Потеря 2.

      Когда Натаниэль вернулся вечером, Рико всё ещё сидел на подоконнике. Солнце уже село, и комнату заполнили сиреневые сумерки — тот особый час, когда всё кажется ненастоящим, волшебным, сонным. Рико так и замер у окна, поджав под себя ноги, обхватив колени руками. В этой позе он казался совсем маленьким — не Король, не идеальный убийца, выращенный в Гнезде, а просто худой мальчишка, который боится слезать с насеста.       Натаниэль остановился в дверях гостиной и смотрел на него. Сердце сделало что-то странное. Тот самый удар, которого не должно было быть. Тот, от которого Нил когда-то падал в пропасть с карими глазами на дне. Натаниэль думал, что убил эту часть себя там, в Колумбии, вместе со слезами и верой в то, что можно быть нужным. Но сейчас, глядя на тёмный силуэт на фоне вечернего неба, он почувствовал, как внутри что-то отзывается. Тихо, болезненно, как заживающая рана, которую нечаянно задели.       Рико не сбежал. Рико остался. — Ты здесь, — сказал Натаниэль вслух, и голос прозвучал хрипло, будто он не говорил целый день. Рико вздрогнул, обернулся. В сумерках его глаза казались огромными, чёрными, с затаённым испугом зверька, которого застали врасплох. — Ты сказал выбирать, — ответил он тихо. — Я выбрал.       Натаниэль шагнул в комнату. Подошёл ближе. Остановился в шаге от подоконника, глядя сверху вниз на этого странного, сломанного, красивого мальчика, который смотрел на него снизу вверх и ждал. Ждал чего? Наказания? Похвалы? Объяснений? Натаниэль протянул руку. Медленно, давая время отшатнуться, если захочет. Рико не отшатнулся. Тогда Натаниэль коснулся его щеки — кончиками пальцев, едва-едва, словно проверяя, настоящий ли. Кожа была тёплой. Живой. Под пальцами бился пульс — часто, неровно, как у кролика, за которым гонится лиса. — Умный мальчик, — выдохнул Натаниэль. — Очень умный.       Он убрал руку и сел на пол, прямо у подоконника, прислонившись спиной к стене. Просто сел, хотя мог бы стоять, мог бы приказывать, мог бы делать что угодно — но вместо этого опустился на холодный пол и закрыл глаза. — Устал, — сказал он непонятно кому — себе или Рико. — Так устал притворяться, что мне всё равно.       Рико смотрел на него сверху, и в этом взгляде было что-то новое. Не страх. Не расчёт. Просто… любопытство. Беззащитное, почти детское. — Ты не притворяешься, — тихо сказал Рико. — Ты действительно другой. Я видел сегодня утром, когда уходил. Ты другой. — Какой? — Натаниэль открыл глаза. — Живой, — ответил Рико и сам удивился своему ответу. — Там, в Гнезде, я думал, что ты такой же, как мы. Как я. Пустой. А ты… ты не пустой. Ты просто очень хочешь казаться пустым. Не знаю зачем. Видимо… Кто-то сломал и ты решил, что пустота лучше чувств?       Натаниэль долго молчал. Потом усмехнулся — невесело, криво. — А ты, значит, умеешь видеть? — В Гнезде учат видеть врагов, — Рико пожал плечами, и этот жест вышел таким человеческим, таким обычным, что у Натаниэля сжалось сердце. — Ты не враг. — Откуда знаешь? — Ты спросил, больно ли мне.       Это прозвучало так просто. Так страшно просто. За одиннадцать лет в аду никто не спрашивал Рико, больно ли ему. Только сколько очков он принёс, сколько матчей выиграл, сколько соперников уничтожил.       Натаниэль протянул руку и взял его за лодыжку. Просто сжал пальцами тонкую косточку, чувствуя, как под кожей перекатываются сухожилия. — Слезай, — сказал он. — Иди ко мне.       Рико спрыгнул с подоконника и сел рядом на пол, прижавшись плечом к плечу Натаниэля. Так и сидели — два сломанных мальчика на холодном полу, в темноте, без слов. Потом Натаниэль повернулся, притянул его к себе и поцеловал. Не так, как прошлой ночью — жёстко и больно, а медленно, почти невесомо, касаясь губ губами, словно пробуя на вкус. — Ты мой, — прошептал он в перерыве между поцелуями. — Запомни это. Только мой. — Твой, — выдохнул Рико в ответ, и это слово упало в тишину комнаты, как камень в воду, расходясь кругами.       Дальше было медленнее.       Натаниэль раздевал его осторожно, словно боясь разбить, это было даже смешно, учитывая, что раннее он сделал это насильно. Касался каждого шрама губами, шептал что-то бессвязное — может быть, обещания, может быть, проклятия, Рико не разбирал слов, только чувствовал вибрацию голоса на своей коже. В этот раз не было больно. Почти не было. Натаниэль подготавливал его долго и тщательно, пока Рико не начал выгибаться и просить сам, срывая голос на неприличные звуки, которых стыдился, но не мог сдержать.       А когда вошёл — медленно, по миллиметру, давая привыкнуть, — Рико запрокинул голову и зажмурился от переполнявших его чувств. Это было не то, что он представлял. Не насилие, не сделка, не обязанность. Это было… тепло. Много тепла. И странное, ничем не заслуженное ощущение, что его принимают. Целиком. Со всеми шрамами, со всей жестокостью, со всей пустотой внутри. — Хороший мой, — шептал Натаниэль, двигаясь внутри него медленно, глубоко, сводя с ума. — Как же ты хорош. Мой малыш. Только мой.       Рико кончил первым, вскрикнув и выгнувшись дугой, рассыпаясь на миллион осколков, которые Натаниэль тут же собрал обратно — руками, губами, тихими словами. А потом Натаниэль кончил в него, глубоко, прижимая к себе так сильно, что, казалось, хочет сделать их одним целым.       После они лежали в темноте, переплетённые, мокрые от пота, и молчали. — Я не отпущу тебя, — вдруг сказал Натаниэль в тишину. — Никогда. Даже если захочешь уйти. — Я не захочу, — ответил Рико, и это была самая страшная правда в его жизни.

Год спустя.

      Церемония была закрытой. Только свои — Хэтфорды, несколько доверенных лиц, адвокаты, перекраивающие империю, доставшуюся по наследству. Никаких журналистов, никаких посторонних глаз.       Натаниэль стоял у окна в кабинете своего дяди — теперь уже своего кабинета — и смотрел на город, расстилавшийся внизу. Тридцать пять этажей стали его. Весь этот бетон, стекло, металл — теперь принадлежали ему. Как и десятки бизнесов, как и люди, как и власть, о которой Нил Джостен не смел и мечтать. — Волнуешься? — голос Рико прозвучал со стороны двери.       Натаниэль обернулся. Рико стоял на пороге — одетый с иголочки, в тёмно-синий костюм, который подчёркивал его тонкую талию и делал старше, чем он был. Чёрные волосы зачёсаны назад, открывая цифру «1» на скуле. Он больше не прятал её. Не пытался скрыть. Потому что теперь эта цифра означала не «раб Гнезда», а «первый» в другом смысле. Первый, кого выбрал Натаниэль. — Нет, — ответил Натаниэль. — Просто думаю. — О чём? — О том, что моя мать была права, — Натаниэль усмехнулся, глядя на отражение Рико в стекле. — Никому не доверять, никогда не привязываться, никогда не любить. Она говорила, что это меня погубит.       Рико подошёл ближе. Остановился за спиной, не касаясь, но Натаниэль чувствовал его присутствие каждой клеткой. Так бывает, когда человек становится частью тебя — не физически, а глубже. Где-то там, где зарождаются чувства, которые невозможно контролировать. — И что? — тихо спросил Рико. — Погубило?       Натаниэль развернулся. Посмотрел в эти глаза, которые за год научились смотреть на него без страха. С доверием. С чем-то таким, что Натаниэль боялся называть вслух. — Нет, — сказал он. — Спасло.       Он протянул руку, и Рико шагнул в его объятия, как делал это сотни раз. Прижался щекой к груди, слушая ровное сердцебиение. И Натаниэль обнял его в ответ, уткнувшись носом в макушку, вдыхая знакомый запах — тот самый чай, духи, просто запах Рико, без которого уже не представлял своей жизни. — Сегодня я стану главой клана, — сказал Натаниэль в его волосы. — По документам, по праву крови, по всему, что положено. Но знаешь, что самое смешное? — Что? — Что у всех этих мафиози, у всех этих важных людей, у них есть жёны. Красивые, дорогие, правильные. А у меня — ты. Мой верный малыш. И мне никто не нужен больше.       Рико поднял голову, заглядывая в глаза. В его взгляде плескалось что-то такое, от чего у Натаниэля перехватывало дыхание до сих пор, хотя прошёл уже год. — Я не жена, — тихо возмутился Рико. — Ты лучше, — ответил Натаниэль. — Ты — мой выбор. А они выбирают по расчёту.       Церемония длилась два часа. Натаниэль подписывал бумаги, принимал присяги, выслушивал поздравления от людей, которым нельзя было верить. Он улыбался той холодной, расчётливой улыбкой, которой научился за этот год. И всё это время краем глаза следил за Рико. Он стоял чуть позади, у стены, как и положено доверенному лицу. Никто не знал, кем он был на самом деле. Для всех — просто телохранитель, помощник, правая рука. Никто не видел, как по ночам этот «помощник» сворачивается клубочком в объятиях нового главы. Никто не слышал, каким голосом Натаниэль называет его «мой малыш».       Когда всё закончилось, и гости разошлись, Натаниэль вернулся в кабинет. Рико уже ждал его там — стоял у окна, глядя на ночной город, подсвеченный огнями. — Устал? — спросил Рико, оборачиваясь. — Не то слово.       Натаниэль подошёл, притянул его к себе, усадил на подоконник — как тогда, год назад, только теперь Рико не сжимался в комок, а обвивал ногами талию Натаниэля, позволяя себе эту вольность. — Теперь ты официально глава клана, — сказал Рико, глядя на него сверху вниз. — Поздравляю. — Спасибо, — Натаниэль провёл руками по его бёдрам, задирая край пиджака. — А теперь я хочу отпраздновать это со своим самым ценным активом.       Рико фыркнул — коротко, почти неслышно, но Натаниэль уловил эту тень смеха и улыбнулся в ответ. Настоящей улыбкой, не той, ледяной, а тёплой, которую видел только Рико. — Я твой актив? — Ты мой малыш, — поправил Натаниэль, целуя его в шею. — Мой, и ничей больше. А активами пусть другие владеют.       Он любил его прямо там, на подоконнике, глядя на город, который теперь принадлежал Натаниэлю. Медленно, глубоко, почти благоговейно, шепча в перерывах между поцелуями слова, которые никогда не говорил никому.       После они сидели на полу, как тогда, год назад. Рико прижимался к его боку, устало закрыв глаза. Натаниэль гладил его по волосам, по спине, по тонкой руке, перебирая пальцы. — Ты не жалеешь? — вдруг спросил Рико, не открывая глаз. — О чём? — О том, что выбрал меня. Вместо кого-то… нормального.       Натаниэль долго молчал. Потом взял его лицо в ладони, заставляя посмотреть на себя. — Слушай меня внимательно, малыш. Ты — единственное нормальное, что было в моей жизни. Всё остальное — ложь, боль и предательство. А ты остался. Ты выбрал меня, когда мог сбежать. Ты веришь мне, когда у меня руки по локоть в крови. Ты смотришь на меня так, будто я не чудовище. Какая, к чёрту, нормальность мне нужна, кроме тебя?       Рико смотрел на него, и в глазах блестели слёзы, которые он больше не пытался скрывать. Научился не скрывать. За этот год Натаниэль вытравил из него эту привычку — прятать чувства. — Я люблю тебя, — сказал Рико тихо, впервые произнося эти слова вслух.       Натаниэль замер. Потом прижал его к себе так сильно, что, кажется, хрустнули кости, они никогда раньше не говорили ничего подобного, но… — И я тебя, — выдохнул он в его макушку. — И это самое страшное, что со мной случалось. И самое лучшее.       Они не стали заключать официальный брак. В их мире это было не нужно и даже опасно — лишняя ниточка, за которую могут потянуть враги. Но у них был свой ритуал.       Каждую ночь перед сном Натаниэль брал руку Рико и надевал ему на безымянный палец тонкое платиновое кольцо. Простое, без камней, только гравировка внутри: «Мой малыш. Навсегда». А утром снимал и прятал в ящик стола, чтобы никто не видел. — Когда-нибудь, — говорил Натаниэль, целуя его пальцы перед тем, как убрать кольцо, — когда весь этот мир ляжет к нашим ногам, я надену его тебе и не сниму никогда. И пусть кто-то попробует сказать хоть слово.       Рико улыбался — той самой улыбкой, которую Натаниэль вернул ему из детства, из того серого дня на заднем дворе Гнезда. — Я подожду, — отвечал он. — Я умею ждать.       И они засыпали в обнимку — глава клана Хэтфорд и его верный малыш. Два сломанных мальчика, которые собрали друг друга из осколков и стали чем-то большим, чем просто выжившими.       Чем-то похожим на счастье.