Hands off, Gabriela

KATSEYE — Gabriela.

Валенсия встречала их жаром, словно раскалённое дно сковороды, в которое Джейк и Сону опустились прямиком из прохладного самолёта. Аэропорт был оглушающе белым, воздух — неподвижным, и даже испанская речь, льющаяся вокруг, казалась медленнее обычного. Всё обещало идеальный отпуск: солнце, вино, море, вечера под музыку и долгие прогулки по узким улицам. Но с первых минут всё пошло не по плану. — Вашего чемодана нет, сеньор. Возможно, он остался в Мюнхене, — голос девушки за стойкой был сочувственным, но не более. Сону стоял молча, чуть откинув голову назад. Губы сжаты в тонкую линию, взгляд упёрт в потолок. Джейк тихо смеялся за спиной, пытаясь не усугублять. Не получилось. — Ну, теперь ты хотя бы узнаешь, как это — носить мои шорты днём, — Шим похлопал Сону по плечу, сдерживая ухмылку. Так Ким и оказался в ярко-зелёной футболке с надписью «Sex on the beach?», которая, судя по всему, когда-то была куплена Джейком «в шутку». К ней — шорты с… пальмами. — Боже, Джейк, что ты себе покупаешь, — пробормотал Сону, глядя в витрину магазина, отражая себя в нелепом наряде. На третий день в Валенсии жара стала невыносимой. Воздух обволакивал, как вата, солнце било по плечам, и даже апельсиновые дерева, чья тень казалась спасением, не приносили прохлады. Улицы были раскалены, дома цвета выгоревшего песка, окна открыты настежь, из одних доносилась гитара и крик señora, из других — шум вентиляторов и голос диктора футбольного матча. Они шли медленно, лениво, как и все в этом городе. Джейк ел мороженое с манго, то таяло слишком быстро. Пальцы были совсем липкими, губы блестели от сиропа. — Слушай, я больше не выдержу, — Сону прищурился, вглядываясь в вывеску на углу. — Давай сядем. Выпьем что-нибудь. Они свернули на соседнюю улицу — узкую, мощёную, между двух старых каменных домов, где в самом её конце располагалось небольшое кафе. Тёмные стулья из кованого металла, персиковые скатерти, мозаичный пол, запах мяты, вина, цитрусов и свежего хлеба. Сону с облегчением рухнул на стул. Джейк подмигнул официанту и заказал два апероля со льдом и тарелку морепродуктов — каракатицы, креветки, мидии, приправленные лимоном и травами. А затем вошла она. Сону заметил её сразу — ещё до того, как Джейк обернулся. Она стояла за барной стойкой, перегнувшись, чтобы достать бутылку.  Цвет кожи — амаретто. Загар, не выдуманный солярием, а честно заработанный под испанским солнцем. Тёмные волосы собраны небрежно, но красиво, шея — изящная, как изгиб статуи, юбка — короткая настолько, что хотелось отвернуться. Но не получалось. Она выпрямилась, обернулась, взглянула — и задержалась взглядом на Джейке. Сону почувствовал, как лёгкий удар отдался где-то внизу живота. Не от ревности. Пока ещё нет. Скорее — от предчувствия. Джейк в этот момент смеялся. На нём была рубашка нараспашку, в которой он всегда казался чересчур красивым. Волосы слиплись от жары, а губы были всё ещё сладкие от мороженого. Он поймал взгляд девушки — и не отвёл. Просто улыбнулся. Привычно. Легко. — Кто это? — спросил Сону, осторожно делая глоток апероля. — Без понятия. Но я бы попросил у неё ещё льда. Сону не ответил. Только сжал бокал чуть крепче. Апельсиновая кожура плавала в золотой жидкости, под кожей начинало что-то шевелиться. Странное чувство. Словно в идеальном, ярком городе, полном жары, музыки и вина, кто-то посягнул на то, что было его. Его. Только его.

Skin amaretto

I bet you taste just like the summer, under the covers

Me in the middle, overprotective of my lover, You make me wonder. Сону всегда считал, что ревность — это неуверенность. Проявление слабости. Примитивный страх, обнажённый и неуклюжий. Не то, что ему было свойственно. Он вырос сдержанным, практичным, не подверженным импульсам. Даже в отношениях — особенно в них — он держал себя в руках.  Ким знал: Джейк любит его. Джейк выбрал его. Джейк просыпается рядом с ним, обнимает его ногой во сне, смеётся его шуткам и целует в висок, когда думает, что никто не смотрит. Но в этом кафе, затопленном жарким испанским светом, под плетёной крышей, что роняла лёгкие тени на их стол, всё пошло не так. Габриэла двигалась, словно у неё под кожей жила музыка. Даже когда просто переливала сироп в бокал — в её запястьях была пластика, в шее — мягкое напряжение. У неё были губы цвета кровавого апельсина, нос с лёгкой горбинкой и небрежно подведённые глаза. Юбка едва прикрывала бёдра, а кожа сияла, как отполированная бронза. Она не просто взглянула на Джейка — она выбрала его глазами. И не отвела взгляда. Джейк в ответ поднял бокал и усмехнулся — не флиртовал, нет. Просто… был собой. Лёгким. Безмятежным. Открытым миру. — Она так смотрит на тебя, — тихо сказал Сону, отпивая апероль. Горечь апельсина скользнула по нёбу, как тонкий укол. Совести или ревности — под вопросом. — Да? — Джейк оглянулся, вышло слишком лениво. — Мило. Здесь вообще все смотрят. Видел того дедушку с белым шпицем? Мне кажется, он тоже в меня влюбился. Сону молчал. Просто ел креветку, аккуратно, как всегда — снял хвостик, провёл по ней лимонным ломтиком, обмакнул в оливковое масло с зеленью. Аперитив уже подступал к голове, смягчал края, но внутри всё оставалось что-то безумно колючее. — Не смотри на меня так, — засмеялся Шим, подвигая к нему тарелку с мидиями. — Я же с тобой. Всегда с тобой и твой.

Да. Этого почему-то было мало.

Они вышли из кафе ближе к вечеру. Солнце клонилось к закату, улицы наполнялись мягким золотом, на площадях появлялись уличные артисты — фламенко, джаз, даже парень с укулеле, поющий на ломаном английском.  Воздух пах перцем, жареными кальмарами и каким-то пряным лосьоном, которым, возможно, была намазана та самая Габриэла. — Здесь будет концерт. На Пласа-де-ла-Вирхен. Хочешь пойти? — спросил Джейк, закатывая рукава рубашки. Плечи слишком красиво блестели от солнца, ключицы слишком шикарно отбрасывали тень, а на лице уже появлялись первые признаки слишком шикарного загара. Сону лишь кивнул, так и не сказав ни слова. До отеля они шли молча. Солнце уже касалось линии крыш, окрашивая Валенсию в мягкое золото, превращая всё вокруг в открытку. Каменная мостовая чуть остыла, на балконах лениво трепетали белые простыни. Сону шёл чуть впереди, всё ещё ощущая на Джейке липкий взгляд Габриэлы, хоть она и осталась далеко позади — среди музыки, света и чужих голосов.  Шим не задавал лишних вопросов. Он просто шагал рядом, иногда оглядываясь, словно что-то вспоминал или догонял внутри себя. Когда дверь номера закрылась за спинами, Сону не сказал ни слова. Лишь кивнул — мол, дай пару минут — и исчез в ванной. Вода потекла сразу — горячая, с паром, обволакивающая. Он упёрся ладонями в кафель, склонил голову, позволив воде струиться по спине, смывать липкий пот, дневную жару и… эту странную, неудобную мысль. Он ревновал. К девушке. Это было почти нелепо. Джейк был геем. Никогда не скрывал этого. Никогда не флиртовал с женщинами. Даже на шутливые подначки официанток он отвечал с вежливой, но недвусмысленной улыбкой: 

Я почти «вышел замуж».

И всё же где-то под кожей, в самой глотке, в том месте, где обычно прячется первый вдох перед ссорой, шкребли мурашки. Не страх потерять, нет. А невыносимая мысль, что кто-то другой может захотеть, может представить рядом с собой того, кто уже принадлежал тебе. Сону выдохнул — долго, медленно, почти с жалким звуком. Провёл ладонью по лицу, откинул мокрые волосы назад. Ким чувствовал себя идиотом. Перегретым, глупым, раздражённым. Испанское солнце, видимо, напекло мозги до предела. Когда он вышел из душа, завёрнутый в белое полотенце, из кухни уже доносился слабый звон стекла и аромат, слишком узнаваемый, что заставил замереть на мгновение. Сангрия. Его любимая. — Ты вечно жалуешься, что в барах её делают неправильно, — сказал Джейк, не оборачиваясь.  Шим стоял у невысокой столешницы, в лёгкой майке и шортах, по локоть погружённый в нарезку фруктов.  — Я купил персики, нектарины, красное сухое и чуть-чуть ликёра. Добавил корицы, как ты любишь. Сону стоял босиком на холодной плитке, а в груди что-то жарко сжалось. Не было слов — невыносимый ком нежности и стыда. — Ты… — Ким подошёл, обхватил Джейка сзади, прильнул к нему щекой. Влажное полотенце прохладой коснулось горячей кожи Джейка. — Прости. Я был идиотом. — За что? — Шим повернулся, чуть улыбаясь, с ярким вопросом в глазах. Сону ничего не ответил. Только поцеловал. Спокойно, долго, с нажимом, словно поцелуем хотел выгнать из себя остатки глупых мыслей. Губы Джейка на вкус были сладкими, с ноткой персика и винного тепла. Ким прижал Джеюна к себе крепче, уткнулся носом в шею и прошептал: — Просто… оставайся моим. Джейк громко хмыкнул, обняв в ответ: — Я и не собирался быть кем-то ещё. За окном зажглись уличные фонари, внизу кто-то играл на аккордеоне, прохожие смеялись, а в апельсиновом свете вечерней Валенсии всё снова становилось на свои заслуженные места.

If you make all of these fantasies come true

What would you do?

You could have anyone else, you wanted to, I'm begging you Валенсия проснулась медленно, лениво, как рыжая наглая кошка, растянувшаяся под лучами июльского солнца. Жара снова заползла в окна раньше звона будильника, Сону вылез из постели, не успев открыть глаза — босыми ступнями на тёплую плитку, с ощущением, словно ночь выжгла из тела все силы, оставив лишь тяжёлую сладость. Джейк всё ещё спал, уткнувшись носом в подушку и раскинув руки, как всегда — то ли морская звезда, то ли Роза из «Титаника». На спине в свете утра проступал тонкий пот. Свет делал кожу золотистой, почти что медной. Сону молча смотрел-любовался, позволяя себе несколько лишних секунд до начала нового дня. Позже они пошли за кофе и чуррос. Пекарня на углу уже открылась, воздух пропах тестом и сахаром, на улице играло радио, в витрине переливались бутылки ликёра и коробки с миндальным печеньем. Сону пил крепкий чёрный кофе, Джейк ел, как ребёнок — медленно, откусывая по чуть-чуть, и при этом всегда пачкая пальцы. Шим нелепо провёл ими по губам, медленно облизнул сахар, Киму пришлось отвести взгляд, чтобы не утонуть в этой неуклюжей простоте.

Как его можно ревновать то?

Весь день они провели в городе: апельсиновые дерева, сверкающие трамваи, витрины с яркими синими керамическими тарелками, запах лаванды, базилика, морской соли, и везде — музыка. Фламенко на перекрёстке, скрипка под аркой собора, гитарист под мостом. Всё здесь пело, даже стены, даже воздух, даже плитка. К вечеру Сону уже знал — концерт будет особенным. Они шли туда не просто как туристы, а как часть чего-то большего: толпы, света, жара, нескончаемого пульса города. Ким вышел из душа, заворачиваясь в полотенце, и застал Джейка в самом процессе — он стоял у окна и поправлял рубашку. Та была лёгкая, белая, почти что прозрачная, с коротким рукавом. На шее — простая тонкая цепочка, в волосах — лёгкая волна, на запястье — браслет, купленный днём на рынке. Он выглядел красиво. Слишком красиво. — Мы же просто на уличный концерт… — Сону хотел, чтобы это прозвучало шутливо, но голос выдал острое, почти болезненное лишнее движение внутри. Джейк мигом обернулся и просто подмигнул: — Ну, я же с тобой. Значит, должен выглядеть лучше, чем все вокруг. Сону коротко кивнул, прикусив внутреннюю сторону щеки. Шим был прав.  Ким же надел простую чёрную рубашку и светлые брюки. Волосы оставил влажными. Он не хотел выглядеть красивее. Он хотел выглядеть надёжно. Устойчиво. Как точка, к которой всегда возвращаются. На площади уже собиралась толпа. Светло-жёлтые стены домов, с балконов свешивались ткани и гирлянды, где-то звенели бокалы, лилась сангрия. Запах жареной картошки и паэльи в огромной сковороде витал в воздухе. Сцена была украшена лентами, колонки уже вибрировали от настройки звука. Музыка всё нарастала. Джейк, в этом всём, светился. Шим танцевал с самого первого ритма. Взгляд скользил по толпе, руки двигались в воздухе, тело подчинялось звуку. Он не думал. Он был живой, лёгкий, как огонь свечи. Сону стоял рядом и подавлял в себе всё: всполохи ревности, что прятались за диафрагмой, секунды, в которых кто-то снова мог посмотреть. Кто-то мог захотеть. Но Джейк повернулся к нему, взял за запястье — и потянул. — Ну же, Сону. Если мы уже в Испании, то будь добр — танцуй. Они оказались в самом центре танцпола. Музыка била в грудь. Люди смеялись, хлопали, двигались, кто-то выкрикивал что-то на испанском, кто-то просвистывал. Воздух дрожал. Сону не танцевал. Он был движением. Ким позволил себе это — первый раз за всё время. Забыл обо всём, кроме ритма, жара, тяжёлого, терпкого воздуха, и тела Джейка, близкого, горячего, ускользающего, но всё же его. Джейк невесомо провёл ладонью по груди Кима, невинно улыбнулся и прижался бедром. Ревность — неуверенность. Живая. Горькая, как свежий апероль. И сладкая, как кусочек пропитанного персика из сангрии на губах. Музыка пульсировала прямо в грудной клетке. Сцена вспыхивала светом — золотым, синим, оранжевым. Толпа двигалась, как вода: волнами, размахами рук, ритмом, которому невозможно было сопротивляться. Сону танцевал. Он танцевал рядом с Джейком, глядя, как тот смеётся, закидывает голову, хлопает в ладоши под ударные. Вокруг них — солнце, уже севшее за крыши, оставило после себя лишь розоватую пыль на небе и липкую жару. Над головой — гирлянды из бумаги и огоньков. Под ногами — камень, впитавший дневной зной. И в воздухе — запах вина, пота с апельсиновой цедрой. Сону был счастлив. Почти. Он позволил себе забыться — ровно на мгновение. Но затем всё пошло слишком быстро. Слева от сцены, у столика с пластмассовыми бокалами и яркими трубочками, он заметил её. Габриэла. Снова. Всё в том же красном, всё с той же кожей, как амаретто, всё с тем же танцем в обычных движениях. Она обернулась — и встретилась глазами с Джейком. Улыбнулась. Сону даже не моргнул. Он просто смотрел. Как она приблизилась. Как подошла с бокалом чего-то полупрозрачного. Как коснулась плеча Джейка. Как что-то ему сказала. Музыка заглушала слова, но губы её двигались, а Джейк наклонился ближе, чтобы услышать. Улыбнулся в ответ. Улыбнулся. Сону не слышал звука. Всё вокруг словно вырезалось ножницами. Только один фрагмент — она, Джейк, и эта проклятая улыбка. Ким подошёл почти сразу. Жестко, тихо, без лишних сцен. Встал рядом, коснулся талии Джейка, крепко сжал — не до боли, но чтобы тот точно обернулся. — Пойдём. — Что? — Джейк обернулся с лёгким смехом, не сразу понимая. — Пойдём отсюда, — повторил Сону.  Голос стал ровным. Слишком ровным. — Но концерт толь… — Мне плевать. Пойдём. Джейк замер. Секунду — не больше. Затем, коротко кивнув, поставил бокал и последовал за парнем.

Hands off, Gabriela, Gabriela

Hands off, Gabriela-la-la

Back off of my fella, Gabriela Back off, Gabriela-la-la Они шли быстро. Мимо сцены, мимо танцующих, мимо продавца с мандаринами, мимо толпы, у которой была своя ночь. Сону молчал. Плечи были страшно напряжены, челюсть сжата до хруста. Джейк пытался что-то сказать, но не нашёл нужного тона — шутка бы не сработала, а упрёк был бы несправедлив, флирт — абсурден. Они свернули на улицу с апельсиновыми деревьями. Ночь уже загустела, воздух был тяжёлым и сладким. Где-то вдалеке продолжала греметь музыка. Сону остановился первым. Резко, у стены. — Она снова флиртовала с тобой. Прямо передо мной. И ты ей улыбнулся. — Потому что она пошутила. Я не собирался… — Мне всё равно, что ты собирался. Джейк, я ненавижу, когда на тебя так смотрят. Когда думают, что ты — свободный. Что тебя можно забрать. Голос сорвался. Словно мурашки поцарапали изнутри. Сону шагнул ближе. Прижал Джейка к стене. Не грубо, не агрессивно. Но с такой силой, что тот шумно выдохнул, от неожиданности. — Ты не понимаешь, что у меня внутри творится, когда тебя хотят. Когда ты смеёшься в ответ. Я знаю, что это глупо. Я знаю, ты мой. Но… К чёрту. Ким поцеловал его. Жадно. Без предупреждения. С яростью, за которой стояла странная, но любовь. Руки вцепились в рубашку, язык прошёлся по губам, дыхание стало невыносимо тяжёлым.  Джейк не отстранился. Не сопротивлялся. Наоборот — прижался ближе, словно только этого и ждал. Словно именно в этой вспышке и глупой грубости — нужная правда. — Ты ревнуешь, — прошептал он с улыбкой, когда Сону оторвался от терзания губ. — Ты только заметил? — Я заметил, — Джейк вздохнул, повёл подушечками пальцами по чужим напряженным плечам. — Мне понравилось. Сону не успел спросить, что он имеет в виду, как Джейк вдруг оттолкнул его, не сильно — просто сменил вектор, движение и власть. Резко развернул и прижал спиной к стене. Пальцы сомкнулись на запястьях, грудь прижалась к груди. Он смотрел прямо в глаза напротив — в упор, не отводя взгляда ни на секунду. — Как оказалось, ты — собственник. А я могу напоминать тебе, что не всё под твоим контролем, — голос стал низким, с хрипотцой, почти что шёлковым.  Сону вздрогнул. От резкости, от власти, от резкой подлой перемены, которую всегда чувствовал в Джейке, когда тот хотел чего-то по-настоящему. Руки Шима бесстыдно скользнули под рубашку, прошлись по коже впалого живота, мягко, но твёрдо, с уверенностью. Словно он не просто хотел — знал, где и как касаться. Город шумел где-то за спиной. Фонари светили слишком ярко, воздух был пряный, влажный, липкий. Камень стены под спиной Сону показался ему живым. Джейк склонился ближе, слегка прикусил мочку уха, прошептал: — Я — твой. И ты тоже — мой. Не забывай. Ты же знаешь, что я люблю тебя больше жизни. Знаешь. И всё равно хочешь доказательств? Сону тихо жалко простонал. Ладони сжались в ткань на плечах Джейка. Всё внутри уже горело, стягивалось в тугой клубок желания и доверия, нестерпимой нужды и собственного бессилия.  Шим не спеша целовал его шею, мягко, но жадно, словно хотел оставить след. А затем — ниже. Руками он скользнул по спине, прошелся по бёдрам, крепко прижимая, захватывая разум, уводя всё дальше от того места, где ещё можно было здраво мыслить. Джейк вовсе не торопился. Он держал Сону спиной к стене, крепко, намеренно, с почти нежной жестокостью. Горячее дыхание обжигало ухо, пальцы медленно, неторопливо скользнули ниже — по животу, по линии лишней ткани. Сону был уже на грани, грудь тяжело поднималась, Шим только усмехнулся и чуть сильнее надавил ладонью между ног. — Ревнуешь, но уже весь мокрый? — хрипло выдохнул он. — Тебе даже не нужно, чтобы я тебя успокаивал. Тебе просто нужно, чтобы я напомнил? Джейк провёл пальцами по плотному мокрому пятну на белье, надавил чуть сильнее — как раз в точку, где Сону уже извивался от напряжения. Он знал, что делает. Давил. Не давал сбежать или хуже — забыться. — Ты хочешь, чтобы я взял тебя прямо тут, да? Пока ты ещё злишься. Пока тебе хочется драться, а не кончать. Сону дернулся, напряг руки, Джейк уверено перехватил запястья одной рукой и поднял их над головой, вовсе прижав к стене. Другой — скользнул под пояс. Без предупреждения или торга. Пальцы уверенно отодвинули влажное бельё в сторону. Кожу обдало воздухом, от чего Сону низко застонал, почти не в силах скрыть дрожь. Джейк взглянул вниз, хмыкнул. — Смотри, ты уже готов. Валенсия ещё не видела таких ревнивых и сладких. Ким искренне хотел съязвить, но Шим ввёл сразу два пальца, заставив мигом заткнуться. Без лишних слов, с характерным позорным хлюпом. Мягко, но твёрдо, до упора, пока Сону сдавленно не выдохнул, выгнувшись в острых плечах и задрав бедро чуть выше, чтобы пустить глубже. — Так и думал, — прошипел Джейк в ухо, медленно шевеля пальцами внутри. — Тебе даже не нужно время для охлаждения. Сону пытался удержаться сам, опираясь на прохладную стену, но каждый толчок пальцами вызывал лишь отклик по всему телу — горячий, ломкий, вгрызавшийся в позвоночник. Ким задыхался от возбуждения и унижения, потому что Джейк знал. Видел его насквозь. Знал, что ревность —  верхушка. Под ней — отчаянная потребность. — Говори, — выдохнул Шим, прижимаясь ближе, пока бедро не вжалось между ног Кима, подталкивая, направляя и забирая оставшийся контроль. — Скажи, что хочешь. Не для себя — для меня. Я хочу слышать всё. Сону заскулил сквозь зубы, закусил нижнюю губу до крови. Пальцы глубоко внутри, ладонь прижата к тазу — Джейк точно чувствовал каждую его дрожь и сладкую уступку. — Ты мой. Навсегда. И если хочешь, чтобы я вошёл — скажи это. Сону поднял взгляд. Глаза были ещё злые, влажные от подступающих слёз. Желание и ярость перепутались в них так плотно, что не разобрать, где, что и когда. — Да, твой, — выдохнул Ким. — Всегда был, не льсти себе. — Тогда, удачи, — низко прошептал Джейк, хмыкнув у уха и ускорил темп. Шим был самой Валенсией. Ленивый, жаркий, неспешный. Как раскалённый воздух, что медленно стекает по стенам зданий. Как апельсиновый свет, что проникает в окно только к полудню, облизывая простыни. Джейк никогда не торопился. Не потому что не мог — потому что знал, что торопиться некуда. Каждое движение — удар солнца в зените. Плавный, уверенный, томительный. Он не трахал — растягивал, как полуденное кровавое марево растягивает день. Заставляя каждый сантиметр тела Сону ощущаться, как последняя капля совести. Когда Киму казалось, что вот-вот, «он на грани», «сейчас будет сангрия» — Джейк резко вынул пальцы, заставив его расстроено, протяжно застонать.

Ревность ощущалась легче.

Шим вошёл не сразу. А медленно. С нажимом. Без извинений с исповедью. Сону держали крепко, одной рукой прижимая запястья к стене, второй — направляя в себя. Головка скользнула внутрь, Ким резко втянул воздух, словно в лёгкие влили сухое вино.  Стена за спиной была шершавой, ноги уже не держали, и всё, чего он хотел — чтобы Джейк вошёл. Полностью. Глубоко. Так, чтобы не осталось ни малейшего сомнения, кому он принадлежит. — Вот, видишь, — прошептал Джеюн, входя до конца. Рывком. Плавным, но безжалостным.  Сону тихо застонал, выгнувшись, кажется, душой, словно хотя впустить ещё дальше, глубже, в самое нутро. — Чувствуешь? — голос Шима был низким, хриплым, но удивительно ясным. Он знал, что делал. Знал, как делал. — Вот теперь никто, ни одна Габриэла, даже если сунётся, не перепутает, кому я принадлежу. Сону задрожал. От удовольствия. От гнева. От проклятого имени. — Не… не говори о ней, — прохрипел Ким, но без капли какой-либо угрозы в голосе. Только горечь. Только желание. Такое дикое, что даже его самого пугало. — Не надо… — Почему? — усмехнулся Джейк, подаваясь чуть вперёд, медленно, мощно. Член скользнул внутри, туго, внатяжку, каждый сантиметр подло растягивал сознание Кима на куски. — Ты же думал о ней. Представлял, как она на меня смотрит. Хотел её сжечь взглядом… Он толкнулся глубже. — Признай, тебе бы даже понравилось, если бы она сейчас завернула на эту улицу. Сону захрипел. От стыда. От того, что Джейк попал в точку. Эта мерзкая мысль действительно мелькнула в голове. Глупое представление: Габриэла, вышедшая покурить, или пошедшая в обход, случайно — и видит. Видит их. Джейка — в нём. Его — прижатого, раскрытого, с мокрыми глазами, с алыми, как её блеск, щеками и выбитым дыханием. Видит, как он кончает не от поцелуев, не от ласк, а от того, что Джеюн — его. — Тебе бы понравилось, — прошептал Шим, набирая темп. — Ты бы посмотрел ей в глаза. Так? — Заткнись, — срывающимся голосом сказал Сону, бёдра сами толкнулись навстречу. Держать себя в трезвом уме стало невыносимо. — Делай это молча, Джейк. — Скажи. Что ты мой. Что хочешь, чтобы все это знали. Даже она. — Я… — Сону едва проглотил воздух. Голова моталась в сторону, руки дрожали. — Я твой. Твой, mierda… делай!  Джейк усмехнулся, зажал запястья крепче, прижал бедро, и начал двигаться в полную силу — стоя, как обещал. Кажется, только в своем уме. Каждое движение гремело внутри Кима, словно сам язык улицы бил в рёбра. Джейк был как Валенсия — беспощадный в своей красоте, неумолимый в ритме, непредсказуемый. То нежен, как тёплый бриз с моря, то давящий, как духота переулков в три часа дня. То целовал, почти не касаясь, то держал крепко, как узкие испанские улицы держат жару в своих камнях. Сону задыхался. Он понимал. Понимал до боли, что не прав и глуп. Он любил Валенсию. Но Джейка — больше. Движения стали шире, мощнее. Не торопливые больше — тяжёлые, как вечерняя жара, от которой негде спрятаться.  Сону вжимался в стену, словно хотел в неё врастись, но Джейк держал крепко. Слишком. Двигался с таким нажимом, словно пытался вытолкать из него всё — сомнения, злость, ревность, даже собственное имя, тем более — её. — Смотри, на меня, — сдавленно приказал Шим, снова толкнувшись до предела. Сону вскинул голову. Глаза мокрые, губы приоткрыты, щеки красные, тело дрожит. И всё равно — смотрел. Не моргал. Глаза в глаза. — Вот так, — Джейк застонал и притянулся губами к чужому уху. — Она может смотреть. Кто угодно может. Но в тебя то вхожу я. Сону всхлипнул, жалобно, с хриплым надрывом. Чувство было за гранью слов. Ким уже не знал, дрожит ли он от удовольствия или унижения. И то, и другое сводило с ума. — Ещё… — прохрипел он. — Не останавливайся. Бёдра стучали в бедра, тело ловко удерживало равновесие, пальцы вжимались в запястья так, что Сону точно затем заметит сине-красные винные следы. Каждое движение было заявлением. Любящим. Бескомпромиссным. — Я твой, — без перестану повторял Джейк. Сону кончил почти что без звука. От слов или секса — сказать сложно. Тело выгнулось, дыхание сорвалось, пальцы сжались в кулаки, а ноги едва не подогнулись. Кима залило волной — тёплой, пронзающей, сокрушающей. Он прижался лбом к Джейку, пытаясь хоть как-то уцепиться за реальность и поймать воздух. Шим — чуть позже, с рывком, глухим стоном, прижимаясь глубже, вбиваясь до предела. Дыхание сбилось ещё хуже, губы скользнули по чужому влажному виску, плечу, искусанной шее. Некоторое время они просто стояли. Горячие, вспотевшие, слипшиеся. Сону тяжело дышал, чувствовал, как Джейк ещё внутри, как бедро всё ещё прижато к чужому. Стена под лопатками была теперь почти адски жаркой от дрожащего тела. В ушах — тишина, только отдалённый шум фестиваля, его веселая музыка и стук чужих каблуков по плитке, где-то очень-очень вдалеке. — Если она и правда сейчас проходила мимо… — хрипло выдал Джейк. — То, думаю, мы ей всё объяснили. Сону засмеялся. Впервые за весь вечер — по-настоящему. Он поцеловал Джейка в уголок губ и пролепетал: — Напомни мне никогда больше не сомневаться. Но, если что, — напомнишь так ещё раз. Джейк усмехнулся, облизал раскрасневшиеся губы и ответил: — Даже не сомневайся. Только в следующий раз — со стены тебя уже не сниму. Будешь жить там, как памятник. Назову «ревнующий мальчик кончает». — Джеюн!

Él llegó conmigo y conmigo se va

Sus ojos son mío', eso no va a cambiar

Me quiere a mí y no importan las demás Hands off, Gabriela.