сук кроет самый сильный кобель

Темная комната тонула в мягком полумраке, который разгоняли лишь несколько дрожащих огоньков свечей, расставленных на низких полках и в нишах стен. Пламя играло на камне, отбрасывая причудливые тени, словно само пространство здесь дышало и двигалось в такт их слабеющему свету. Воздух был густым, пропитанным запахом воска, вина и чего-то еще — чего-то тёплого, животного, неуловимо притягательного. Обнажённый Эрик лежал на разбросанных по полу шкурах, мягких и немного пахнущих сыростью. Вино приятно жгло в животе, кровь чуть быстрее гнала по венам. Его голова кружилась — не сильно, но достаточно, чтобы смелость, подогретая хмелем, казалась не такой уж недосягаемой. Грудь мерно вздымалась, дыхание было чуть сбивчивым. Он приоткрыл глаза, и взгляд его невольно потянулся вверх. И там — фигура, знакомая до боли, до резкого стука сердца под ребрами, до нехватки воздуха. Невысокий силуэт стоял над ним, уверенный, властный, словно этот мир и этот миг принадлежали только ему. Свет свечей выхватывал из мрака очертания мягких, знакомых черт лица. Курва мать, если бы Иштван Тот прямо сейчас сказал перерезать себе глотку, Эрик не думая насадился бы на кинжал. Взгляд сверху — тяжелый, всепроникающий — заставлял сердце биться чаще, а пальцы невольно сжимать мех под собой. Эрик лежал и не мог отвести взгляда. И пусть вина в его крови было достаточно, чтобы смягчить страх, но недостаточно, чтобы заглушить этот острый, жгучий трепет, что поднимался из самой глубины. В этот миг Эрик знал: он принадлежит ему. Здесь. Сейчас. Навеки. Иштван опустился плавно, почти бесшумно, словно не ступал по земле, а скользил по воздуху, едва касаясь шкур, расстеленных на полу. Он присел рядом, так близко, что Эрик ощутил исходящий от него жар, тонкий пряный запах кожи и стали, запах мужчины, который знал власть и умел ею пользоваться. Каждое движение Иштвана было отточенным, полным скрытой силы и изысканной грации, как у большого дикого кота, что подкрадывается к добыче, играя с ней прежде, чем нанести решающий удар. — Мой милый, милый Эрик, — голос Иштвана прозвучал низко, с хрипотцой, обволакивая, разом обнажая в этих словах и нежность, и хищный азарт. Он не улыбался — о нет. Его губы растянулись в почти пугающем, хищном оскале, в котором не было ни капли тепла, лишь предвкушение. — Ты готов? Эрик открыл рот, слова застыли на кончике языка, горлом рванулся вздох, но он не успел вымолвить ни звука. — А, а, а... — Иштван резко, но не грубо, приложил ладонь к его губам. Тонкая кожа перчатки холодила, пряча горячие пальцы. Его рука была красива — сильная, с длинными пальцами, с изломанной линией костяшек. Ладонь коснулась властно, не оставляя выбора,— Молча. Только киваешь. Ещё раз: ты готов? Эрик смотрел прямо в эти темные, глубокие, полные тени глаза. Страх и желание сплелись в его груди тугим узлом. Он сглотнул, дыхание перехватило, но он кивнул — медленно, послушно, признавая право Иштвана на него всего. — Умничка. Ты очень хороший мальчик, Эрик, — выдохнул Иштван, голос его прозвучал низко, мурчаще, и в этой хвале сквозила властность, от которой у Эрика закружилась голова. Пальцы Иштвана чуть сильнее надавили на губы, заставляя их разомкнуться, и легко скользнули внутрь. Грубая кожа перчатки, потертая, пропитанная запахом металла, ощущалась на языке чужеродно и вместе с тем возбуждающе. Эрик принял их, как повелел хозяин — три пальца, глубоко, жадно, и губы плотно обхватили их, а язык тут же принялся облизывать, ощупывать, впитывать каждый шов, каждый рубец. Он закрыл глаза, отдаваясь чувству, сливаясь с ним, и почти теряя грань между реальностью и мечтой. В своем воспалённом воображении Эрик видел и ощущал другое: не пальцы, а что ему так нужно, так важно, что жаждет каждый нерв в его теле — желанный член Иштвана, тот, что разделяет власть и милость. Рот его жадно насаживался, не останавливаясь, не колеблясь, принимая глубже и глубже. Он представлял соленый привкус плоти, терпкость семени, всё это смешивалось для Эрика в самый желанный вкус — как если бы верному псу наконец позволили лизнуть руку хозяина. Тело его дрожало от накатившего томления. На вздымающемся животе покорно покоился его собственный член — оставленный без внимания, но уже истекающий горячей каплей предвкушения, дрожащий от нетерпения, готовый к первому прикосновению, которое дарует истинное освобождение. Он ждал, ждал Эрик, ждала каждая клеточка, каждая прожилка на теле ждала, когда хозяин захочет взять всё. Оставшись довольным увиденным и ощутимым, Иштван чуть отклонился назад, позволяя себе наслаждаться видом. Медленно, почти лениво, он вытащил пальцы из рта Эрика. Те вышли с тихим чавкающим звуком, насквозь мокрые от слюны, влажные, блестящие в неровном свете свечей. Иштван ни на миг не сводил взгляда с лица Эрика, а затем с особым вниманием принялся размазывать собранную влагу по губам и подбородку мальчишки, словно ставя свою метку, оставляя след владения. — Наградить ли мне тебя, а? М-м? — его голос был нежен, но в этой нежности пряталась опасность. Хищный оскал, который многие могли бы принять за улыбку, изогнул губы Тота, делая черты его лица зловещими. Пальцы в пропитанной слюной перчатке медленно опустились ниже, оставляя за собой влажные дорожки на бледной коже. Грубая кожа, пропитанная вязкой влагой, почти шептала шрамами своих швов. Ладонь скользнула по груди, легко играя с затвердевшими от волнения розовыми сосками, вызывая судорожный вдох и дрожь в теле Эрика. Иштван продолжил свой путь — ниже, к чувственной линии живота, там, где мягкая ложбинка уступала место рельефу напряженных мышц. Эрик с придыханием, с глазами, полными преданности и жажды, следил за каждым движением. Он прослезился — от желания, от восторга, от бессилия перед волей Иштвана. Эрик беспрекословно молчал, замирая в напряжении, готовый, послушный, из последних сил сдерживая предательский скулёж, рвущийся из груди. Он ждал. Ждал, когда хозяин решит — даровать ли ему милость. Ладонь Иштвана скользила вниз с нарочитой неторопливостью, словно сам процесс томления приносил ему больше удовольствия, чем конечная цель. Каждый её дюйм пути был обдуман, он вымерял, как долго сможет продержать Эрика на грани безумия. Пальцы то рисовали неторопливые восьмерки по упругому, подрагивающему от напряжения животу, то замедлялись, чуть касаясь тонких светлых волосков на лобке. Иногда ладонь сворачивала с прямого пути, лаская нежную кожу на внутренней стороне бедра, вызывая тремор в мускулах, заставляя их судорожно сжиматься. И все это время он мастерски избегал того самого места, куда так отчаянно стремилось все существо Эрика — напряжённого, почти болезненно натянутого от нетерпения члена. Эрик издал жалобный, сдавленный всхлип, точно голодного пса огрели палкой по хребту. Губы дрожали, руки сжались в шкурах под ним, а взгляд был полон безграничной покорности и почти детского отчаяния. — Что такое, мой мальчик? — голос Иштвана прозвучал тихо, обыденно, как если бы он спрашивал о самых простых вещах. Его пальцы продолжали лениво скользить по внутренней стороне бедра, дразня, обжигая кожу теплом, — Хочешь, чтобы я прикоснулся? Эрик остервенело кивнул, его грудь тяжело вздымалась в ожидании — еще секунда, и он бы не выдержал. Иштван тихо хмыкнул, он наслаждался нетерпением, что исходило от Эрика. Его губы склонились к уху и выдохнули горячим шёпотом, едва слышно: — Какой же ты нетерпеливый, мой мальчик… И наконец, не спеша, награждая за послушание, ладонь Иштвана сомкнулась на напряжённой плоти Эрика. В мире есть две вещи, в которых Иштван безупречен: интриги и содомистский разврат. Пальцы легли уверенно, властно, а вместе с тем и так искусно, что Эрик едва не задохнулся. В этом касании было всё — опыт, холодная уверенность и умение держать под контролем не только тело, но и саму суть вещей. Иштван начал медленно, обволакивающе скользить пальцами, обводя каждую прожилку, каждую горячую венку, очерчивая рельеф. Большой палец с дьявольским терпением заигрывал с чувствительной уздечкой, то едва касаясь, то чуть нажимая, заставляя Эрика дергаться и задыхаться. Он обводил головку, скользя по ней кругами, затем слегка надавил на крохотное отверстие, вызвав у Эрика нечто среднее между всхлипом и стоном. Эрик не выдержал: голова его откинулась назад, глаза закрылись. Тело предательски дрожало, каждая мышца отзывалась на прикосновения рук Иштвана. Желание переполняло до боли, до сладкой агонии. В груди разливалось ощущение, что он готов раствориться, стать ничем, только бы это не прекращалось. Эрик готов пасть ниц, позволить Тоту растоптать себя и сделать коврик у камина, лишь бы эти руки продолжали свою пытку. Иштван же всё так же невозмутимо продолжал, играя телом Эрика, как искусный музыкант своим инструментом. Иштван сжал пальцы крепче, уверенно обхватив горячую, напряжённую плоть Эрика, и неторопливо провёл кулаком от основания к самой головке и обратно, смакуя каждый сантиметр под своими пальцами. Его движения были намеренно тягучими, ленивыми, он не спешил даровать разрядку, а хотел растянуть это сладостное мучение до предела. Эрик уже не мог ни думать, ни сдерживать себя. Его тело само находило ответ: бёдра, словно одержимые, отрывисто толкались навстречу ладони Иштвана, ищя большего трения, большего облегчения, которого ему не давали. Шкуры под ним пропитались потом, липли к спине, но он и этого не замечал — только рваное дыхание, стуки собственного сердца в ушах и всепоглощающее ощущение похоти. Иштвану нравилось это зрелище — как его пёсик извивается и мечется по клетке, лишённый права выбора. Он нарочно менял ритм: то ускорял движения, доводя Эрика до грани, то вдруг замедлялся, заставляя того стонать с надрывом, корчиться в бессилии и цепляться пальцами за меха. В глазах Иштвана сверкала жестокая нежность, и хитрая, довольная усмешка тронула его губы. Он знал — этот танец под его рукой, эта дрожащая под ним плоть, эта покорность без остатка, — вот она, его истинная власть. И он позволял себе наслаждаться каждым мигом, пока Эрик горел в огне безумного ожидания, мечтая только об одном — чтобы Иштван не останавливался. Иштван мягко усмехнулся, наблюдая, как Эрик дрожит под ним в сладостной муке послушания. Он наклонился ближе так, что горячее дыхание обжигало щёку Эрика, и тихо, ласково сказал: — Считай, мой хороший. От десяти до одного. На один я разрешаю тебе кончить. Эрик зажмурился, сбитый с толку, весь в липком поту и смятении. Его голос дрожал, ломался от нетерпения и желания. — Д-десять… — выдохнул он, и сразу же почувствовал, как ладонь Иштвана сжала его ещё крепче, почти болезненно, у самого основания, не давая ни малейшего шанса на побег. — Девять… — сипло продолжил Эрик, когда грубая ткань перчатки чуть соскользнула, коснувшись нежной головки и оставляя за собой саднящее послевкусие. Иштван всё ускорял свои движения, с каждым счётом сильнее сжимая, доводя Эрика до грани. Его пальцы безошибочно находили самые чувствительные точки, и каждое новое прикосновение отзывалось дрожью в податливом теле. — В-восемь… нгх… — срывался голос, уже почти срываясь в стоны. Эрик захлёбывался в собственном желании, бедра рвались вперёд, сердце билось в висках. Он чуть было не сбился со счета, когда хрипло взмолился: — Иштван… я… не могу… пож… И тут же всё замерло. Рука Тота остановилась. Его взгляд стал тяжёлым. — Считай. — Голос Иштвана был ровным, бесконечно властным. Эрик задохнулся от разочарования, почти завыл, по подбородку стекла капля слюны, а он сам, будто обезумевший, снова начал счёт: — Пять… Иштван возобновил движения — быстрые, точные, беспощадные. Эрик бился в сладком агонизирующем безумии, толкался в его ладонь, не в силах сдерживать себя. Всё вокруг слилось в единый вихрь — только прикосновения, только власть Иштвана над ним. В глазах плясали искры, и он едва осознавал собственный голос. — Четыре… три… два… Он едва дотянул: — Один… боже… нгх! Иштван довёл его до апогея, натянул крайнюю плоть до предела, и в этот миг Эрик сорвался в пропасть. Оргазм накрыл его целиком: тело дернулось, выгнулось дугой, а горячая сперма толстыми горячими струями брызнула на живот, на грудь, оставляя следы наслаждения, что был дарован рукой любимого хозяина. Эрик трясся, сжимая пальцами меха, а Иштван лишь смотрел сверху с довольной улыбкой, зная, что это мгновение навсегда останется в памяти Эрика. Эрика отпустило лишь спустя несколько минут. Он лежал, распластанный на мокрых от пота и истомы шкурах, сердце всё ещё стучало где-то в горле, а дыхание сбивалось, так и не найдя ритм. Вся сила, вся воля вытекли из него вместе с тем сладким взрывом, что лишь мгновение назад сотряс его тело. В глазах стояла дымка, и сквозь неё он различал, как Иштван медленно склоняется к нему, подобно хищнику, что в последний раз проверяет свою добычу. Эрик хотел дотянуться до него, к этим мягким, чуть вьющимся волосам, к лицу, что было для него всей вселенной. Но прежде чем пальцы смогли коснуться, он замер и едва слышно вздохнул: Иштван склонился ещё ниже и прикоснулся языком к его разгорячённому животу. Широкие, уверенные мазки — тёплый и чуть шершавый язык собрал на себе капли ещё горячего семени, медленно, методично слизывая с чувствительной кожи, от лобка и выше, к груди. Каждый новый мазок отзывался в Эрике током, пронзая его от кончиков пальцев ног до самой макушки. Он зажмурился, выгибаясь, стараясь сдержать стоны, но губы сами дрожали от ощущения, что он тает под этим внимательным, неторопливым ртом. Иштван довёл дело до конца, с особым смаком проведя языком по груди, смывая последние следы. А потом поднялся, нависая над Эриком, и теперь их лица разделяли считанные миллиметры. В янтарных глазах Тота плясал огонёк — то ли насмешка, то ли довольство. Рука Иштвана крепко обхватила челюсть Эрика, пальцы надавили на щёки, заставляя раскрыть рот. Эрик подчинился без единой мысли, с готовностью, с преданностью, что горела в его взгляде. Иштван без промедления накрыл его рот своим, грубо и властно. Язык проник внутрь, щедро одаривая Эрика вкусом того, что лишь миг назад он слизывал с его тела. Эрик застонал в сам поцелуй, дрожа от нахлынувшей волны желания и покорности. Его язык с жадностью вылизывал всё своё семя, что давал Иштван, впитывая, растворяясь в этом миге с ним. Когда поцелуй завершился, Иштван ещё мгновение смотрел на него, а потом тихо, с довольной ухмылкой, коснулся губ Эрика мягким коротким чмоком. — Молодец, — выдохнул он, улыбаясь краешками губ, — Хорошие мальчики всегда убирают за собой. Я горжусь тобой. Эрик лежал под ним, обессиленный, но безмерно счастливый, потому что в этот миг ему не нужно было ничего, кроме этих слов и этого взгляда. Он медленно выдохнул, позволяя себе полностью раствориться в этом тихом, почти священном моменте. Глаза сами собой закрывались, веки становились тяжелыми, а тело постепенно превращалось в мягкую вату, лишённую всякой силы и воли. Разум стремительно покидал его голову, унося Эрика в глубокий, беспробудный сон. Он отключился прямо здесь, на теплом меху. Иштван наклонился над ним снова, легкими, осторожными движениями провел рукой по макушке. Его губы коснулись лба Эрика — нежный, едва ощутимый поцелуй, полный тихой заботы. Это был момент без слов, момент, когда всё говорили само за себя. Накрыв Эрика одной из теплых шкур, Иштван поднялся, сделал шаг назад и окинул взглядом спящего парня — безмятежного, беззащитного, умиротворённого. В его глазах чёртики вырисовывали мягкую улыбку. Иштван тихо вышел из комнаты, оставляя Эрика в покое и тепле, зная, что этот парнишка от него никуда не денется.