражение. Метрах в пятидесяти от него, сгрудившись и закрывшись большими ростовыми щитами, римские легионеры отчаянно отбивались от наседающих воинов, очень похожих на того, кто сейчас бросался к нему, потрясая оружием. Время будто замедлилось, и за несколько ударов сердца Макс успел рассмотреть всё, но вот мужчина подскочил вплотную и, завопив, занёс свой двуручный фалькс. Подсознание и рефлексы включились: не успев подумать, Максим шагнул в сторону, прикрываясь щитом в левой руке. Тяжёлое лезвие чиркнуло по стальному умбону и ухнуло в землю. Макс судорожно отскочил, хватаясь за правый бок, где висел его меч. Рука нащупала рукоять и выхватила клинок. «Боже мой, я сплю, это сон, такого просто не может быть!» — заорал внутренний голос, но тело уже действовало: многолетние тренировки брали управление на себя, хотя сознание ещё не пришло в себя. Нападавший, разъярённый тем, что «римлянин» ловко увернулся от сокрушительного удара фалькса, выдернул клинок из мягкой земли и перехватил его по-удобнее. В этот миг Макс успел разглядеть врага. Высокий, ростом не меньше ста семидесяти, крепкий, как бык. Поверх светло-синей туники на нём была круглая латная пластина на ремнях, защищавшая центр груди; потрёпанный плащ, вздыбившись, открыл небольшой кожаный щит, закреплённый за спиной. Мускулистые руки сжимали оружие, и ожидать от них добра явно не стоило. Что-то выкрикнув на непонятном Максиму языке, дак снова ринулся в атаку. «Твою ж мать, это же дак, самый настоящий, с фальксом!» — завопило сознание, отказываясь принять реальность. Дак занёс оружие, но Максим, зная, что такое фалькс, не стал подставлять под удар щит: казалось, варвар мог перерубить бревно, куда уж там защиту, пусть даже современную. Ещё один удар прошёл мимо, но на этот раз Макс не только уклонился, а и щитом ударил в обух меча. Металлическая кромка чётко пришлась по локтю противника; тот лишь заревел, будто не почувствовав удара. Варвар снова замахнулся, и Максим, не успевая отскочить, поставил щит наискось, стараясь поймать лезвие боковым блоком. Дак был силён, но не так ловок, как Макс: фалькс со звоном высёк искры из умбона, и тут же гладиус Макса нанёс неотвратимый — короткий — укол в выставленное вперёд бедро. Лезвие пронзило плоть, сразу же вырвавшись обратно с противным звуком разрезаемого мяса. Нападавшего повело; из раны хлестнула кровь — артерия была перерезана. «— Время, тяни время — он свалится сейчас!» — в этот раз сознание уже выдало куда более дельный совет. Варвар натужно застонал, вращая глазами; его следующий удар ослаб, и Максим легко отбил клинок, выбив врага из равновесия. Следом последовал ещё один короткий колющий удар — прямо в бок, под пластину. Дак захрипел и, теряя кровь, рухнул в судорогах на утоптанную землю лесной дороги. Тяжело переводя дыхание, Макс оглянулся. Бой всё ещё продолжался, и у телег шла жестокая мясорубка. По какому-то дивному стечению обстоятельств на него обратил внимание только один противник; остальные были заняты тем, чтобы додавить и добить оставшихся римлян. Отбросив раздумья о том, где и как он здесь оказался, Максим бросился вперёд; рука автоматическим движением спрятала меч в ножны. Глаз зацепился за лежащего у дороги легионера с разрубленным шлемом и головой. Но рядом с телом валялись два пилума — стандартный набор солдата, которому сегодня не повезло. Возможно, его убил тот самый дак, что только что бросился на Макса. Подхватив копья, он прижал одно к предплечью, державшему щит, а второе ухватил правой рукой. Короткий разбег — и Макс натужно метнул пилум в дака на лошади, который держался позади строя и явно командовал атакой. Едва тяжёлое копьё покинуло руку, как он перекинул в правую ладонь второй пилум и метнул его в странного мужчину с длинным древком, на конце которого развевалось знамя-дракон с раскрытой пастью, из которой вырывался дымок. Словно почувствовав неладное, знаменосец обернулся — лишь для того, чтобы увидеть свою смерть. Пилум угодил прямо в волчью маску, надетую на его лицо, отбросил его на шаг назад, и он беззвучно повалился на землю. Вслед за ним, с глухим стоном, свалился с коня и вождь. По полю боя словно прокатилась невидимая волна. Несмотря на то что с тыла напал всего один римлянин, даки замешкались. В застывшей на мгновение тишине слышались только треск горящей повозки да стоны раненых. Затем все присутствующие услышали отчётливый звук трубы; из-за поворота показались ряды всадников, над которыми развевался красный штандарт римского легиона. Резвые лёгкие кони несли к ним всадников в кожаных шлемах, и даже издалека Макс заметил, как те начинают на ходу доставать луки и стрелы: приближалась конная ауксилия. Заметив замешательство даков после гибели вождя и знаменосца, да ещё увидев скачущих во всю прыть конных лучников, легионеры воспряли духом, и над полем боя, заглушая стоны раненых, пронёсся их громовой крик: — ROMA VICTRIX! Подняв щиты и крича, оставшиеся римляне ринулись на даков, но те дрогнули и, не приняв боя, начали бежать. Первые стрелы метких лучников уже засвистели над головами, вонзаясь в беззащитные спины даков. Те бросились врассыпную, но подоспевшие конники гнали их, поливая стрелами. Невысокие лучники гарцевали на изящных лошадях, словно приросли к седлу, и стреляли прямо на ходу или после коротких остановок. Больше половины нападавших всё-таки успели убежать и спрятаться в густом лесу. Покружив по дороге, две конные турмы вернулись к разбитому каравану. Макс устало опустил щит, воткнув его край в истоптанную, залитую кровью дорогу. Из-за телег вышел седовласый воин в окровавленном панцире; в левой руке он нёс гребенчатый шлем центуриона. Рядом шагал мужчина средних лет, накинувший тёплый пурпурный paludamentum(походный плащ); под ним мелькала сенаторская туника с широкими пурпурными полосами — явный патриций. Подойдя вплотную, центурион свёл брови и заговорил на чистой латыни: — Iste iactus bonus fuit, mīles. Quis es? Nōmen dīc; patricius Pūblius Cornēlius nōmen servātōris suī scīre vult, ut tē ipsē praemiō affīciat. (Это был хороший бросок, солдат. Кто ты? Назови своё имя; патриций Публий Корнелий хочет знать имя своего спасителя, чтобы наградить тебя лично.) Слова легли в сознание удивительно ясно — он понял каждую литеру. Выпрямившись, Макс ощутил, как к нему возвращается твёрдость голоса, и без запинки ответил: — Māximus Caecilius Viātor sum, fīlius Gāi Caeciliī Fēlicis, negotiātōris Orientis; vīlla nostra prope Tibur sita est, domine. (Я — Максимус Каециллий Виатор, сын Гая Каециллия Феликса, восточного торговца; наша вилла стоит близ Тивура, господин.) Центурион кивнул патрицию: — Bene, Maxime Caecilī. Patricius memor erit huius nōminis. (Хорошо, Максимус Каецилли. Патриций запомнит это имя.) Патриций бросил на ошарашенного Макса одобрительный взгляд, слегка склонил голову и добавил: — Rōma vīctrīx semper grāta est virīs fortibus. (Рим-победительница всегда благодарна храбрым мужам.) Они повернулись к повозкам, а к Максу начали подходить солдаты, окидывая недавно блестевшую лорику удивлёнными взглядами. Несмотря на пыль и кровь, он всё ещё выглядел слишком чистым, словно возник на поле боя из ниоткуда. Мысль обрушилась тяжким грузом: он только что наврал патрицию и центуриону с три короба, и когда ложь всплывёт — а это случится рано или поздно — ему не сдобровать. Земля качнулась; Макс опустился на колени, снял ставший невыносимо тяжёлым шлем и, тяжело дыша, прислонился спиной к щиту, стараясь удержать сознание. Отдышавшись пять минут, он решительно взял в себя в руки, вспомнив что он и не в таких ситуациях бывал. Да, за свою жизнь Максим много чего повидал и побывал в разных частях мира.