Поцеловать. Переспать. Ненавидеть.

Воздух в замке был густым и сладким, словно пропитанным горячим сидром и растопленным шоколадом. Величественные стены украшали гирлянды из живых падуба и омелы с искрящимися рубиновыми ягодами, которые тихо перешептывались, едва задетые пролетающими мимо призраками. Вместо обычных факелов в железных держателях порхали стайки золотых фейри, отбрасывая на каменную кладку танцующие блики. Главный зал преобразился до неузнаваемости. Двенадцать высоченных рождественских ёлок касались своими заснеженными верхушками заколдованного потолка, на котором медленно кружились серебряные и золотые снежинки, падая вниз и тая, не долетая до голов гостей. Ледяные скульптуры переливались в свете тысяч свечей, парящих под потолком. Звуки оркестра смешивались со смехом, шелестом платьев и звоном хрустальных бокалов с разнообразными напитками. Малфой стоял у края танцпола, в своей привычной позе воплощения холодной, аристократичной элегантности. Его костюм был не классическим чёрным, а глубокого оттенка зелёного, цвета малахита. Идеально скроенные линии жилетки и пиджака подчёркивали стройную фигуру. Вместо галстука — тонкое серебряное жабо. Замысловатый герб семьи Малфой, вышитый платиновой нитью на манжете, едва заметно поблёскивал. Он выглядел дорого, безупречно и немного отстранённо, как наследник, снизошедший до веселья простых смертных. Рядом, как это часто бывало, собрались его самые близкие друзья — Пэнси, Тео, Блейз и Нотт. Остальные уже потерялись в толпе, хотя на самом деле оставались начеку по совету Мунди. Пэнси выбрала дерзкий и модный путь. Её платье — короткое, асимметричное, цвета горького шоколада, оттеняющее её кожу. Ткань плотная, с бархатными вставками, переливающаяся при движении. Одна бретелька тонкая, из чёрных жемчужин, другая — отсутствует, открывая плечо. На ногах красовались высокие каблуки-шпильки, добавляя несколько сантиметров к её росту. Блейз Забини выбрал пиджак цвета глубокого чёрного бархата, с идентичными по цвету и фасону брюками. Его рубашка — тёмно-багровая, почти цвета запёкшейся крови, без галстука, с расстёгнутой парой верхних пуговиц. Никаких вычурных гербов или украшений, только одно простое серебряное кольцо на пальце. Он наблюдал за происходящим с ленивой, немного скучающей улыбкой. Костюм Нотта — классического кроя, из ткани тёмно-серого цвета, отливающего сталью. Ничего лишнего. Он выглядел интеллигентно, спокойно и немного отчуждённо. В его образе не было попытки выделиться, как у Малфоя. Никто из четверых не желал обсуждать их предстоящие дела, однако все были слегка напряжены. Без единого слова, движимые общей внезапной мыслью, они в унисон обернулись в сторону Гриффиндора. Обычно их троица редко разрасталась: лишь изредка к Гермионе, Рону и Гарри присоединялась Джинни. Но сейчас их круг, в котором уже стояла и младшая Уизли, неожиданно разбавил когтевранец Деннис Криви. Но всё это не занимало мысли Малфоя. Гораздо сильнее его тревожило иное — тихое безумие, что уже давно поселилось в его груди. Имя ему было — Гермиона Грейнджер. И сегодня это безумие пылало с новой, особенной силой. Она сияла. В своём сиренево-серебристом наряде, что мерцал, как покрытая инеем паутина, она казалась порождением самого лунного света. Каждый бисер на её рукавах, складывающийся в таинственные созвездия, был для него отдельной мукой и восторгом. Эти несколько выбившихся из элегантной причёски прядей сводили его с ума куда сильнее, чем любое заклинание. Она была воплощением всего, что он должен был презирать, — и всего, чего он не мог больше отрицать. Его взгляд, привыкший холодно оценивать, теперь цеплялся за неё с отчаянной, голодной тоской, которую он раньше тщательно скрывал за маской равнодушия. Его пытливый взгляд был замечен. Гермиона, поймав его на себе, обернулась, и её лицо озарилось тёплой улыбкой, из-за которой у Драко перехватило дыхание. Рон и Гарри заметили это. Парни со Слизерина и Гриффиндора обменялись лёгкими кивками в знак приветствия. Джинни и Пэнси обменялись искрящимися взглядами и элегантно помахали друг другу руками. Гермиона что-то сказала друзьям, и все пятеро направились в сторону Драко и остальных. — Привет... — её голос прозвучал тише музыки на фоне, но для Драко он заглушил всё вокруг. Гермиона смотрела ему прямо в глаза, и Малфой замер. Говорят, можно бесконечно смотреть на три вещи: как горит огонь, как течёт вода и как... Нет. Для него существовало только одно, всепоглощающее зрелище — глубина её карих глаз, в которых он готов был утонуть без остатка. —Привет... — выдавил он так же тихо, всё ещё не имея сил, чтобы отвести от неё взгляд. Гарри, Рон, Деннис, Блейз и Тео пожимали друг другу руки. Пэнси и Джинни о чём-то непринуждённо болтали. Гермиона, чувствуя смущение и то, как её щёки стали заливаться краской, быстро поймала глазами другой объект. —Привет, Пэнси... — Грейнджер нервно поправила причёску. Паркинсон посмотрела на неё, быстро оценивая наряд. Точнее, она не оценивала его по-настоящему, такой взгляд она бросала абсолютно на каждого, кроме близких слизеринцев. Взгляд Пэнси тут же смягчился, и она улыбнулась. —Привет, Гермиона. — Грейнджер выдохнула. Мало того, что Паркинсон не сказала ничего плохого в её сторону, поздоровалась, так ещё и впервые в жизни назвала по имени. Драко обратил внимание на Рона. Тот стоял поодаль с Гарри, нервно поправляя галстук и с явным подозрением наблюдая за их с Гермионой разговором. Увидев, что Малфой смотрит прямо на него, Рон напрягся, его плечи непроизвольно ссутулились — он явно ждал привычной колкости или насмешки над своим внешним видом. Драко медленно, с привычной надменной ухмылкой, окинул его с головы до ног. Старый, помятый, тёмно-бордовый костюм Рона заметно был ему великоват на пару размеров. Его галстук был старательно завязан в попытках выглядеть презентабельно. Однако вместо едкого замечания о «совиных подачках» или «second-hand», Драко лишь слегка приподнял бровь и произнёс с лёгкой, почти что одобрительной усмешкой: —Костюм... Цвет неплохой. Бордо — твой оттенок, Уизли. Солидно. Рон замер с широко открытыми глазами. Его мозг явно застыл в попытке обработать эти слова. Он ожидал всего чего угодно, но только не... комплимента? —Э... А... — Рон растерянно поправил галстук, словно впервые ощущая его шёлковистую ткань, а затем снова посмотрел на Драко. — Спасибо... — наконец выдавил он, и его лицо медленно расплылось в смущённой, но гордой улыбке. Он обернулся к Гарри и Гермионе, ища подтверждения, что он всё правильно расслышал. Гарри, стоявший рядом, смотрел на эту сцену с лёгким недоумением, но на его губах играла улыбка. Гермиона же сияла, её взгляд перебегал с Драко на Рона, полный надежды и какого-то тёплого облегчения. Рон выпрямил спину, и его костюм внезапно перестал казаться ему таким уж нелепым. Энергичная музыка сменилась чем-то иным — томными, чувственными нотами фортепиано и пронзительным женским вокалом. —Ох, Мерлин! — Гермиона вдохновенно посмотрела в сторону, откуда играла музыка, — какая красивая песня. Обожаю её. (Love Story- Indila) Она не успела ничего добавить, как Малфой сделал шаг и оказался ближе. Он протянул ей одну руку, в это же время заведя другую за спину. —Позвольте пригласить вас на танец, мисс Грейнджер. Я хочу рассказать вам историю. Она молча, загипнотизированная его внезапной серьёзностью, положила свою руку на его. Её пальцы едва заметно дрожали. —Какую историю? — выдохнула Гермиона, позволив ему повести себя к центру зала. —Историю о том, — его голос стал тише, интимнее, — как один слизеринец слишком поздно понял, что самое ценное сокровище в Хогвартсе — это не Слизеринский кубок... Они сделали первый шаг, и музыка обвила их, как шелковистая лента. Его признание повисло между ними, тёплое и хрупкое. Гермиона молчала несколько тактов, её взгляд был прикован к его лицу, будто она читала в его глазах продолжение истории. Затем её губы тронула лёгкая, понимающая улыбка. Она позволила ему сделать ещё один поворот, её платье мягко колыхнулось вокруг них. —Возможно, — начала она тихо, её голос был едва слышен под музыку, но для него он звучал громче любого оркестра, — этот слизеринец просто... искал не в тех комнатах. Она слегка наклонила голову, и в её карих глазах играл тёплый, живой огонёк — смесь ума, прощения и внезапной нежности. —Самые ценные сокровища, — продолжила она, слегка сжимая его пальцы в ответ, — редко лежат на виду. Их часто приходится... расшифровывать. И для этого требуется не только зрение, но и проницательность. Гермиона позволила себе расслабиться в его объятиях, раствориться в музыке и в его свинцовом взгляде. Но именно в этот момент краем глаза она уловила движение. Десятки пар глаз были прикованы к ним. Шёпот, который они не слышали до этого, теперь долетал до них отдельными обрывками: «...Малфой?..», «...Грейнджер?..», «...вы видели?..». Её нога запнулась о собственное платье, и её уверенность рухнула вместе с равновесием. Но прежде чем она могла упасть, его рука крепче обвила её талию, уверенно и легко подхватив её, прижав к себе так близко, что она почувствовала тепло его тела через ткань его пиджака. —Драко... — прошептала она, и в её голосе слышалась паника. — Все смотрят на нас. Он не отпустил её. Не отвёл взгляда. Его глаза, всего секунду назад мягкие, теперь горели твёрдым, почти вызывающим огнём. —Пусть смотрят, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово было отчеканено, как клятва. Его губы тронула едва заметная, гордая улыбка. — Я хочу, чтобы они смотрели. Я хочу, чтобы они видели. —Он повёл её в ещё одном повороте, будто бросая вызов всему залу. —Я хочу, чтобы они знали. —Что? — выдохнула Гермиона, её сердце бешено колотилось где-то в горле. — Что знали? Он остановился. Музыка продолжала играть, но для них время замерло. Он прикоснулся пальцем к её подбородку, мягко заставив её посмотреть на себя. —Что я люблю тебя, Грейнджер. В её глазах вспыхнуло столько эмоций — недоверие, шок, надежда, безумие, — что она не успела издать ни звука. Он не стал ждать ответа. Он наклонился и поймал её губы своими. Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это было заявление. Поединок. Заклинание, которое наконец-то было произнесено вслух. Мир сузился до точки — до тепла их губ, до биения их сердец. Их поцелуй длился вечность и одно мгновение одновременно. А когда они наконец разомкнули губы, мир вокруг взорвался. Тишину прорезал один громкий, одобрительный свист. Затем раздались изумлённые возгласы, смешки и даже несколько аплодисментов. Одним из апплодирующих оказался профессор Флитвик, забавно прыгающий на месте, словно ребёнок, который видит перед собой гору конфет. —Охохо! - пропыхтел он, расплываясь весёлой ухмылкой. Теодор, наблюдая за всем этим с дурацкой улыбкой, потыкал локтем Блейза, который одобрительно кивал данной сцене. На возвышении, среди преподавателей, царил не меньший переполох. Профессор МакГонагалл поднесла руку к груди, её очки съехали на кончик носа. Казалось, она не может решить, нарушен ли этикет или это самое лучшее, что она видела на этом балу. —Ну что ж... — произнесла она, но не смогла ничего добавить. Рядом с ней стоял профессор Мунди с широкой восхищённой улыбкой. —Минерва, я же говорил! Любовь — самая сильная магия! Я выиграл наш спор. Вы должны станцевать со мной. И прежде чем МакГонагалл успела возразить, Мунди уже повёл её в зал, вызывая улыбки вокруг. Их пример оказался заразителен. Теодор Нотт, поймав взгляд Астории Гринграсс, кивнул в её сторону. Та ответила лёгким кивком, и они двинулись в сторону танцпола. Блейз Забини, лениво окинув взглядом зал, с ухмылкой предложил руку Дафне Гринграсс: —Что скажешь, Гринграсс? — Дафна ответила взаимным согласием, и через мгновение кружилась в танце. Рону не пришлось долго находиться без пары. К нему подошла Ромильда Вейн, слегка волнуясь, но с явным намерением. Сияя смущённо-гордой улыбкой, Уизли позволил Ромильде увлечь себя в центр зала. Гарри, оставшись один и понимая, что ему не хочется танцевать, занял место за одним из столиков. Накладывая в тарелку жареный картофель с индейкой, Гарри с улыбкой наблюдал за остальными. Деннис Криви, весь сияющий от счастья, и старательно пытавшийся вести, хоть был чуть ниже своей партнёрши, и Полумна Лавгуд. Она парила в своём собственном ритме, её глаза были закрыты, а на губах играла лёгкая улыбка. Её совершенно не смущала разница в росте и неловкость Денниса. С другой стороны зала Гарри заметил, как уверенными движениями Пэнси, ранее отошедшая к столу, чтобы насладиться крепким напитком, возвращалась к Джинни уверенной походкой. Её взгляд был прикован к одной цели. Она остановилась перед Джинни. Рыжая девушка была одета в красивое медное платье, гармонирующее с её волосами. Паркинсон не сказала ни слова. Она лишь элегантно, с лёгким намёком на церемонный поклон, протянула руку. В этом жесте была не просьба, а тихое, уверенное приглашение, которое ждало незамедлительного ответа. И Джинни ответила, не задумываясь ни на секунду. Её лицо озарилось изнутри — не просто улыбкой, а самым настоящим сиянием окрылённого счастья. Она без малейших колебаний вложила свои пальцы в ладонь Пэнси, сплетая вместе их руки. Их танец был идеально слаженным диалогом без слов, в котором не было ведущего и ведомого — были две равные половинки единого целого. То Пэнси делала резкий и чёткий шаг, задавая импульс, а Джинни тут же подхватывала его, вкладывая в движение свою огненную энергию. То Джинни отступала с вызывающей улыбкой, притягивая Пэнси за собой взмахом ресниц, и та безропотно следовала за ней, пленённая её волей. Они то отпускали друг друга, чтобы исполнить несколько зеркальных, синхронных "па" на расстоянии, то снова сходились. Их руки встречались в сложных, интуитивно понятных обоим захватах. Они парили по залу, абсолютно синхронные, завораживающие своей отточенной грацией и мощной аурой полного взаимопонимания, не оставляя ни у кого сомнений в том, что это союз двух королев. Это зрелище было настолько красивое, что на них засматривались даже те, кто несколько минут назад не сводил глаз с Драко и Гермионы. Когда музыка смолкла, возвещая официальное окончание бала, в зале повисла приятная, немного уставшая атмосфера всеобщего счастья. Гости, студенты и преподаватели начали неспешно расходиться с танцпола обратно в более укромные места большого зала. Именно в этот момент в центре зала появилась профессор МакГонагалл в сопровождении сияющего профессора Мунди. Она мягко коснулась палочкой горла, и её голос, усиленный заклинанием, прозвучал на весь зал, полный спокойной торжественности: —Дорогие студенты, позвольте мне от лица всего преподавательского состава поздравить вас с наступившим Рождеством и поблагодарить за этот прекрасный вечер. — Её взгляд скользнул по Драко и Гермионе, по Рону и Ромильде, по всем парам, и на её строгих губах дрогнула едва заметная улыбка. — И прежде чем вы отправитесь в свои гостиные, у меня для вас есть особое известие. Сюрприз! По инициативе профессора Мунди и с полного одобрения Министерства магии, в Хогвартс прибыли ваши родители и близкие. Они уже ждут вас в ваших гостиных. Мы считаем крайне важным, чтобы ваши семьи увидели, как преобразовалась школа и что самое главное — как улучшилось эмоциональное состояние учеников. Все мы проделали большую работу за эти несколько месяцев и теперь можем смело объявлять о заслуженных зимних каникулах. В зале на секунду воцарилась тишина, а затем взорвался радостный гул. Ученики поспешно, толкаясь у двери, покидали большой зал. Однако слизеринцы столпились в кучку. К ним же присоединились Гермиона с Джинни. Перешёптываясь между собой, постепенно они подбились к тому месту, где находились Минерва, Мунди и другие профессора. —Профессор, вы сказали «все родители»? Но... семьи некоторых студентов были вынуждены уехать. — Голос Гермионы дрогнул. Её родителей уже не было в живых. Возвращаясь домой после победы над Волан-де-Мортом, она хотела вернуть им память, но... Обнаружила на полу гостиной два бездыханных, измученных тела, вокруг которых царил хаос. Она знала о том, что больше никто её не встретит на платформе Кингс-Кросс. И она понимала, какого сейчас слизеринцам, которые лишились возможности находиться рядом с семьёй в Рождество. МакГонагалл обменялась взглядом с профессором Мунди, и тот мягко улыбнулся. —После того как я отправил всех «Стражей Света» в министерство для дачи показаний, я занялся расследованием, в ходе которого выяснил, на какие жертвы пришлось пойти ученикам. В письмах мы объяснили вашим родителям, почему это было необходимо, выписали на их и ваши имена благодарности и вернули ваших родителей обратно на родину. Сердце Гермионы ёкнуло от облегчения. Она чувствовала, как рука Драко сжимает её чуть сильнее. —Так значит, наши родители тоже приехали? — с долей сомнения переспросил Драко. —Совершенно верно, мистер Малфой. Драко посмотрел на Гермиону, и та, конечно, всё поняла. —Иди, Драко. С Рождеством тебя. — улыбнулась девушка, проведя пальцами по его щеке, от чего Малфоя накрыло мурашками. Он на миг прикрыл глаза, наслаждаясь этим моментом. —С Рождеством, Грейнджер. Гостиная Слизерина, обычно погружённая в прохладную, надменную тишину, в этот вечер была наполена непривычным гулом приглушённых голосов. Воздух был густым от запаха старого дерева, вощёных полов и лёгких, дорогих духов. Родители стояли небольшими группами,образуя живой, но пока ещё чопорный коридор для возвращающихся студентов. В их позах читалась привычная аристократическая выдержка, но в глазах — целая буря эмоций: тревога, надежда, усталость и сдержанное ожидание. Увидев Драко, Нарцисса сделала к нему всего два быстрых, изящных шага и остановилась, её руки слегка дрожали. Она окинула его взглядом — с головы до ног, оценивая, цел ли он, не худой ли, не изменился ли. Не сказав ни слова,она просто протянула руки и мягко, почти невесомо, поправила складку на его пиджаке. —Драко, — наконец выдохнула она, и её голос дрогнул. — Ты... хорошо выглядишь. Рядом Блейз Забини уже обменивался с матерью лёгким, почти незаметным кивком. Их общение всегда было похоже на тихий сговор двух старых союзников. Его мать, ослепительно красивая женщина в чёрном бархате, с лёгкой ухмылкой окинула сына оценивающим взглядом и пробормотала что-то вроде: «Надеюсь, ты не тратил время впустую, дорогой». Но в уголках её глаз таилось одобрение. Теодор Нотт замер на пороге,его взгляд скользнул по фигуре отца — высокого, молчаливого мужчины с усталым, аскетичным лицом. Между ними не последовало объятий. Отец медленно подошёл, положил тяжёлую руку на плечо сына и сжал его. —Теодор, — глухо произнёс мистер Нотт. —Отец, — кивнул Тео. А в центре гостиной бушевала настоящая буря. Пэнси Паркинсон уже была в объятиях своей матери — такой же хрупкой, но с огненным взглядом женщины. Они говорили быстро, взахлёб, обе одновременно, перебивая друг друга, но прекрасно понимая. — Я же писала, мама, всё в порядке! —Пэнси, дорогая, будь всё в порядке, я бы не оказалась неизвестно где. Я сразу заподозрила неладное. Ну ладно, хорошо, кажется, теперь все действительно в порядке, и это главное. В гриффиндорской гостиной уже вовсю шумела семья Уизли. Молли, сияя, обнимала всех подряд. Артур что-то с энтузиазмом объяснял Гарри, показывая на гирлянду. И тут Рон замер. Его взгляд упал на высокую, худощавую фигуру, стоявшую чуть поодаль, с привычной ухмылкой, но без прежней беспечности в глазах. —Джордж? — прошептал он, не веря своим глазам. —Привет, братишка, — Джордж сделал шаг вперёд, и его голос был хрипловатым, но искренним. Молли, утирая слезу краем рукава вязаного свитера, кивнула Рону: —Вернулся вчера вечером... —Не мог же я оставить свою семью в Рождество. —Джордж!! — Рон наконец осознал, что видит настоящего Джорджа перед собой, а не мираж. Младший с разбега прыгнул к нему в объятия, и старший брат, весело посмеиваясь, похлопал его по плечу. Гермиона стояла, залитая светом гирлянд и окутанная шумными объятиями семьи Уизли. Она улыбалась, отвечала на поздравления, но внутри всё сжималось от острой пустоты. Каждое «С Рождеством, дорогая!» от Молли, каждое похлопывание по плечу от Артура — всё это было одновременно и бесконечно дорого, и бесконечно больно. Это были объятия почти что семьи, но не её семьи, которая когда-то существовала. Грейнджер вышла в прохладный коридор, прислонилась спиной к грубой каменной стене и закрыла глаза, позволяя наконец-то дрогнуть своей натянутой улыбке. Глубокий вдох. Выдох. Одиночество в разгар всеобщего праздника — вот что она чувствовала с тех пор, как... Мысль обожгла, и она прогнала её прочь. Именно в этот момент её взгляд упал на два одиноких силуэта в конце коридора. Она замерла. Пожилая пара скромно стояла у колонны, проявляя искренний интерес ко всему, что они видели перед собой. Они не искали никого глазами, просто смотрели на общую радость с тихой, грустной улыбкой. Сердце Гермионы сжалось в комок. Она узнала их — мистер и миссис Флетчли, родители Джастина, того самого Стража Света, что погиб от рук Рона. О его гибели им сообщили сразу. А теперь... теперь они пришли сюда. Просто чтобы почувствовать последнее, что осталось от их мальчика — место, которое он так любил, и воздух, которым он дышал. Они пришли не для праздника. Они пришли в Хогвартс — его второй дом, его мир, который они так и не смогли до конца понять. Они пришли, чтобы постоять в стенах, которые помнят его смех, пройти по коридорам, где он бегал, и, возможно, почувствовать его присутствие там, где он был по-настоящему счастлив. Гермиона, чувствуя тревожную дрожь во всём теле, сделала шаг, потом другой. Её ноги сами понесли её вперёд. —Здравствуйте... С Рождеством, — её голос прозвучал тише шелеста падающего за окном снега. Пара обернулась. И вместо ожидаемой боли или упрёка на их лицах расцвела мягкая, уставшая улыбка. —И вас с Рождеством, дорогая, — тихо сказала миссис Флетчли. —Вы... Гермиона Грейнджер, не так ли? — добавил мистер Флетчли. Его голос был спокоен, но в глазах стояла бездонная печаль. — Джастин... он часто писал о вас в своих письмах. Говорил, что вы самый блестящий ум вашего поколения. Всегда восхищался. Сердце Гермионы сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Она хотела закричать, что она не заслужила его восхищения, но лишь кивнула, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали. —Мне... Мне так жаль, я искренне соболезную вашей утрате... — она впивалась ногтями в свои ладони, чтобы сдержать подступающие слёзы. —Спасибо, дорогая. — миссис Флетчли промокнула глаза цветастым платочком. В этот момент к ним подошла профессор МакГонагалл. Её взгляд был необычно мягким. —Мистер и миссис Флетчли, — произнесла она почти нежно. — Позвольте пригласить вас к преподавательскому столу. Мы бы хотели почтить память вашего сына и отпраздновать с вами Рождество. —Конечно, профессор, мы очень тронуты, — миссис Флетчли кивнула, а затем обернулась к Гермионе. — Мы... мы знали, на что идём, — тихо, словно отвечая на её немой вопрос, сказала миссис Флетчли. — Мы знали, что придём сюда и не услышим его смеха. Не сможем обнять его и поздравить. Мы готовились к тишине. — Её голос дрогнул. — Но мы не готовились к тому, что кто-то... кто-то другой подойдёт к нам и скажет эти слова. Спасибо вам, милая. Вы... вы подарили нам этот момент. Как только мистер и миссис Флетчли исчезли из вида, Гермиона хотела дать эмоциям волю, но голос Рона сзади заставил её вздрогнуть, а слёзы отступить. —Гермиона, можно на пару минут? — он кивнул в сторону огромной рождественской ёлки в холле коридора. Когда они оказались у хвои, Рон порылся в кармане мантии и достал небольшую, аккуратно завёрнутую коробочку. —Держи. С Рождеством. Гермиона открыла её.Внутри на бархатной подушечке лежало стальное перо с тончайшей гравировкой в виде летящей птицы. —Это... Так красиво! Спасибо, Рон. —Это перо само пишет чернилами, — пояснил он, смущённо ёрзая на месте. — Знаю, как ты любишь всё такое... умное. Копил на него ещё с июня. И тут её глаза наполнились слезами. Не от подарка, а от нахлынувшей вины, от всех этих эмоций. —Рон, я... прости меня. За всё. За то, что тогда... с Драко... я просто испугалась... Я... —Эй, эй, — он мягко перебил её, положив руку ей на плечо. — Всё уже позади. Я понимаю, что мы с тобой... ну, не очень-то подходим друг другу. А Малфой... — Рон усмехнулся. — Так странно, но он, кажется, действительно стал тем, кем должен был быть. И он смотрит на тебя так, как я никогда не смог бы. Так что... я спокоен. Отдаю тебя в хорошие руки. — произнёс он подбадривающим тоном. Гермиона фыркнула сквозь слёзы, её обычная уверенность вернулась к ней. —Я тебе не питомец, Рональд Уизли, чтобы меня «отдавать в хорошие руки»! Он рассмеялся— своим привычным, громким, заразительным смехом. Таким заразительным, что Грейнджер тоже пробрало на смех. Она смеялась всё громче, смахивая слёзы.