Оттепель

Солнце село часа три назад, а может и четыре — я перестала следить за временем. Телевизор в номере работал без звука, мелькая у меня перед глазами бессмысленными картинками. Я сидела на краю кровати, вцепившись в пульт так, что костяшки побелели. Делать было откровенно нечего: я выпила уже больше литра чая, изрисовала несколько листов в блокноте, который теперь валялся в неподобающем виде на подушках. Всё, что мне оставалось — мучить себя ожиданием. Когда мне наконец стало душно, я подошла к окну и открыла его настежь. Сколько времени нужно для такой миссии? Как долго Солдат обычно сидит в засаде? Таких инструкций мне не давали, да оно и понятно — миссии наверняка бывают разные. Одно дело пойти и застрелить кого-то, другое… В мыслях не нашлось подходящего варианта. Но ведь наверняка всё было не так просто — взять и нажать на курок. Нужно было ещё всё четко спланировать, рассмотреть запасные варианты, сидеть в засаде, следить за «чистотой» выполнения задания, чтобы не оставить следов. А мог ли Солдат устроить что-то более крупное? Например, спланировать теракт. Меня передёрнуло. Я никогда не вдумывалась слишком глубоко в то, что делает Зимний на миссиях. Так — иногда могла в голове пронестись мысль о многочисленных убийствах, но осуждать Солдата мне не было интересно. Я и сама святой не была, а значит не мне читать морали. Да и как можно судить того, кто буквально являлся марионеткой. Я глубоко вдохнула ночного воздуха. Прага раскинулась внизу золотистой россыпью огней, красивая и такая оживлённая. Мне внезапно стало не по себе. Такой большой город. Здесь столько людей, здесь есть камеры. Как Зимний сможет выполнить задание и остаться незамеченным? Я мысленно приказала себе успокоиться, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Солдат в этом не новичок. Гидра начала тренировать его задолго до моего рождения — если честно, такая мысль едва может уложиться в моей голове. Он такой… э-э-э, старый? И всё равно является лишь оружием ГИДРЫ. А я вообще его куратор, хотя он старше меня, наверное, раз в пять! Каких-то документов, в которых говорилось бы о возрасте Солдата, мне не показали, но если верить легендам о Зимнем, то он пережил Вторую мировую войну. Когда я думала об этом, по коже бежали мурашки. С другой стороны, возможно, что пока шла война, Солдат сидел где-то в лабораториях ГИДРЫ. Я не знала, чего боялась больше — что его поймают, или что он не вернется. Забавно: Солдат всегда молчал, но с ним всё равно никогда не бывало тихо. Включив свет во всех углах, я в очередной раз заварила чай из пакетика. Переоделась в пижаму, затем снова в джинсы и кофту. Бесполезная суета, попытка хоть как-то заполнить время. Самая страшная мысль была: а что, если что-то пошло не так? Нет, было кое-что и пострашнее: что, если что-то пошло не так, а я никак не смогу об этом узнать. Связь с местными гидровскими у меня была по телефону, а вот с Солдатом — ничего. С другой стороны, если что-то случится, то как я смогу помочь? У меня нет оружия, я даже не знала точного адреса, куда уехал Зимний. Я села на пол, прислонившись спиной к кровати, и обхватила колени руками. Было ли когда-то такое, что Зимний не справлялся с заданием? Господи, как же медленно текло время, как же меня всё бесило! В голову лезли мысли, от которых усидеть на месте было невозможно. Что, если он ранен? Что, если его поймали? Что, если они решат, что проще его ликвидировать, чем вытаскивать? Нет, нет… Он слишком ценный актив, они не станут. Ну и глупости же лезли в голову. Белый плюшевый кот, который всё ещё сидел на прикроватной тумбочке, теперь мозолил мне глаза. Забавно: вчера вечером Солдат наблюдал, как я вытаскивала игрушки из автомата, а сегодня пошёл кого-то убивать. Поразительный контраст. Тишину разорвал щелчок замка. Я вскочила так резко, что закружилась голова. Дверь медленно открылась, и в проёме показался его силуэт. Солдат вошёл, бесшумно закрыл за собой дверь. Его одежда была в идеальном состоянии: ни крови, ни следов борьбы. Даже дыхание было ровным, будто он не убивал сегодня, а просто вышел прогуляться. Я метнулась к нему, готовая осесть обратно на пол от облегчения, но вместо этого из меня вырвалось совсем другое: — Ты!.. — голос сорвался на фальцет. — Где тебя носило?! Ты хоть понимаешь, сколько времени?! Я тут сижу, как дура, жду, представляю себе… Я замолчала, потому что он просто стоял и смотрел на меня. Без тени эмоций. Без попытки оправдаться или объясниться. — Ты хоть знаешь, который час? — я ткнула пальцем в часы, но уже не так уверенно. — Я тут уже… Солдат слегка наклонил голову. В его глазах не было ни вины, ни понимания моего состояния — только лёгкое, едва уловимое замешательство. Как будто он не понимал, почему я кричу. Или зачем я вообще ждала. И вдруг меня накрыло. Острое, унизительное чувство собственной глупости. Я медленно опустила руки. — Ты… — я сглотнула. — Ты в порядке? Зимний кивнул — один раз, коротко. И прошёл мимо меня, поставив свою спортивную сумку на пол. Я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Конечно, он в порядке. Это же его работа, Рэйчел. Его обычная, будничная работа. А ты просто идиотка. Я сжимала кулаки и сгорала от стыда. Все эти часы ожидания, паника… А он просто вернулся с миссии, как возвращается с тренировки. Ни тени страха, ни капли сомнения. — Я… — начала я, не зная, что сказать. — Я просто… Он обернулся на мгновение. Вроде ничего особенного и не сделала, но всё равно чувствовала себя глупо. — Короче, — выдохнула я, разворачиваясь и идя к кровати. — Всё в порядке. Прости, я просто уже извелась вся. Я рухнула на свою сторону матраса и уткнулась лицом в подушку, горя от унижения. Он даже не понял, почему я так разволновалась. Для него эта ночь была просто ещё одним числом в длинном списке убийств. А я тут устроила драму. Хотя было бы куда хуже, если бы он ещё и посмеялся надо мной. — Идиотка, — прошептала я в подушку. Раздался приглушённый звук — он опустился на пол. Мои щёки всё ещё пылали, и это не позволяло мне лежать спокойно. Поэтому я подумала, что если выскажу всё, как есть, то станет легче. Солдат определённо творил со мной что-то странное: я уже второй раз буду выкладывать ему абсолютно всё, о чём думаю. А за последние двое суток это будет, кажется, вообще раз третий. Даже с Сержем подобного не бывало. Приняв сидячее положение, я уткнулась взглядом куда-то перед собой. Руки нервно теребили край кофты. — Прости за это. Просто… мы вроде поговорили сегодня днём. И для меня это правда много значило, — я вновь говорила быстро, боясь остановиться. — Раз я твой куратор, мне бы хотелось, чтобы наши взаимоотношения не ограничивались кивками и присутствием в одном помещении. Поэтому я… я переживала за тебя. Всё думала: а если с тобой что-то случилось? Вдруг тебя ранили или тебе нужна помощь? Я же не знаю, что у тебя там на миссии происходит… Я запнулась, и в этот миг тишина с его стороны ударила меня. Подтянув к груди колени, я уткнулась в них носом. — Чёрт, я несу какой-то бред, извини… Молчание было мне ответом, но затем матрас на его стороне прогнулся. Я подняла голову. Солдат действительно теперь сидел рядом со мной. Его взгляд нервно метался от одеяла ко мне, словно Зимний очень хотел что-то сказать, но не решался. Мне так отчаянно хотелось сделать хоть что-то, чтобы показать ему: он может поговорить со мной, я ничего ему не сделаю за это. — Я не помню, — только и произнёс он. Всё моё волнение и оставшийся стыд как рукой сняло. Не только из-за его голоса, но и из-за смысла сказанного. Несколько секунд я переваривала информацию. Затем села по-турецки, повернувшись к нему всем телом. — Не помнишь чего? Нашего разговора днём? Я немного испугалась. Неужели это было одно из последствий обнуления? — Своё имя. И вновь я зависла, даже нервно усмехнулась. Он что, СДВГ-шник? Как он вообще сейчас пришёл к этой мысли? — Чего? — Ты спросила вчера. Но я не помню его. В голосе Зимнего впервые за всё время прозвучало что-то настоящее. Не боль и не гнев, что-то глубже. Обида. Такая тяжёлая и безысходная обида человека, у которого украли что-то самое простое и важное. Моё сердце ёкнуло, и в моменте я даже не знала, что сказать. — Ты помнишь, что я спрашивала тебя об этом… — глупо и растерянно повторила его слова. — Я думал об этом всю ночь вчера. И сегодня днём, — меж его бровей появилась складка. — Но так и не вспомнил? Он медленно помотал головой. — Я знаю, что оно было, — продолжил он через несколько мгновений. — Кто-то знал его. Кто-то называл меня по имени. Но я не могу вспомнить, как оно звучало. Столько тоски было в его голосе, что я с трудом могла усидеть на месте. Я почти испугалась того, что почувствовала: впервые за столько лет мне было настолько обидно за кого-то, кроме самой себя. Серж иногда называл меня холодной и даже немного чёрствой, и я ему почти верила. Но то, что происходило сейчас внутри меня, полностью опровергало эту теорию. Мне отчаянно хотелось сказать хоть что-то, чтобы Солдат понял — это всё решаемо, он ещё вспомнит своё имя. Но слова сейчас ничего не значили. Разве будет для Зимнего иметь хоть какое-то значение обещание, не подкреплённое действиями? За столько лет существования в ГИДРЕ в качестве оружия я бы точно утратила веру во что-либо. Но и прикоснуться к Зимнему в данной ситуации я не могла — в контексте нашего душевного диалога это было бы слишком интимно. Поэтому моя рука, против воли потянувшаяся к плечу Солдата, замерла на полпути — я опустила её на одеяло рядом с его живой ладонью. Не устояв перед его поникшим взглядом, я соприкоснулась своими пальцами с его. Неуловимый лёгкий жест сейчас так отлично описывал моё отношение к Солдату: я, может, и не ангел, но тебя поддержу. — Эй, — наши указательные пальцы вновь столкнулись. — Не расстраивайся ты так. Я помогу тебе вспомнить имя. Он, видимо, не сразу осознал мои слова поэтому ещё несколько секунд смотрел перед собой, а затем перевёл взгляд на меня и сощурился. Я восприняла это как вопрос. — А что? Ну не так уж это и сложно, если знать, когда и где ты родился. Если конечно… те, кто дал тебе имя, не обладали слишком богатой фантазией. Я не решилась произнести «мама» или «родители». Судя по его реакции на забытое имя, Солдата огорчали его провалы в памяти. Лишний раз давить на больное я не хотела. Разумеется, всё было не так просто, как я говорила. Если бы у меня был доступ к каким-то подробным сведениям о Зимнем, было бы проще. Но я даже не знала, существуют ли такие записи в ГИДРЕ, или их давно удалили за ненадобностью. В любом случае мне хотелось поддержать Солдата сейчас. — Логика такая, — я оживилась чуть больше, чем планировала. Забавно, что он вернулся после убийства, а я захотела поговорить по душам. — Имена ведь зависят от времени. От страны. От моды, если хочешь. В пятидесятые одни имена популярны, в шестидесятые — другие. Ты хотя бы примерно помнишь, в какой период времени ты родился? Он неуверенно пожал плечами, ответил не сразу. — Я не помню. Я тяжело и разочарованно вздохнула. Не сказала бы, что Солдат даже не пытался — скорее, он просто не знал, что можно пытаться. Но моё «недовольство» Зимний уловил мгновенно. Он замер, возможно, ожидая от меня какой-то негативной реакции. — Эй, — тихо сказала я. — Не надо сразу так напрягаться. Я же не прошу точную дату. Не надо мне «вторник, три часа дня, шёл снег». Давай так: попробуем по ощущениям. Что первое приходит в голову, когда ты думаешь о… о том, что было раньше? Или ты был в ГИДРЕ всю жизнь? Из легенд о Зимнем солдате я знала то, что его создали примерно в середине двадцатого века. Возможно, в это время его запрограммировали, но ведь до этого Солдат где-то жил, рос. Выглядел он на тридцатник, и то с натягом. Значит, учитывая его периодические «отпуска» в криокамере, в ГИДРУ его могли забрать минимум в двадцать. Максимум, наверное, — лет в двадцать пять. Пару раз я слышала, как Солдат говорил на немецком, чуть больше — на русском, но акцент был замечен и там, и там. А вот когда он говорил на английском, акцента я не замечала. Поэтому я рискнула предположить, что Зимний вырос где-то в Америке. Об истории ГИДРЫ я знала не всё, но достаточно: в середине прошлого века, когда организация только начала процветать, больше всего баз было на территории США, Советского союза и Германии. Но именно в Германии все базы примерно в то же время были уничтожены каким-то героем тех лет. По легенде программированием Зимнего занимались в СССР, но ведь туда его могли привезти из США. Мои слова поставили Солдата в тупик. Я уточнила: — Может, смена власти, народные восстания. Нужны какие-то очень известные события. Войны, теракты? О, точно, война! Ты участвовал во Второй мировой войне? Она была в сороковых годах. Взрывы, перестрелки — помнишь что-то такое? Для него это был сложный вопрос, ведь вся его жизнь в ГИДРЕ — это и есть взрывы и перестрелки. Поэтому период войны, если и затронул его, то мог смешаться с этим. Но Солдат, к моему удивлению, задумался и закивал — сначала медленно, но затем всё увереннее и увереннее. — Отлично. Нет, не отлично, конечно, — быстро поправилась я. — Но это зацепка. Значит, мы берём период, скажем, с тысячи девятьсот десятого до тридцать пятого. Видишь, не всё так безнадёжно. В тёмной комнате было плохо видно, но, кажется, взгляд Солдата стал более заинтересованным. Словно до этого он не верил в то, что мои рассуждения могут куда-то привести. Я и сама не верила, если честно. — Ладно, что там у нас было популярно в Америке тогда? — я закусила нижнюю губу, задумавшись. Я никогда не интересовалась ничем подобным. Могла лишь слышать о популярности определённых имён в статьях и книгах. Хотя примерно я, наверное, понимала, какие именно варианты были популярны в те времена — на интуитивном уровне, либо они просто звучали старомодно. — Уильям? Томас? Майкл, Чарльз? Солдат щурился, хмурил брови — он явно пытался дотянуться хотя бы до одного звука своего имени, какой помнил, но пока результата не было. — Фред, Говард, Эдвард, Пол? Я всё перебирала. И всё равно никакого ответа. — Боже, это самый странный способ знакомства в моей жизни. Джек, Джозеф, Джон… Он замер. Реально замер. И для меня тоже время остановилось. Вмиг я испытала какую-то невероятную радость, будто я не имя подобрала, я выиграла ужасно крупную сумму в лотерею. — Что? — я аж подалась вперёд. — Я угадала? Джон? Джозеф? Любая зацепка важна. Я видела, как Солдат изо всех сил пытается схватить какую-то мысль. — Звучит похоже, — тихо произнёс он. — Твоё имя начинается на «Дж»? Хорошо, их не так много. Джон, Джордж, Джозеф, Джек, Джексон, Джейкоб, Джеймс… Он свёл брови сильнее. Лунный свет пробивался сквозь шторы, и мне показалось, что глаза Солдата заблестели. — Э-э-э, Джулиан? У меня почти закончились варианты… Зимний резко повернул голову чуть в сторону. Уловив это мимолётное движение, я замолчала — не хотела мешать его погоне за мыслью. Мне показалось, что мы сидели в этом молчании вечность, хотя на деле прошло с пару минут. Я заметила — и даже услышала — что его дыхание участилось, но взгляд не бегал, а был прикован к одной точке. Он уходил в себя всё глубже, и ситуация рисковала выйти из-под контроля. — Солдат? Когда он не отреагировал, я вновь соприкоснулась с ним пальцами. — Солдат? — настойчивее повторила я. — Эй! — Джеймс. Я замерла, он тоже. Теперь в комнате стало совсем тихо. До меня вдруг дошло осознание, которое влекло вслед за собой панику. Я медленно выпрямилась, чувствуя, как внутри поднимается непонятная тревога. Мне ведь запретили «очеловечивать» его. А наличие имени у того, кого мне велели считать машиной, меняло всё. Возможно, я сейчас пыталась воскресить человека, которого уже давно нет, и это было ошибкой. Как это обернётся для него? А для меня? Господи, зачем я вообще начала этот разговор про имена? Ну какая же я дура, ещё с таким азартом их перебирала… Молодец, Рэйчел, доигралась. — Подожди, — быстро сказала я, вскидывая руку. — Нет. Нет, не спешим. Он всё ещё не двигался. — Это может быть случайность, — заговорила быстрее, чем думала. — Просто имя очень распространённое. В тридцатые половина страны были Джеймсами. Я видела, как у него напряглась челюсть. Как медленно сжались пальцы, которые почти касались моих. Мне стало почти страшно. Назад пути уже не было, а я теперь так отчаянно хотела отмотать время на десять минут назад. — Это ничего не значит, — продолжала я, уже почти уговаривая. — Мы не можем просто взять первое попавшееся имя и… Теперь Солдат опустил взгляд. Он свёл брови так, что их излом придавал его лицу такое печальное выражение, что я едва подавила желание броситься к нему с утешениями. Его плечи напряглись так, будто он готовился к удару. И я вновь почувствовала, что ситуация, которая произошла на базе и закончилась обнулением для Зимнего, повторяется. Я снова ухожу от ответственности и скидываю всё на плечи Солдата. Но ведь я обещала больше так не делать, я раскаивалась… Пора была научиться брать ответственность за свои действия. Но ведь я тоже была права сейчас: нельзя просто взять какое-то распространённое имя и называть им Солдата, если мы не уверены. Это тоже как-то неправильно. Сейчас мы будем называть его «Джеймсом», а он никакой не Джеймс. — Эй. Эй, ну подожди, — голос предательски дрогнул. Я осторожно коснулась его сжатого кулака. — Это не обязательно оно, слышишь? Мы можем попробовать другие. Давай другие? Я судорожно начала перечислять: — Генри. Дэниел. Фрэнк. Питер… — Джеймс. На этот раз чётко, резко. Как будто он вырвал это из себя. Я застыла, воздух выбило из лёгких. Теперь я окончательно поняла, что пути назад точно не было. Он медленно поднял взгляд на меня. Я никогда раньше не видела Солдата таким. В его глазах не было пустоты. Там был хаос, граничащий с подступающей паникой. Его рука взметнулась к виску, дыхание стало рваным. — Всё, всё, стоп. Хорошо, Джеймс — так Джеймс, — я провела пальцами по его руке чуть выше, до локтя, не зная, что ещё сделать. — Закрыли тему, хватит на сегодня, ладно? Потребовалось несколько минут, чтобы он успокоился. Чтобы удерживать с Солдатом хоть какой-то контакт, я легонько постукивала пальцами по его кулаку, который начал разжиматься. Нужно было как-то разрядить обстановку, а то от напряжения, повисшего в комнате, уже было трудно дышать. — У тебя красивое имя, если это действительно оно, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти беззаботно. — Джеймс. Солидно. Наверное, тебя называли Джейми? Или, может, Джим? Или это уже другое…? Он издал тихий звук, похожий на фырканье, и я почувствовала, как странное тепло разливается в груди. Такую его реакцию я вижу впервые. Но в тот же миг холодная волна накрыла меня с головой. Что ты делаешь, Рэйчел? Я остро осознала, что сижу на кровати в темноте с Зимним Солдатом, называю его по «имени», пытаюсь развеселить. Я, его куратор. Та, кому приказано следить, чтобы он оставался послушным инструментом. Боже, он ведь не забудет об этом минимум до следующего обнуления. А что, если он случайно проговорится при ком-то из ГИДРЫ, случайно назовёт это своё имя при Карпове? Это будет катастрофа. Я не представляла, как объясняла бы это. Карпов сказал бы, что я нарушила все возможные протоколы. Беннет скривил бы своё маслянистое лицо в улыбке и заявил, что я слишком сентиментальна. А потом они, наверное, избавились бы от меня. А Солдата отправили бы на обнуление. Господи, если он хоть на секунду выйдет из-под контроля, то всё полетит к чертям… Меня мелко затрясло, когда я стала перебирать потенциальные варианты нашего с Зимним будущего. Я одёрнула от него руку, сделав вид, что поправляю складки на одеяле. — Тебе нужно поспать. Завтра… то есть уже сегодня мы вернёмся на базу. Солдат посмотрел на меня, и я почувствовала, как он считывает перемену в моём настроении. Его глаза, ещё минуту назад почти живые, снова начали тускнеть. — Я просто… Нам нельзя забывать, кто мы. Ты — солдат. Я — твой куратор. И всё это… — я обвела рукой комнату, — это просто задание. Мы здесь для миссии. И когда вернёмся… Я не договорила. Потому что дальше я собиралась сказать: «Когда вернёмся, всё станет как прежде». Но это было ложью. Потому что как прежде уже не будет. Мы оба знали его имя. И от этого знания не было пути назад. Но мои же слова ударили меня. Я почувствовала, что делаю это снова: перекладываю всё на Солдата и делаю так, как удобно мне. Хватит, Рэйчел. Хватит играть с ним в горячо-холодно. Всем давно известно, что мы в ответе за тех, кого приручили. Боже, и я говорю это про смертоносное оружие ГИДРЫ… Я раздражённо выдохнула и закатила глаза. Уже давно в моей жизни не было так сложно. Солдат заставлял меня думать обо всём на свете даже тогда, когда его не было рядом. Каждый раз, разговаривая с Зимним на темы, не посвящённые тренировкам и миссиям, я рисковала. И это сильно выматывало меня эмоционально. — Этот разговор должен остаться между нами. На базе я вряд ли буду называть по имени, а если и буду, то редко. Я вновь коснулась кончиками пальцев его руки, обращая на себя внимание. — Помнишь о нашем разговоре сегодня днём? Мы будем делать вид, что я просто твой куратор, что мне плевать на тебя. Но на самом деле это не так. И про имя твоё я буду помнить. Ты тоже будешь помнить, но говорить при других об этом будет нельзя. Договорились? — А если я снова забуду? Он говорил об обнулении. Я не была уверена в том, что говорила, но произнесла всё же уверенно: — Тогда я напомню. Мне-то обнуление не сделают, надеюсь. Зря я пообещала. Я пока плохо понимала, как работало его сознание после обнуления: что именно он забывал, был ли шанс вспомнить самые последние события? Если из его головы полностью исчезнет сегодняшний диалог про его имя, у меня просто не хватит смелости напомнить ему о нём. Тем не менее, ничего другого я сейчас не смогла бы ответить Солдату. Дождавшись его кивка, я заявила, что пора ложиться спать. Солдат сходил в душ, там же и переоделся. Я надеялась, что он всё-таки решится лечь в кровать, но Зимний вновь разместился на полу. Поэтому мне пришлось идти в своё кресло. Поговорить мы не успели — я вырубилась почти сразу. А утром он проснулся раньше меня и даже успел сложить свои вещи. Мне же пришлось носиться из ванной в комнату и обратно, чтобы и рюкзак собрать, и себя в порядок привести. Солдату в это время я предложила спуститься на завтрак, но он отказался. Дорога назад прошла в стрессе - лично для меня. Пока мы ехали до аэропорта мне казалось, что нас с Солдатом разоблачат. Что они все знают, о чём мы с Зимним говорили ночью. Что меня пристрелят, как только мы вернёмся на базу. Но когда уже в самолёте я увидела внешне абсолютно спокойного Солдата, мне стало легче — хотя сам факт полёта, как всегда, трепал мне нервы. И вот мы вернулись в холодный Норильск, который после Праги казался мне каторгой. В аэропорту я с трудом подавила желание развернуться и сесть на первый попавшийся рейс — да хоть обратно в Воркуту. Поездка до базы прошла как-то мимо меня, и опомнилась я только тогда, когда тяжелый грузовой лифт с глухим скрежетом опускался вглубь подземного комплекса, унося нас обратно в бетонное чрево Сибирского филиала ГИДРЫ. Я чувствовала себя кротом, честно: маленькое ничтожное существо, которое видит солнце только по праздникам. Прислонившись затылком к металлической стене лифта, я прикрыла глаза. Каждая мышца ныла от дикой усталости, а уши, казалось, всё ещё были заложены после полёта. Единственное, что радовало — моя первая настоящая миссия в качестве куратора завершилась тем, что я вернулась с неё живой и с полным комплектом конечностей. И Зимний, который сейчас жался к противоположной стенке лифта, физически тоже был в порядке. По обе стороны от нас стояли суровые солдаты Гидры, сопровождавшие нас от аэропорта. Когда двери разъехались в стороны, нам открылся вид на знакомый тускло освещенный коридор. Я закатила глаза — тошниловка. Навстречу нам уже шагали двое конвоиров в полной экипировке с автоматами на руках. За их спинами маячил Карпов, чей суровый взгляд сразу же отсканировал нас с Зимним. Губы полковника дрогнули, но улыбка не коснулась глаз. — Мисс Кроуфорд, — якобы приветственно протянул он. — С возвращением. Статус объекта? Я подавила желание вновь закатить глаза и откинуться спиной на стенку коридора. Разве что бросила свой рюкзак у стены рядом с лифтом — там же лежала сумка с вещами Зимнего. — Объект функционирует в штатном режиме, повреждений нет. Задание выполнено, цель устранена. Карпов удовлетворенно кивнул. — Хорошо. Отправить объект на послемиссионные процедуры. Сначала на технический осмотр к инженерам для проверки протеза, затем на экспресс-обследование к медикам. После этого — в душ. Затем — в его камеру. При слове «процедуры» Солдат даже не изменился в лице, лишь едва заметно перевел взгляд на Карпова. Я пыталась понять, хорошо это или плохо. Конвоиры тут же пристроились по обе стороны от него, готовые увести объект. Мне в голову вдруг пришла идея. Сначала она показалась мне естественной, инстинктивной даже, и только потом я осознала степень собственной смелости — или дурости. Я сглотнула скопившуюся во рту вязкую слюну, чуть расправила плечи и сделала шаг вперед. На секунду я замешкалась, но отступать было уже поздно. — Сэр, с вашего дозволения, я пойду с ним, — твердо произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я же его куратор. Моя обязанность — отслеживать его психоэмоциональное состояние на всех этапах, включая послемиссионный стресс и реакцию на техническое обслуживание. К тому же, если у техников или медиков возникнут вопросы по его поведению во время задания, я должна быть рядом, чтобы дать пояснения. Карпов прищурился. Да я сама обалдела от того, что выдала. Кому скажи, что я не доучилась на психотерапевта — не поверят. Сканирующий взгляд полковника буквально пригвоздил меня к бетонному полу. Несколько секунд, показавшихся мне вечностью, он молча оценивал мою внезапную прыть, словно решая, списать это на глупую исполнительность новичка или на непозволительный с моей стороны интерес. — Ладно. Смотри, Кроуфорд, если инженеры пожалуются, что ты путаешься у них под ногами, пойдёшь архив разгребать. — Поняла, — выдохнула я, чувствуя, как по спине пробежал запоздалый холодок. Конвой тронулся, и мы зашагали по длинному коридору в сторону технического отсека. Солдат шел впереди, чеканя шаг, и ни один мускул на его лице не выдал того, что он вообще заметил мою маленькую победу над регламентом. Надеюсь, потом я заслужу хотя бы одобрительный кивок — так старалась ведь! Я шла следом, глядя на широкую спину Зимнего, и думала о том, что я всё-таки круглая дура. Я до смерти устала после перелёта и раннего подъёма. Я с самого утра как на иголках. Но уйти сейчас в свою комнату означало вновь отдалиться от Солдата. Я должна была держаться за эту ниточку, что связала нас на этой миссии, нельзя было упустить этот прогресс. Двери технического отсека разъехались в стороны с металлическим лязгом. Внутри пахло едкими химикатами. Здесь я была уже не один раз. По центру стояло знакомое массивное кресло с фиксаторами, опутанное пучками толстых кабелей — зрелище, от одного вида которого у меня по коже всегда бегали мурашки. Солдат зашел внутрь и без команды сел в кресло. Его движения были пугающе автоматическими. Он просто положил левую, металлическую руку на специальную подставку и замер, глядя прямо перед собой. Конвоиры остались у дверей, лениво подпирая стены, а навстречу нам вышел ведущий техник — приземистый, лысеющий русский. Кажется, его звали Михаил — не помню точно. На этой базе было несколько техников, но, в основном, я пересекалась с двумя: американец Томас и этот Михаил. И, если честно, первый мне нравился больше. Томас работал «на отвали», ему было важно побыстрее закончить. А Михаил всегда был излишне груб. Да и на лице его читалось крайнее раздражение, будто его оторвали от чего-то невероятно важного. — Опять возиться с этим хламом, — проворчал он по-русски, даже не глядя на меня. — С каждым разом эти шестеренки скрипят всё хуже. Михаил подошел к креслу и без какого-либо предупреждения с силой дернул Солдата за левое плечо, чтобы развернуть протез под нужным углом. Металл глухо звякнул об обшивку кресла. Солдат даже не шелохнулся, но я заметила, как на его правой руке на долю секунды побелели костяшки пальцев. Я сжала челюсти. После того, что произошло в Праге, я просто не могла молча на это смотреть. Я и до этого не могла, но тогда во мне не играло такое ярое чувство несправедливости и жалости. И сейчас видеть, как с ним обращаются как с поломанным пылесосом, было выше моих сил. — Эй, — громко и отчетливо произнесла я на русском, делая шаг вперед и специально привлекая к себе внимание. — Насколько мне известно из курса физики и базовой логики, металл не обладает тактильной слепотой. Или в Гидре выдают дипломы инженеров за умение махать молотком? Техник замер и медленно повернул ко мне голову. Конвоиры у двери оживились, переглянувшись. — Чего? — прищурился он. Боже, как же меня бесила его глупая рожа. — Я говорю, что если ты продолжишь так дергать плечевой узел, то в какой-то момент гидравлика просто полетит, и Карпову ты будешь объяснять лично, почему миллионный проект ГИДРЫ заклинило из-за твоей любви к силовым методам, — я мило, но совершенно фальшиво улыбнулась, скрестив руки на груди. — Почему я вообще должна объяснять какие-то базовые вещи и тратить своё время? Михаил злобно сопел, переводя взгляд с меня на Солдата, но возразить не решился — упоминание Карпова всегда действовало на местный персонал отрезвляюще. Он что-то пробурчал себе под нос про «грёбаных америкосов» и уже гораздо аккуратнее взял диагностический кабель, подключая его к разъему на титановом плече. Я чуть выдохнула и осторожно перевела взгляд на Солдата. Он медленно, едва заметно повернул голову в мою сторону. Его взгляд на пару секунд перестал быть таким пустым. Несколько раз он моргнул. Я узнала его достаточно, чтобы понять — это было удивление. Когда Михаил отошёл за каким-то инструментом, я сделала шаг к креслу и тихо заговорила: — Всё нормально. Закончим здесь, потом к медику, и пойдем смывать пражскую грязь. Почти сразу после своих же слов я испытала странный стыд, словно я сказала то, в чём Солдат не нуждался вообще. Хотя я уже не в первый раз подметила, что на таких осмотрах ему было неуютно. Михаил работал с удвоенной скоростью, явно пытаясь выставить меня за дверь как можно быстрее. Диагностические кабели с сухим щелканьем влетали в разъемы на титановом плече, а на мониторах компьютера зигзагами поползли шкалы системных показателей. Проблема была в том, что от его спешки аккуратности больше не стало. Я внимательно следила за Солдатом. Он сидел неподвижно, но я слишком хорошо изучила его за это время. На его шее натянулись жилки, а дыхание стало чуть глубже и прерывистее — Михаил наверняка заметил это. Когда техник резко крутанул ключ на локтевом стыке, металлическая ладонь Солдата непроизвольно дернулась, а живые пальцы правой руки так сильно впились в кожаный подлокотник кресла, что послышался скрежет. Зимнему было больно. Или, как минимум, чертовски дискомфортно. Металл, может, и не чувствовал ничего, но этот протез был вживлен напрямую в его нервную систему, и грубая калибровка явно отзывалась волной неприятных импульсов по всему телу. Остатки моего терпения треснули. Этот старый хрыч просто издевался, прикрываясь занятостью. — А ты всегда проводишь диагностику так, будто пытаешься вскрыть консервную банку? — не выдержала я, сделав ещё шаг вперёд. — Если ты куда-то опаздываешь, то скажи сразу. Я могу попросить Карпова прислать инженера, который понимает разницу между живым киборгом и трактором «Беларус». Михаил резко выпрямился, его лицо пошло багровыми пятнами от злости. К тому же его явно раздражало то, что я так бесцеремонно «тыкыла» ему в лицо. Серж всегда говорил мне, что у русских это считается проявлением неуважения вроде как. Зато мне так было удобно. — Я делаю свою работу, Кроуфорд! Протез забился, мне нужно прочистить сервоприводы под давлением, иначе его заклинит к чертям! — Так прочищай, а не вырывай их с мясом, — отрезала я, скрестив руки на груди и сверля его самым холодным взглядом, на какой только была способна. — Ты ему сейчас нервные окончания перегрузишь. Сбавь обороты. Нам ещё к медикам идти, и я не хочу тащить его туда на буксире, потому что у кого-то руки растут не из плечевого пояса. Михаил вновь выругался сквозь зубы, но на панели управления всё-таки щёлкнул тумблером, снижая напор гидравлической промывки. Гудение аппаратуры стало тише. Я перевела дыхание и снова посмотрела на Солдата. Натяжение в его плечах едва заметно спало. Он не повернул головы, продолжая смотреть прямо перед собой, но его живая ладонь медленно разжалась, отпуская подлокотник. Конвоиры у двери что-то тихо обсуждали, совершенно потеряв интерес к происходящему. Михаил так взбесил меня, что в мыслях я уже приняла решение: если он ещё раз на этом осмотре позволит себе грубость по отношению к Зимнему, то я применю физическую силу. Наконец Михаил с явным облегчением выдернул последний кабель из титанового плеча и грубо захлопнул защитную панель. — Свободен, — буркнул техник, отворачиваясь к своему столу и всем видом показывая, что наше присутствие его безмерно утомляет. Солдат поднялся с кресла всё так же бесшумно и плавно. Конвоиры у дверей тут же подобрались, один из них коротко кивнул мне: — В медицинский блок, Кроуфорд. Шевелись. Мы вышли в холодный, залитый люминесцентным светом коридор. Солдат шел впереди в окружении конвоя, а я пристроилась чуть сбоку, стараясь не отставать. Из-за усталости перед глазами уже плыли круги, но я упрямо держала спину ровно. Один из конвоиров, шедший справа от Солдата, на ходу бесцеремонно ткнул его дулом автомата в бок, указывая направление на развилке. — Быстрее давай, железка. Из-за тебя смену сдать не можем. Солдат даже не повернул головы, послушно повернув. Внутри меня снова всё вспыхнуло от злости, но ничего сказать я не решилась. Если на осмотре я могла прикрыться желанием сдать Зимнего Карпову без технических осложнений, то здесь и сейчас для защиты Солдата у меня не было должного повода. Гидровские псы просекли бы, что я отправилась с ними не просто потому, что это моя работа. В медблоке, как всегда, сиял холодный белый свет, от которого мои и без того воспаленные от недосыпа глаза заслезились. За столом, листая какие-то распечатки, сидел доктор Бирюков — высокомерный мужик лет пятидесяти, один из небольшой бригады медиков на этой базе. С ним я виделась от силы пару раз. При нашем появлении он даже не поднял головы, лишь махнул рукой в сторону высокой кушетки в центре кабинета. — Живо на кушетку, снимай верхнюю экипировку, — велел он на русском, его голос был скрипучим и безразличным. Моё присутствие проигнорировалось. Солдат послушно подошел к кушетке, без проблем разделся до пояса и сел. Внешне он был спокойнее меня, но я была уверена: каждый визит к здешним врачам для него — это ожидание боли. Владимир Бирюков не торопясь подошел к нему, нацепив на лоб диагностический фонарик. Он бесцеремонно схватил Солдата за подбородок, заставляя закинуть голову назад, и посветил узким лучом сначала в один зрачок, затем в другой. Он с силой нажал пальцами на шею Зимнего, проверяя пульс. Бегло, но грубо осмотрел тело на предмет гематом. То и дело за что-нибудь да дёргал Солдата: за волосы, чтобы тот задрал голову, за руки и плечи, чтобы чуть повернулся показал спину. — Осторожнее нельзя? — не выдержала я, делая шаг вперед и буквально протискиваясь между Владимиром и кушеткой. — Если у вас проблемы со зрением или с координацией движений, доктор, я могу попросить Карпова выписать вам новые очки. Из фонда ГИДРЫ, за отличную службу. Бирюков замер, его совковые брови поползли вверх от такой наглости. — Кроуфорд, кажется? — процедил он, смерив меня ледяным взглядом. — Вы здесь без году неделя, а уже учите меня, как осматривать оружие? Моя задача — убедиться, что биоматериал не поврежден и готов к дальнейшей эксплуатации. На его «чувства» мне плевать, и вам советую заняться тем же, если хотите задержаться на этой базе. — Моя задача как куратора — следить, чтобы этот «биоматериал» не сорвался и не переломал шею персоналу базы из-за чужой халатности и садизма, — защищалась я, скрестив руки на груди и в упор глядя на врача. — Измеряйте давление, проверяйте зрачки и делайте это аккуратно. Я фиксирую каждое ваше действие для итогового отчета. Доктор злобно что-то прошипел, но спорить со мной при конвоирах не стал. В дальнейшем его движения были уже не такими резкими. Осмотр закончился, и конвоиры, недовольно ворча, первыми вышли из кабинета медика. Я двинулась следом, чувствуя, как внутри нарастает упрямое нежелание оставлять Солдата одного с гидровскими шакалами. Если я сейчас уйду к себе, они отыграются на нем по полной, и никто не станет разбираться из-за пары лишних синяков или толчков на теле «оружия». — Так, Кроуфорд, твой детский сад окончен, — один из конвоиров, обернулся ко мне на полуслове, преграждая путь. — Мы ведем его в душевой блок, потом вернём в камеру. Так что брысь в свою конуру писать отчет. Душевые. Это заставило меня вспомнить ситуацию в номере пражского отеля и наш с Солдатом последующий разговор. Да, я втирала ему про личные границы, про свои права. Я хотела, чтобы Зимний знал об этом. Но если он сейчас начнёт отстаивать эти самые границы, которых в ГИДРЕ у него никогда не было, то попадёт под раздачу. А если он ещё и проговорится, мне тоже не поздоровится. Я затормозила в шаге от конвоира, закинула голову и смерила его самым высокомерным взглядом, на какой только была способна. — Я вижу, у тебя амнезия похлеще, чем у нашего подопечного. Полковник Карпов лично утвердил мое присутствие на всех этапах послемиссионных процедур. Душ — в том числе. Он опешил, пытаясь переварить этот поток псевдонаучного бреда. Второй мужик сплюнул на пол: — Слышь, ты че, в мужской душ собралась переться? Совсем страх потеряла? — Ой, избавь меня от вашего провинциального пуританства, — я закатила глаза так сильно, что едва не увидела собственный мозг. — Я клинический психотерапевт ГИДРЫ, а не благородная девица на балу. Двинулись. Они переглянулись. Моя уверенность и постоянные ссылки на Карпова сработали как ментальный блок — надеюсь, я ещё долго смогу этим пользоваться. Мы пошли по длинному, сужающемуся коридору к блоку общих душевых. Это не было для меня новой локацией — сама ведь ходила в точно такие же душевые, только женские. Но они вообще-то ничем не отличались, разве что в мужских запах был чуть более отвратительный. Возможно, наша компания в контексте задачи «помыть Зимнего» и смотрелась странно, но я не собиралась бросать его вместе с этими уродцами. Когда мы вошли внутрь, Солдат начал раздеваться, и в его движениях, обычно идеально выверенных, появилась едва заметная, рваная нервозность. Я демонстративно подняла подбородок и уставилась строго в стену чуть выше его головы, разглядывая трещины на блеклом кафеле. Рассматривать анатомию Зимнего ниже пояса я не собиралась из чистого уважения к его границам, которые и так нарушались здесь ежесекундно. Хотя в Праге я тоже их нарушила — чисто случайно. В оправдание могу только сказать, что я почти ничего не успела увидеть. Мужики же издеваться вслух больше не рискнули — только злорадно переглянулись. — Шевелись, железка, — гаркнул один из них. Он с силой крутанул ржавый вентиль на стене. Трубы внутри бетона истошно завыли, заскрежетали, и из массивной лейки с шипением вырвался плотный, тяжёлый поток воды. Воздух вокруг мгновенно обдал могильным холодом — я отшатнулась, чтобы не попасть под ледяные брызги. Конвоир шагнул вперёд и бесцеремонно, с силой толкнул Солдата в спину, прямо под этот серый ледяной водопад. — Давай, пошел! Живее смывай своё дерьмо! Широкие плечи Солдата резко дернулись, на коже мгновенно высыпали крупные мурашки, а пальцы левой руки со скрежетом полоснули по кафельной стене, оставляя на ней серые полосы. Я догадалась не сразу: этот ледяной поток для него — не просто дискомфорт. Это прямой триггер к криокамере, к тому самому адскому холоду, который заживо вымораживал из него душу. Видеть, как его швыряют туда, словно скотину на убой, было невыносимо. — А ну стоять! — рявкнула я, срываясь с места. В порыве я даже не поняла, кому именно это было велено. Я притормозила Зимнего, осторожно коснувшись его предплечья. Мои ботинки с плеском приземлились в лужу, а брызги воды попали на лицо и куртку, но мне было плевать. Я уперлась ладонью в бронежилет конвоира, с силой отпихивая его назад, прочь от Солдата. — Ты че творишь, Кроуфорд?! — взревел мужик, хватаясь за автомат. — Охренела?! — Это ты охренел, придурок! — я перекричала шум воды, повернув к нему злое, мокрое лицо. — Руки убрал от него! — Какого хера ты творишь? — подал голос второй, делая шаг ко мне. — Он должен помыться, а не проходить шоковую терапию до того, как трубы прогреются! — отрезала я, хотя эти двое с автоматами выглядели довольно внушительно. Я с трудом подавила дрожь в голосе. — Я на этой базе живу не первый день и прекрасно знаю устройство здешнего водопровода. Нужно подождать минимум три-четыре минуты, пока пойдет тёплая вода! Конвоиры опешили от моего напора, переводя взгляд то на меня, то на хлещущую из лейки ледяную струю, которая уже затапливала пол. — И что? — зло буркнул тот, которого пихнула. — Ему-то что будет? Думаешь, нам тут стоять с ним нравится? — То, что перепад температур после многочасового стресса вызовет спазм сосудов и судорогу! — соврала я так уверенно и профессионально, что сама едва не поверила. Вообще не понимала, что я несу, клянусь. — Вы хотите, чтобы у него прямо здесь случился припадок из-за вашей спешки? Нет? Тогда стойте и ждите, придурки! Они как-то резко замолчали, переглянулись и отступили назад к дверям. Но мне было плевать, я уже повернулась обратно к Солдату. Он стоял всего в полушаге от меня. Крупные капли ледяной воды, отскакивающие от стен, стекали по его щекам и спутанным темным волосам. Его грудная клетка рвано вздымалась. Напряжение в его теле было таким сильным, что, казалось, тронь его — и он отскочит к противоположной стене. Жертвуя сухими рукавами своей куртки и толстовки, я покрутила вентиль и подставила ладонь под воду, чтобы мониторить температуру. Другой рукой я незаметно коснулась бока Солдата, просто чтобы привлечь его внимание. — Эй, не переживай, — сказала я ему на английском, так, чтобы конвоиры не услышали. Чёрт, он ведь всегда проходил через это. Они каждый раз толкали его под ледяную воду, а он не имел права сопротивляться. И за это я почему-то почувствовала вину — за то, что меня не было рядом, хотя раньше и не могло быть. — Джеймс, — очень тихо произнесла я, глядя прямо в его испуганные глаза. Ужасно непривычно было называть его по имени, если это действительно было оно. — Слышишь меня? Расслабься. Подождём, пока вода согреется. Не надо мыться под ледяным потоком. Солдат медленно перевел взгляд на мою руку, а затем снова посмотрел мне в глаза. Его дыхание стало чуть глубже, чуть ровнее. Плечи едва заметно опустились. От труб наконец пошел глухой, утробный звук, и над кафельной кабиной начал подниматься первый, едва заметный прозрачный пар. Вода теплела. — Ну вот, — я ободряюще улыбнулась ему, убирая руку. — Если будет горячо — сделай похолоднее, не терпи. И не торопись. Вода шумела, и душевая стремительно заполнялась густым, влажным паром. Я продолжала стоять в стороне, упрямо глядя в сторону на серую плитку, чтобы не смущать Солдата и не давать лишнего повода для зубоскальства конвоирам, которые теперь недовольно переминались с ноги на ногу где-то у меня за спиной. Зимний наконец шагнул под струи. Я услышала, как он выдохнул, когда теплая вода коснулась его спины. Его плечи, до этого напряженные до предела, едва заметно опустились. А у меня снова появилось время подумать о том, как эти придурки каждый раз просто швыряли Солдата под ледяной напор. Для них это было забавой и способом лишний раз показать, кто здесь хозяин, а кто — дрессированное животное. В горле встал удушливый ком. Гидра методично, изо дня в день ломала Солдата, и это касалось не только ледяного душа. Это сквозило во всем. В том, как техник дёргал его протез, словно у манекена. В том, как медик крутил его голову, проверяя зрачки с таким видом, будто осматривает движок старого грузовика. В том, как охранники тыкали ему в спину дулами автоматов, сопровождая каждый шаг грязным, сальным стебом. Его не просто использовали как оружие. Над ним издевались — системно и повседневно. Лишали базового права на минимальное уважение, на банальное отсутствие боли, когда в ней нет необходимости. Они превратили его жизнь в сплошной, непрекращающийся ад, где моментами «отдыха» была либо ледяная анабиозная спячка, либо редкие минуты, когда о нём просто забывали. Я вспомнила наш договор в Праге. То, каким тихим был его голос. Зимний доверился мне — по крайней мере, это так выглядело. И сейчас, глядя, как пар окутывает его силуэт, я кожей ощущала всю тяжесть своего обещания быть куратором, которому не плевать. Я не смогу сломать эту систему в одиночку. Не смогу уберечь Солдата от Карпова или от следующего обнуления, если начальство посчитает его нестабильным. Но сейчас я хотя бы могу заставить этих ублюдков считаться с регламентом, могу сыпать ядом, угрожать проверками, стоять цербером у каждой двери, лишь бы Зимний не получил лишнюю пощёчину. — Эй, Кроуфорд, ты там засмотрелась что ли? — окликнул меня сзади один из мужиков, прерывая мои мысли. — Давай закругляйся, у нас время. Я даже не повернулась в его сторону. Мой взгляд оставался прикован к стене. — Делаю всё возможное, — нарочито лениво растянула я, даже не пошевелившись. Но для Солдата, видимо, окрик конвоира перевешивал мою рекомендацию не торопиться. Вода наконец смолкла. С противным металлическим скрежетом Зимний закрутил вентиль. Я дождалась, пока он натянет свою старую, пропахшую сыростью одежду — чистую форму ему, разумеется, никто заранее не приготовил. Только когда шуршание ткани прекратилось, я наконец опустила взгляд с потолка и повернулась к нему. Солдат вышел из кабины. Из-за влажности его длинные тёмные волосы облепили лицо и плечи, но стоило мне присмотреться, как я едва заметно нахмурилась. — Ну и ну, — тихо произнесла я, делая шаг навстречу и внимательно вглядываясь в его лицо. — Похоже, уроки гигиены в программе подготовки суперсолдат Гидры стояли где-то между квантовой физикой и балетом. То есть отсутствовали напрочь. Он замер, глядя на меня сверху вниз. Его глаза были воспаленно-красными, а по щекам всё ещё текли дорожки слёз. На секунду у меня сжалось сердце — неужели триггер? Но приглядевшись к мыльной пене, которая белесыми разводами застыла у него на висках и за ушами, я всё поняла. Этот грозный терминатор, способный в одиночку вырезать целый отряд и устроить теракт, просто не умел нормально мыть голову. Наверняка он просто зажмурился, намылил макушку, а потом вслепую ткнулся под струю, размазав едкое дешевое мыло прямо по глазам. Волосы на затылке так и остались спутанными в жёсткие грязные колтуны. — Боже, — я вздохнула, качая головой, но в моем голосе не было издевки. — Ты же просто залил себе глаза мылом, да? Солдат ничего не ответил, лишь едва заметно моргнул своими несчастными красными глазами. Но по тому, как он замер, не зная, куда деть руки, было понятно: я попала в точку. Ему было чертовски дискомфортно, но жаловаться или просить о помощи в его системе координат было строго запрещено. Я мельком глянула на конвоиров, которые о чём-то переговаривались. Засучив сухой рукав куртки, я повернулась к Солдату и сделала ещё шаг вперёд, оказываясь к нему почти вплотную. Нас разделяли считанные сантиметры. Я подняла руку и, стараясь действовать как можно мягче, принялась осторожно промакивать его лицо рукавом толстовки, убирая остатки мыльной пены с линии роста волос и вокруг воспаленных глаз. Зимний вздрогнул от моего прикосновения, его тело на мгновение превратилось в натянутую струну, а металлические пальцы левой руки дернулись. Но с места он не сдвинулся. Приняв это за разрешение, я чуть потянула его за ворот, чтобы он наклонился чуть пониже и я смогла без проблем дотянуться. Было в этом что-то милое и забавное, поэтому я улыбнулась. — Вот так, сейчас перестанет щипать, — шепнула я, продолжая аккуратно вытирать остатки мыла. — Надо научить тебя мыть голову, да? А потом сможем и хвостики заплетать. Конвоиры за спиной прекратили шептаться и я, услышав это, быстро отстранилась от Солдата. Его взгляд снова стал ровным, но краснота вокруг зрачков никуда не делась — мыло всё-таки знатно разъело слизистую. — Эй, Кроуфорд, цирк окончен! — гаркнул один из мужиков, демонстративно хлопнув ладонью по кобуре. Они оба уже изнывали от нетерпения, проклиная и меня, и эту затянувшуюся смену. Мы вышли из душного, заполненного остатками пара помещения обратно в коридор. На этот раз конвоиры не пытались тыкать в Солдата оружием. Они просто пристроились по бокам, держа дистанцию в пару шагов, а я упрямо шла чуть позади. Наконец мы остановились перед дверью камеры Зимнего. Конвоир подошел к терминалу и ввёл код. Замок с глухим щелчком разблокировался. Солдат зашел внутрь и остановился посреди комнаты, спиной ко мне. — Всё, Кроуфорд, объект доставлен. Закрывайся в своей конуре и пиши свой рапорт, — буркнул мужик и бесцеремонно захлопнул дверь. Я даже растерянно замерла на пару секунд — у меня не получилось даже попрощаться с Солдатом или хотя бы взглянуть ему в глаза. Недовольно развернувшись, я поплелась к лифту, где всё ещё стоял мой рюкзак с вещами.

***

Сдать отчёт было лёгкой задачей. Но мой заслуженный отдых оборвался в девять вечера. В дверь моей каморки постучали — на пороге стоял один из тех охранников, что обычно ошивались рядом с Карповым. Мужчина сказал, что полковник велит немедленно явиться в его кабинет. Шагая по тусклым подземным переходам, я судорожно прокручивала в голове последние сутки. Зачем я ему понадобилась? Первое, что приходило на ум — наша с Солдатом миссия, но там вроде всё прошло гладко. Неужели Карпов что-то раскопал? Или он просто хочет сообщить о каком-то новом задании? Сердце глухо стучало в ребра, но я привычно нацепила на лицо маску абсолютного равнодушия. Мы подошли к кабинету. Я коротко постучала и, дождавшись сухого «войдите», толкнула тяжелую дверь. Охранник остался в коридоре. Карпов сидел за своим массивным столом, подперев подбородок сцепленными в замок пальцами. Перед ним лежал раскрытый бумажный журнал и мой распечатанный отчет. Лицо полковника не выражало ничего. Я накосячила в отчёте? — Вызывали, сэр? — я остановилась в паре шагов от стола, заложив руки за спину. Карпов медленно поднял на меня свои холодные глаза. — Кроуфорд. Скажи мне, ты ведь училась на психотерапевта, верно? Тебя должны были учить сглаживать углы, находить подход к людям, выстраивать коммуникацию. На пару секунд я озадаченно замерла. Его тон мне не понравился. — Верно. Это… база профессии. — Тогда почему, — Карпов с тихим шуршанием пододвинул к себе папку поменьше, — у меня на столе лежит коллективная жалоба от дневной смены конвоя, рапорт от ведущего инженера и докладная от дежурного медика? Я едва заметно приподняла бровь. Ах, вот оно что. Мальчики решили поплакаться папочке. — Конвоиры утверждают, — продолжил Карпов, листая листы, — что ты ведешь себя дерзко, подрываешь их авторитет перед объектом и позволяешь себе неуважительные высказывания в адрес персонала базы. Техник пишет, что ты сорвала ему график калибровки своими лекциями, а медик пожаловался на прямые угрозы физической расправы со стороны Солдата, которыми ты его шантажировала. Полковник закрыл папку и откинулся на спинку кресла. Несколько секунд он просто разглядывал меня, словно забавное насекомое. Ну и бред, никого я не шантажировала. — Знаешь, Кроуфорд, если бы ко мне прибежали только эти два цепных пса из охраны, я бы выкинул их писанину в шредер, а самих отправил бы куда подальше. Мне плевать, кто и как из вас общается друг с другом, пока актив функционирует. Но когда к ним присоединяются начальник техотдела и дежурный врач, это начинает раздражать уже меня. Ты здесь без году неделя, а на тебя ополчился весь обслуживающий сектор. Какого черта там произошло? Я заставила себя не моргать, удерживая прямой взгляд, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. Жалобы этой своры трусов я могла пережить, но Карпов — это другой уровень. В его голосе я уловила опасные нотки. Нужно было срочно сгладить углы. — Сэр, мои действия были продиктованы исключительно беспокойством о сохранности имущества организации, — ответила я. — Персонал обращался с Солдатом излишне грубо, что могло вызвать у него нежелательный триггер и агрессию после миссии. Я лишь… — Закрой рот, Кроуфорд, — тихо, но со сталью в голосе перебил меня Карпов. Я мгновенно осеклась. Полковник медленно поднялся из-за стола. Он не выглядел рассерженным — всего лишь недовольным. Вкупе с его тоном это было жутко. — Мне глубоко плевать на уязвлённое эго инженера или сопли конвоиров, — Карпов сделал два неторопливых шага в мою сторону, заложив руки за спину. — Но ты, кажется, забыла, с чем работаешь. Зимний солдат — это не человек. Это оружие, которое функционирует на абсолютном, беспрекословном подчинении. А если его куратор — соплячка, которая позволяет себе открыто дерзить офицерам, нарушать субординацию и плевать на регламент, то что, по-твоему, сделает объект? Начнет брать с тебя пример? Или тоже решит, что правила ГИДРЫ — это пустой звук, и начнет зубоскалить? Он остановился прямо передо мной. Я смотрела перед собой, но не ему в глаза. — Я не потерплю даже намека на вольнодумство рядом с ним. Твоя задача — держать его в узде, а не развращать своей американской недораспущенностью. Прежде чем я успела хоть как-то оправдать себя, воздух со свистом рассёкся — хлёсткий, оглушительный удар. Моя голова резко дернулась вправо, и кожу на левой щеке мгновенно обожгло пульсирующей болью. Я покачнулась, едва удержавшись на ногах, в ушах зазвенело. Не успела я прийти в себя и сфокусировать взгляд, как Карпов наотмашь приложил меня по другой щеке. Второй удар. В глазах на секунду потемнело. Во рту появился солоноватый привкус — я сильно прикусила изнутри губу. На глаза сами собой слёзы, и я судорожно сглотнула, силясь устоять на месте. Внутри меня мгновенно разлилась паника. Да, я была циничной, саркастичной девчонкой, бывала в передрягах, но меня никогда не били по-настоящему. Даже отец, хоть он и был злым и агрессивным человеком. А сейчас это был профессиональный военный, для которого сломать человеку хребет — это просто строчка в утреннем расписании. Лицо горело так, словно к нему прижали раскалённый утюг, а ноги как-то странно ослабли. Но страшнее всего было то, что Карпов продолжал стоять вплотную, нависая надо мной. Липкий, холодный ужас сковал мои легкие: а что, если это только начало? Что, если пощечины — это просто разминка? На этой глухой сибирской базе, отрезанной от всего мира, он мог сделать со мной абсолютно всё что угодно. Запереть в карцере, отдать на «профилактику» к тем самым конвоирам, списать на несчастный случай… Я была полностью в его власти, и моя спесь испарилась, оставив только дикий страх за собственную жизнь. Карпов наклонился к моему уху, и от его тихого, вкрадчивого шепота у меня по спине побежали мурашки: — Это твой первый и последний урок субординации, Кроуфорд. Если я ещё раз услышу, что ты открываешь свой рот на этой базе не по делу, или если я замечу, что Солдат из-за твоих вольностей стал хоть на йоту менее послушным… я лично отправлю тебя на утилизацию. Ты меня поняла? — По… поняла, сэр, — мой голос сорвался на жалкий, едва слышный хрип. Кажется, меня трясло. — Свободна. Пошла вон. Я сорвалась с места быстрее, чем нужно было. В дверях столкнулась с охранником, который привёл меня. Хотелось огрызнуться, мол, чего пялишься, но, опомнившись, я едва не закусила щёку до крови. Ноги двигались сами, подчиняясь единственному инстинкту — бежать. И я действительно почти бежала по бесконечным, петляющим коридорам, испуганно втягивая голову в плечи каждый раз, когда вдалеке слышался гулкий шаг патрульных. Мне казалось, что все встречные смотрят на моё лицо, что они видят эти пылающие, багровые следы от пощёчин, знают о моём позоре и моём диком, парализующем страхе. В ушах до сих пор стоял этот хлёсткий, оглушительный звук ударов. Подбородок что-то щекотало. Я провела пальцами — кровь. Видимо, натекло с разбитой губы. Добравшись до своей комнаты, я дрожащими пальцами прижала карту к замку. Стоило мне оказаться внутри, как я щёлкнула щеколдой и прислонилась спиной к холодному металлу двери. Медленно сползла по нему на пол, обхватив колени руками. Теперь тело била крупная, неуправляемая дрожь. Здесь было тихо, но в моей голове до сих пор набатом звучал вкрадчивый шепот Карпова: «Я лично отправлю тебя на утилизацию». Я подняла руку и осторожно, едва прикасаясь кончиками пальцев, коснулась сначала левой щеки, а потом правой. Кожа опухла и дико горела, от любого прикосновения покалывало. На языке всё еще отчетливо чувствовался металлический привкус крови, а губа неприятно ныла, из-за чего любое движение нижней челюстью отдавалось странным и болезненным ощущением. Весь мой цинизм, вся моя напускная дерзость, которыми я так гордилась перед техниками и конвоем, разбились о две пощечины. Как глупо. Я ведь действительно была просто недоучкой-психотерапевтом. А Гидра всегда была безжалостным монстром, готовым раздавить меня в любую секунду. И никто бы даже не спросил, куда я делась. Разве что Серж пустил бы сплетню о моём таинственном исчезновении. Спрятав лицо в ладонях, я сидела на ледяном полу и пыталась просто дышать, глотая слёзы. Эта ночь превратилась в бесконечный, изнурительный кошмар. Я так и не смогла заставить себя лечь спать, в паническом страхе вздрагивая от каждого шороха в коридоре за дверью. Всю ночь я просидела на кровати, поджав под себя ноги, и тупо смотрела в одну точку, пока электронные часы, стоявшие на тумбочке рядом с кроватью и служившие мне будильником, противно не запиликали. Точно, Солдат. Я должна была забрать его из камеры, принести ему завтрак и отправить на тренировку. Кажется, сегодня на полигон. С трудом я поднялась на ноги, которые затекли и казались ватными, и подошла к крошечному зеркалу над раковиной. То, что я там увидела, заставило меня обреченно выдохнуть. На правой щеке расплылась уродливая багрово-фиолетовая гематома. На левой щеке было не так страшно — там всего лишь след, который наверняка сойдёт уже к полудню. Нижняя губа некрасиво опухла, а в уголке — кровоподтёк. Глаза были красными и опухшими от слёз. Я выглядела как ходячее пособие по домашнему насилию. Я судорожно перерыла свою немногочисленную косметичку в надежде найти хоть что-то, но удача была не на моей стороне. Тонального крема у меня не было — я не пользовалась им со времён старшей школы. Мерзкая штука, постоянно скатывалась на моём лице и пачкала воротники курток. Ничего другого, чтобы перекрыть синяки, тоже не нашлось. Всё, что у меня было — это дешёвая помада, которая вряд ли поможет моей нижней губе, и тушь. В общем, абсолютно бесполезный набор. — Чёрт, чёрт, чёрт… — в панике зашептала я, пытаясь пальцами растереть края синяков, но от любого прикосновения лицо пронзала пульсирующая боль. Спрятать это было невозможно. Охранники наверняка будут злорадствовать, ведь они получили то, чего хотели. Но страшнее всего было идти к Солдату. Я так усердно строила из себя его защитницу, железную леди, которая может приструнить любого инженера или медика… Всхлипнув от досады, я достала упаковку пластырей — выбрала круглый и приклеила на правую скулу в то место, где было обильное скопление багровых точек, образующих синяк. Лучше, чем ничего. Я включила ледяную воду и стала умывать левую щёку, надеясь, что холод хоть немного снимет отёк. Кожу жгло, сердце колотилось где-то в горле от подступающего страха перед выходом из комнаты. Мне нужно было собрать остатки своего упрямства, выйти в коридор и сделать вид, что я по-прежнему контролирую ситуацию. Хотя внутри я до сих пор дрожала, как испуганный ребёнок. Завтрак я намеренно пропустила, благодаря чему у меня появились лишние двадцать минут, чтобы более-менее прийти в себя. Блин, зря я не поспала. Может, это помогло бы мне хоть как-то абстрагироваться. Я сделала глубокий вдох, накинула белый халат поверх кофты. Планшет с планом тренировок я прижала к груди. Я шла по бетонным переходам, упрямо уставившись вперед и стараясь не смотреть по сторонам. Как назло, у лифта мне попались двое патрульных из утренней смены. Заметив меня, они замедлили шаг. Я кожей почувствовала, как их взгляды прилипли к моему лицу, а затем один из них что-то тихо шепнул другому, и за моей спиной раздался приглушённый смешок. Внутри всё вспыхнуло от унижения и бессильной злости. Охранники наверняка уже всё знали и вели себя как глупые школьники. Слухи на этой подземной базе разлетались со скоростью звука. Мне стоило огромных усилий не сорваться на бег. Я продолжала чеканить шаг, до боли сжимая пластиковый корпус планшета, пока наконец не добралась до массивной стальной двери бокса Солдата. Дрожащими пальцами я ввела код, а затем потянула на себя тяжёлую дверь. Солдат уже ждал. Он стоял точно по центру комнаты, идеально выпрямившись, одетый в свою черную тренировочную экипировку. Вчера у нас с ним не было тренировок, поэтому сменную одежду, видимо, ему принесли сюда. Услышав шум, он привычно повернул голову к выходу. Но стоило ему взглянуть на меня, как его движение резко оборвалось. Ведь в этом полумраке моё лицо наверняка смотрелось ещё хуже. Зимний замер. Его глаза сфокусировались на моем лице — ну, неудивительно. Он смотрел на меня всего несколько секунд, но этот взгляд показался мне вечностью. Однако уже в следующее мгновение фокус его зрачков сместился, став прежним — холодным, пустым и отрешённым. Солдат никак не отреагировал. Он просто отвернулся и без единого звука двинулся к выходу из камеры, послушно проходя мимо меня. Когда мы вышли в коридор, Зимний, как и полагалось по инструкции, шёл впереди в сторону тренировочного зала. Его широкая спина в черной тактической куртке двигалась ровно и размеренно, ни один мускул не выдавал в нём присутствия хоть каких-то мыслей. На секунду внутри кольнула глупая детская обида. Я ведь вчера зубами вырывала для него эти несчастные минуты теплой воды, подставлялась под удар, защищая от конвоя… А в ответ — абсолютная пустота. Но я тут же одёрнула себя. Обижаться на него было глупо и несправедливо. Что ещё от него ждать? Солдат, скорее всего, просто не умеет на такое реагировать. Его мозг, травмированный бесконечными обнулениями, воспринимал побои и синяки как самую обычную часть здешней реальности. На этой базе бьют всех. Его самого ломают на части после каждой миссии, так с чего бы ему считать пару синяков на лице куратора чем-то из ряда вон выходящим? Для него это просто неважно. Он видел нечто похуже сотни раз. Когда мы зашли в тренировочный зал, Солдат уверенно направился вглубь огромного тренировочного зала. Но вместо того чтобы направиться к центральному мату или стойкам со снарядами, он резко взял вбок, уходя в дальний угол. Тот самый, с матами, где мы ели пару раз, прячась от камер. Я затормозила у входа, недоуменно нахмурившись. Зачем он туда идет? Там же были только эти маты. А времени у нас было в обрез. Нам полагалось провести в зале всего полчаса — чисто символически размяться, забрать из оружейной стойки снаряжение, натянуть зимнюю одежду и сразу же выдвигаться на полигон. — Эй, — позвала я. — Тебе размяться надо. У нас тридцать минут до выхода на воздух, сегодня же на полигоне занимаемся. Солдат проигнорировал меня. Он остановился у стены. Пару секунд он стоял неподвижно, а затем сделал едва заметный, властный жест своей живой правой рукой. Он подзывал меня к себе. Коротко, но, кажется, требовательно. Я растерянно переступила с ноги на ногу, прижимая планшет к груди так сильно, что пластиковые края врезались в пальцы. Сердце снова испуганно ёкнуло. В голове пронеслась шальная мысль: а вдруг его всё-таки триггернуло? Вдруг Карпов был прав, и моё вчерашнее поведение сбило его настройки, и сейчас он, пользуясь отсутствием камер в том углу, просто свернет мне шею? Хотя, в его позе вроде не было агрессии. Видимо, после вчерашнего визита к полковнику я стала параноиком. Чёрт, почему именно в тот угол, Господи… Я сделала глубокий вдох и медленно пошла к нему, стараясь, чтобы мои шаги звучали ровно. Остановилась в полуметре от него. Солдат смотрел на меня в упор — тяжело, сосредоточенно и с какой-то пугающей серьезностью. Он по-прежнему молчал, но его взгляд снова двинулся по моему лицу. Он изучал багровые отеки на моих щеках, задержался на разбитой, припухшей губе. Я поёжилась под этим тяжёлым, сканирующим взглядом. Жжение на щеках словно усилилось, и мне стало невыносимо стыдно. Казалось, что прямо сейчас рушится всё то хрупкое уважение, которое я так долго выстраивала. В Гидре презирали слабых, а я сейчас стояла перед ним — побитая, испуганная девчонка, которую его хозяин сломал всего парой ударов. Да мне самой смешно было. — Ну и зачем ты меня сюда позвал? — тихо, не с вызовом, но с ноткой обиды спросила я. — Чтобы просто поглазеть на моё изуродованное лицо? Хочешь убедиться, что твой куратор на самом деле ни черта не контролирует на этой базе? Солдат не отвёл глаз. Его лицо оставалось каменным, но в глубине серых зрачков явственно полыхнуло что-то… живое. И холодное. Он медленно поднял свою живую правую руку. Я инстинктивно втянула голову в плечи и зажмурилась, ожидая удара — тело после ночи паники выдало чисто рефлекторную реакцию. Но никакого удара не последовало. Вместо этого я почувствовала едва заметное тепло. Зимний замер, удерживая свои широкие пальцы в паре сантиметров от моей воспалённой кожи. Он не прикоснулся ко мне, наверное, понимая, что это причинит боль. — Карпов, — глухо выдохнул он. Это был не вопрос. Он всё понял. Понял ещё тогда, когда я вошла в его комнатку. Но не стал показывать этого… из-за камер. Ну конечно, боже, как я могла забыть? Ему не было плевать. Я осторожно перехватила горячую ладонь Солдата за запястье и опустила её вниз, заставляя его разорвать этот слишком интимный контакт. — Забудь. Нам нельзя здесь долго стоять, — шепнула я, бросив быстрый взгляд в сторону работающих камер в центре зала. — Разминайся. Он медленно кивнул, и маска равнодушия снова скользнула на его лицо. Солдат отвернулся и чёткими движениями выполнил обязательный комплекс упражнений, проверяя работу титанового плеча и суставов после вчерашней калибровки. С каждым его движением в зале раздавался свист рассекаемого воздуха. Закончив, он без единого слова подошёл к стойке с амуницией. Солдат быстро переобулся в тяжёлые армейские ботинки, идеально подходящие для глубокого снега, и привычным жестом закинул за спину свою штурмовую винтовку. Я в это время опустила взгляд на экран планшета, листая обновленные спецификации к сегодняшней тренировке. Наткнувшись на свежее примечание от технического отдела, я удивленно приподняла бровь. — Подожди, — тихо сказала я. — Для тебя привезли кое-что новенькое. В сегодняшнем рапорте указано обязательное испытание экспериментального оружия. Я развернула планшет так, чтобы он тоже мог видеть чертёж. Это был, э-э-э… кастомный крупнокалиберный тактический пистолет, выполненный из матового черного титанового сплава — так было написано. В документах ГИДРЫ он значился под красивым, но зловещим названием «Полуночный жнец» — экспериментальная модификация с усиленным пробивным действием, созданная специально под его левую руку, способную безболезненно выдерживать чудовищную отдачу такого калибра. Я мало что поняла из характеристик — разве что про мощную отдачу. Солдат скользнул взглядом по экрану. На его лице не отразилось ни единой эмоции, но он послушно подошел к специальному кейсу у стены. С глухим щелчком открыв замки, Зимний достал пистолет. Оружие идеально легло в его титановую ладонь, словно было её продолжением. Проверив плавность хода затвора, он одним точным движением вогнал тяжелый магазин в рукоятку и убрал «жнеца» в набедренную кобуру. Пистолет висел в ней непрочно, болтаясь. Видимо, был каких-то нестандартных размеров. Мы двинулись к выходу из тренировочного зала и направились к лифту. Поднялись на верхний этаж. Как только тяжелые створки разъехались, я внутренне подобралась. Планшет оставила в зале — не любила таскать его на улицу. В тамбуре перед выходом на улицу нас уже ждали. Это были те же самые двое конвоиров, что и вчера. Не повезло… Заметив нас, тот, что повыше сразу же уставился на мое лицо, и на его губах заиграла мерзкая, торжествующая ухмылка. Он явно наслаждался видом багровых синяков, оставленных Карповым, чувствуя себя полностью отмщённым за вчерашний инцидент в душевой. Ох, ну конечно, я ведь так сильно обидела его. Второй демонстративно передернул затвор своего автомата и сделал шаг в сторону, освобождая нам дорогу к дверям, за которыми выла сибирская метель. — Ну что, Кроуфорд, — с плохо скрываемым ехидством протянул высокий, пристраиваясь по правую руку от Солдата. — Готова подышать свежим воздухом? Смотри не замёрзни там. А то полковник Карпов очень расстроится, если его драгоценный куратор потеряет товарный вид ещё сильнее. Я промолчала, лишь плотнее запахнула воротник тяжелой зимней куртки, стараясь скрыть лицо от их глумливых взглядов. Мы цепочкой двинулись по узкой, глубоко протоптанной в снегу тропинке, ведущей прочь от массивных шлюзов бункера. Ветер здесь, на открытом пространстве, выл с неистовой силой, швыряя в лицо колючую ледяную крупу. Лицо под воротником куртки заныло с новой силой — мороз безжалостно обжигал свежие синяки. Солдат шёл первым, уверенно пробивая дорогу сквозь свежие заносы, а мы с конвоирами едва успевали за его широким шагом. Впереди уже виднелась полоса леса, у самой границы которого и располагался уличный полигон. Вдруг идущий позади меня конвоир — тот, что пониже — резко остановился. Раздался металлический лязг — он попытался передёрнуть затвор своего автомата, но оружие ответило странным звуком. Охранник выругался сквозь зубы, безуспешно дёргая деталь окоченевшими пальцами. — Чёрт, зажёвывает патрон. Похоже, боёк или пружина на таком морозе полетели, — пробормотал он, тщетно пытаясь реанимировать ствол. Я обернулась, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Согласно строжайшему протоколу безопасности Гидры, при неисправности оружия у кого-то из сопровождения весь отряд был обязан немедленно прервать выход, развернуться и в полном составе вернуться в бункер. Оставлять объект без полной огневой поддержки двух конвоиров было категорически запрещено. Помня вчерашний жестокий урок Карпова, я уже приготовилась открыть рот и скомандовать разворот, чтобы лишний раз не нарушать инструкции. Но высокий конвоир лишь раздражённо сплюнул в сугроб и сердито зыркнул на напарника. Ему явно не улыбалось тащиться обратно по колено в снегу ради одной паршивой поломки, а потом заново проходить процедуру шлюзования. — Да к чёрту протокол, время только потеряем, Карпов с нас три шкуры спустит за сорванный график, — махнул рукой высокий, поправляя ремень собственного автомата. — Тут до полигона два шага осталось. Слышь, давай топай отсюда обратно на базу сам и быстро меняй ствол в оружейной. А мы пока дойдём. Шевели поршнями, одна нога здесь, другая там! Охранник не заставил себя долго упрашивать. Перспектива оставаться фактически безоружным рядом с Зимним солдатом его пугала, поэтому он быстро развернулся и припустил бегом назад по тропинке, растворяясь в белой пелене метели. Мы остались втроём. Солдат даже не повернул головы на этот разговор, продолжая всё так же монотонно шагать вперёд. Высокий конвоир, оставшись единственным вооружённым сопровождающим, пристроился чуть позади нас, демонстративно держа ладонь на пусковом крючке, чтобы вернуть себе ощущение контроля. Через пару минут тропинка наконец вывела нас на пустую, занесённую сугробами площадку полигона. Солдат без лишних напоминаний принялся за выполнение стандартного комплекса упражнений. Его старые, потемневшие от сырости и разбитые пулями мишени были расставлены прямо среди заснеженных деревьев, у самой кромки леса — он тренировался здесь годами, до автоматизма зная каждый выступ и траекторию. Зимний уже приготовился сорваться с места, чтобы уйти вглубь чащи, но экспериментальный «Полуночный жнец» сидел в стандартной кобуре слишком непрочно. Тяжёлое оружие снова заболталось на его поясе, явно мешая ему двигаться со своей привычной скоростью. Я заметила, как он на секунду нахмурился, на ходу пытаясь перетянуть ремень. Поняв, что этот массивный кусок железа просто сорвёт ему весь тайминг, я сделала шаг вперёд. — Эй, давай сюда. Я подержу эту хрень, пока ты бегаешь, иначе ты просто потеряешь его в сугробах или сломаешь крепление. Выполнишь стандартные упражнения, а затем развлечёшься с новым, идёт? Солдат замер, повернув ко мне голову. В его глазах промелькнуло отчётливое, чисто инстинктивное нежелание расставаться с оружием. Но через несколько секунд размышлений он всё же подчинился. Солдат нехотя отстегнул кобуру и протянул пистолет мне. «Жнец» оказался невероятно тяжёлым, ледяной металл мгновенно обжёг мои пальцы даже сквозь перчатки. Не успела я толком перехватить оружие, как Солдат тенью растворился среди заснеженных елей. Спустя пару секунд из глубины леса донеслись частые, оглушительные хлопки его штурмовой винтовки — он начал норматив на скоростное поражение целей. Я осталась стоять у самой границы леса, пытаясь угадать по звукам выстрелов его перемещения. Пистолет я сунула в карман куртки, но из руки не выпускала. Снег валил всё сильнее, практически полностью стирая видимость. И в этой тишине я вдруг услышала хруст совсем рядом. Высокий конвоир медленно подошёл ко мне со спины. На его лице играла торжествующая ухмылка, от которой меня мгновенно передернуло. Он встал слишком близко, нагло нарушая все мыслимые границы. От неожиданности я даже не сразу испугалась. Язык я упрямо прикусила, чтобы вновь не ляпнуть какую-нибудь грубость. — Ну что, Кроуфорд, осталась без своей ручной собачки? — тихо, с видимым наслаждением процедил он, бесцеремонно разглядывая моё изуродованное лицо. — Думала, если крутишь хвостом перед этой железкой и строишь из себя начальство, то тебе всё сойдёт с рук? Полковник вчера знатно разукрасил твою смазливую морду, но, похоже, до тебя всё равно туго доходит. Я попыталась сделать шаг в сторону, но он резко выставил руку, преграждая мне путь. Его автомат сиротливо болтался на ремне, пока сам охранник, пользуясь тем, что напарник ушёл, а Солдат далеко в лесу, решил полностью взять надо мной контроль. — Ты вчера много вякала в душевой, строила из себя крутую американку, — он шагнул ещё ближе, грубо хватая меня за плечо и с силой встряхивая. — Пришло время преподать тебе настоящий урок уважения к персоналу базы. Здесь, девка, твои психологические штучки не работают. Поняла меня? От слов конвоир быстро перешёл к делу. Его лицо исказилось похотливой гримасой, и он вцепился в воротник моей куртки. Пальцы охранника с треском рванули застёжку вниз, ломая пластиковые зубья молнии. Холодный воздух мгновенно ворвался под одежду, обжигая кожу, но гораздо сильнее меня обжёг дикий ужас. — Пусти! Ублюдок, пошёл вон! — в панике закричала я на английском, изо всех сил упираясь ладонями в его грудь и пытаясь оттолкнуть эту тяжёлую тушу. Я отчаянно дёргалась, пинала его ногами, увязая в глубоком снегу, и пыталась кричать. Но конвоир сработал профессионально и грязно. Наотмашь ударив меня по рукам, он навалился всем телом, прижимая меня к стволу дерева, и с силой зажал мне рот ладонью. Мой крик захлебнулся, превратившись в жалкое мычание. От сильного нажима разбитая Карповым губа снова лопнула, и рот залило солоноватым вкусом крови. — Ори-ори, сучка, — оскалился охранник, свободной рукой пытаясь стянуть с моих плеч куртку. — Думаешь, твоя железная кукла прибежит тебя спасать? Да этой машине на тебя насрать. Ему вообще на всё насрать, у него мозгов нет! Карпов прикажет — он тебя сам в сугробе прикопает и не поморщится. Ты для него просто кусок мяса, выдающий приказы. Он был абсолютно уверен в своей безнаказанности. В системе координат ГИДРЫ Зимний Солдат оставался бездушным оружием, который не станет вмешиваться в разборки персонала, пока это не угрожает его собственной исправности. И конвоир пользовался этим на полную песню. Я в отчаянии повернула голову в сторону тёмной стены леса, надеясь увидеть среди деревьев знакомый силуэт. Но полигон оставался пуст. Из глубины заснеженной чащи один за другим доносились хлопки выстрелов штурмовой винтовки. Сквозь плотный грохот собственного оружия и свист ветра он физически не мог услышать мой тихий, заглушённый ладонью писк. Надеяться было не на кого. Конвоир, тяжело дыша мне в ухо, уже стянул куртку с одного моего плеча, торжествующе перехватывая меня поудобнее. Но в этой суматохе, ослеплённый своей похотью и злорадством, он совершенно позабыл об одной маленькой детали — либо вообще не увидел того, как Зимний передал мне пистолет. Мои пальцы, скрытые полами его же собственной куртки, всё ещё намертво сжимали тяжёлую рукоять «жнеца». Он был заряжен. И это был мой единственный шанс. Вся моя стрелковая практика ограничивалась обычным тиром, где я целилась в аккуратные бумажные мишени. Но сейчас, во власти слепого ужаса, я действовала на чистых инстинктах, совершенно не отдавая себе отчёта в том, что делаю. Закричав от ярости и отчаяния, я собрала все оставшиеся силы и резко, всем телом толкнула конвоира в грудь. Он не ожидал такого отпора и, поскользнувшись, покачнулся, сделав пару шагов назад. Этого мгновения мне хватило. Выдернув руку из разорванного кармана, я вскинула ствол «жнеца» и наставила его прямо в лицо ублюдку. Мои руки ходили ходуном, пистолет казался неподъёмным. Я держала его обеими руками, со свистом дыша сквозь разбитые губы. Внутри всё кричало от страха. Я до тошноты боялась нажать на спуск. Одно дело — ненавидеть ГИДРУ и её садистов, и совсем другое — самой оборвать человеческую жизнь, пусть даже жизнь этого мерзавца. Я надеялась, что одного вида оружия хватит, чтобы он остановился. — Назад… Назад, или я пристрелю тебя! — сорвавшимся голосом закричала я, отступая на шаг. Конвоир замер на секунду, глядя на пистолет. Но затем на его лице снова расплылась самоуверенная ухмылка. Он оценивающе посмотрел на мои дрожащие пальцы, на полные слёз глаза и перевёл взгляд на свой автомат, висящий на плече. Он просто не верил, что у такой, как я, хватит духу выстрелить в живого человека. В целом, он был недалёк от истины. — Да ты же обоссышься от страха, Кроуфорд, — издевательски хохотнул он и, сделав резкий выпад вперёд, снова бросился на меня, протягивая свои грязные ладони к моему горлу. В этот момент, ослеплённая паникой, я рефлекторно, изо всех сил вдавила спусковой крючок в рукоять. Полигон разорвал чудовищный грохот, перекрывший даже вой метели — или это просто мне так показалось. Экспериментальный «Полуночный жнец», созданный с расчётом на гашение отдачи титановым протезом суперсолдата, выдал такую сокрушительную волну, к которой моё обычное человеческое тело было абсолютно не готово. Тяжёлая рукоять с силой едва не выбила мне запястье, а жёсткий удар отдачи пришёлся прямо в плечо и грудную клетку. Воздух из моих лёгких вылетел со свистом, меня буквально снесло с ног и швырнуло назад, глубоко в рыхлый сугроб. Пистолет вылетел из онемевших пальцев куда-то в снег. Оглушённая, с бешено звенящими ушами, я с трудом приподнялась на локтях, ловя ртом морозный воздух и отплёвываясь от снега. Конвоир лежал на спине в нескольких шагах от меня. Тяжёлая пуля «Жнеца» попала ему точно в центр груди, разворотив тактический жилет и оставив страшную, сочащуюся дыру. Он хрипел, пуская кровавые пузыри, судорожно сучил ногами в снегу и пытался зажать рану обмороженными пальцами. Но багровая лужа под ним стремительно разрасталась, окрашивая снег в контрастный цвет. Паника накрыла меня с головой, мгновенно вытеснив все остатки здравого смысла. Воздух застрял в горле, я судорожно пыталась сделать хотя бы один вдох, но лёгкие словно склеились. Меня трясло так сильно, что зубы стучали, а из глаз нескончаемым потоком хлынули слёзы. Я смотрела на свои руки — запястья дико выли после страшной отдачи экспериментального пистолета, пальцы онемели и едва шевелились. А в нескольких шагах от меня, в багровеющем сугробе, задыхался и хрипел человек, которого я только что лишила жизни. Осознание этого факта ударило под дых: я убила сотрудника Гидры. Боже, я убила его… Что со мной теперь будет? Хруст снега раздался внезапно, заставив меня крупно вздрогнуть и буквально съёжиться. Из белой пелены метели стремительной, размытой тенью вылетел Солдат. Он услышал этот выстрел, не принадлежащий его собственной винтовке. Зимний резко затормозил в нескольких шагах от меня и конвоира. Мой взгляд скользнул по Солдату, а затем я вновь уставилась на тело конвоира. Но боковым зрением я заметила, как Зимний швырнул свою винтовку в снег и в несколько размашистых прыжков преодолел расстояние между нами. Он упал на колени прямо передо мной. Его живая правая рука и протез одновременно потянулись ко мне, хватая за плечи, судорожно, но при этом как-то неуверенно притягивая чуть ближе к себе. Солдат лихорадочно осматривал мою разорванную одежду, скользил ладонями по ребрам и животу. — Ты ранена? Что он сделал? — я даже сначала не осознала, что это говорит Зимний. — Он выстрелил в тебя? Я не отвечала, лишь продолжала трястись и смотреть в пустоту перед собой — точнее, уже куда-то в область его шеи. Тогда Солдат чуть сжал мои предплечья в попытке привлечь моё внимание. Не помогло. — Рэйчел… Услышав его рваный выдох, который оказался моим именем, я медленно перевела взгляд и посмотрела ему в глаза. И это почти привело меня в чувство, потому что там я увидела страх. Настоящий ужас, словно Солдат осознал, что сам умрёт через пару минут. Таким Зимнего я ещё не видела, и это поразило меня до глубины души — насколько это вообще возможно было в моём состоянии. Он заметил, что теперь я слышу его, поэтому повторил вопрос: — Он стрелял в тебя? Ты ранена? Его слова вернули меня в реальность и заставили забыть моё восхищение его искренними эмоциями. Я отрицательно помотала головой, но из глаз снова брызнули слёзы. — Я… я убила его… — сквозь удушливые рыдания наконец выдавила я. — О боже, я убила человека… Я не хотела, я просто… Я его убила… Слова давались с трудом, а слёзы текли сплошным потоком. Меня буквально выворачивало наизнанку от осознания того, что я только что сделала. Навалившийся груз вины и дикого страха перед неминуемой расправой Карпова заставил меня зарыдать ещё громче, теряя остатки самообладания. Услышав мой надрывный плач, Солдат на секунду замер. Он мягко, но настойчиво отстранил меня от себя, заставляя сесть поглубже в сугроб, а сам резко поднялся на ноги. Он быстро подошёл к лежащему в снегу конвоиру, который всё ещё слабо хрипел и дёргался в предсмертных судорогах. Солдат подхватил с земли свою штурмовую винтовку. Он вскинул оружие, прицелился и без малейшего колебания нажал на спуск. Раздался выстрел. Пуля из его винтовки вошла точно туда же, куда несколько минут назад попал снаряд «Полуночного жнеца». Зимний рассчитал всё с точностью до миллиметра: на таком расстоянии и при таком калибре повторное попадание полностью разворотило ткани, смешав следы и сделав практически невозможным определение того, что выстрелов на самом деле было два. Охранник затих навсегда. Солдат тут же отбросил винтовку обратно в снег и в один шаг вернулся ко мне. Он снова опустился на колени, бесцеремонно, но аккуратно взял меня за подбородок и заставил поднять голову. Теперь я смотрела прямо на него. За его широкой спиной я не видела тела конвоира. — Рэйчел, смотри на меня, — его голос прозвучал твёрдо, заставляя меня вынырнуть из пучины панической атаки. То, как он звал меня по имени… — Посмотри на меня. Ты никого не убивала. Слышишь? Я судорожно всхлипнула, пытаясь отвернуться, но он не позволил, удерживая мой взгляд. — Его убил я, — чётко, разделяя каждое слово, произнёс Солдат, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Это моя пуля. Моё оружие. Ты здесь ни при чём. Ты защищалась, а я его добил. Это сделал я, Рэйчел. Для всех, для Карпова, для базы и для самой себя — его убил Зимний Солдат. Запомнила? Смотря мне в глаза, он повторял это снова и снова, пока этот уверенный шёпот не начал медленно вытеснять из моей головы сводящий с ума кошмар. Он забирал мою вину себе, привычно подставляя свои и без того измученные плечи под новый грех. Позже я буду испытывать вину за это, но сейчас это помогало мне прийти в себя. — Слушай меня внимательно. Смотри на меня и запоминай, — решительно диктовал он. — Нам нужен четкий рапорт. Один для двоих. Мы тестировали «Полуночного жнеца». У него чудовищная отдача, я не рассчитал силу и «смазал» выстрел. Пуля ушла в сторону, ударилась об обледеневший бетонный дот и срикошетила прямо в конвоира. Из-за тяжелого калибра ранение вышло смертельным. Обычный несчастный случай на полигоне. Ты поняла? Я судорожно кивнула, с трудом сглатывая застрявший в горле ком. Версия была идеальной. ГИДРА знала, какое разрушительное и нестабильное оружие создавали в лабораториях, и несчастные случаи на полигонах периодически случались. Но тут мой взгляд упал на разорванный воротник моей куртки. Страх снова сковал горло. — А куртка? — прошептала я, заикаясь. Солдат на секунду нахмурился, оценивая масштаб повреждений. Его живая ладонь коснулась рваного края ткани. План должен был быть безупречным. — От страха ты упала навзничь в сугроб, отлетела прямо на металлический лом. Куртку разорвало от удара об арматуру, молнию выбило, когда ты покатилась по насту. Застегнись на уцелевшие нижние кнопки, насколько сможешь. Я застегнулась настолько, насколько позволила испорченная молния и уцелевшие кнопки. Солдат тем временем поднял «жнеца» из снега, протёр его рукоять и сунул в кобуру. Затем он вернулся ко мне и подхватил меня под локти, помогая подняться на ноги. Его сильные руки удерживали меня, не позволяя упасть на трясущихся коленях. — Рэйчел, — позвал он меня. — Дыши глубже. Ты испугана взрывом и рикошетом, а не убийством. Я всё скажу сам. Времени больше не оставалось. Сквозь завывания метели со стороны тропинки донесся приближающийся хруст шагов. Второй конвоир возвращался из оружейной.