Сжигая звериную шкуру

***

      Когда магия человечества ещё была молода, а само его место в мире — не совсем определено, стало понятно: чтобы продолжить свое существование, людям придётся научиться самой сути выживания. Они обратились к своим собратьям - животным, которым удалось прожить достаточно долго и благополучно, чтобы стать многочисленными, чьи тела и темперамент были созданы поколениями, чтобы процветать в той среде, которая их породила. Виксены, жившие в эпоху мезолита, изучили своих сородичей и придумали способ, как им подражать, чтобы обеспечить безопасность своего народа.       Это было далеко не так романтично и не так дико, как хотелось бы верить в сказаниях о браке с животным. Не было ни юных дев, привязанных к деревьям, ни красивых юношей, утопленных в мелких водоёмах. С помощью магии, подвластной их воле, и изрядного количества крови, как того требовала магия тех времен, было создано первое существо, предназначенное исключительно для выживания человечества.       На протяжении тысячелетий они носили много имен, первые сотни из которых исчезли вместе с их языком. Следующие сотни имен были переведены с ошибками — в лучшем случае, а в худшем — полностью искажены, превращаясь в нелепые изображения божеств плодородия, порождённые невеждой антропологов. Греки, как это часто случалось, благодаря тому, что записывали больше, чем было нужно, в конце концов одержали победу. «Альфа», что означает «первый», стало тем именем, которое в итоге сохранилось. Хотя стоит отметить, что этот термин они заимствовали у финикийцев, использовавших его как сокращение, когда говорили о своих созданиях. Первые такие существа в их истории были подобием быков.       Омега — существо гораздо более сложное, и его значение до сих пор мало понятно. Любой уважающий себя магистр истории магии скажет, что история происхождения Омег потеряна. Хотя можно предположить, что они появились в генотипе значительно позже первых Альф, так как все упоминания о них крайне свежи в сравнении с древнейшими записями. Любое объяснение их существования носит скорее теоретический характер, и если кто-то утверждает иначе, скорее всего, он просто излагает свою точку зрения.       Было время, когда в каждом поколении гарантированно рождалось несколько Альф. Позже, наступило время, когда Омеги тоже стали обычным явлением, и хотя их появление не было столь желанным, как у их старших братьев и сестёр, большинство культур считало их вторичным даром магии, богов или кого угодно. В основном они были отнесены к искусствам смерти и духовности, что, казалось, хорошо соответствовало их темпераменту, учитывая их склонность к предсказаниям, некромантии и тому подобным вещам. В конце концов, смерть так же естественна, как и жизнь, и было время, когда погребальные обряды были максимально близки к завесе.       Но вот эпоха охоты и собирательства уступила место сельскому хозяйству, затем — лесопилкам и уютным коттеджам, а после — паровым двигателям и самолётам, и вдруг Альфы уже не были необходимы для защиты группы, ведь что такое зверь-человек по сравнению с пушечным выстрелом? И пока мир маглов двигался вперёд, магия тоже претерпела изменения: от рук в земле к палочкам, отполированным и обработанным маслом, чтобы не оставлять заноз в ладонях. От заклинаний, сотворённых под звёздами и глазами предков, до котлов, бурлящих у каминов. От учёбы у братьев наших меньших до их наблюдения через магические телескопы. К 1991 году в магической Британии уже долгое время не было известно ни одного Альфы.

***

      Гарри Поттер переживает очередной день из серии невероятно плохих, возможно, самый худший из всех, хотя он и не любит преувеличивать. Но быть похищенным и удерживаемым в заложниках на кладбище человеком, который убил твоих родителей, а также тем, кто помог этому человеку убить твоих родителей, а потом притворялся милой домашней крысой твоего лучшего друга целых тринадцать лет — Гарри спал с ним в одной постели, он думал, что это мило, кормил его объедками с рук, Мерлин, это было отвратительно — всё это, наверное, заслуживает хотя бы капельку драматизма.       В любом случае, сцена: чертовски ужасное кладбище, чертовски ужасный крысо-человек, держащий его и Седрика на прицеле палочки, с какой-то адски мерзкой, похожей на гремлина тварью в руке, и этот адский голос приказывает убить "лишнего"!       — Нет, — командует Гарри, чисто инстинктивно, даже если он до конца не понимает, что такое "лишний". В его голосе появляется рычание, громкое и низкое, ощущение, которое до сих пор кажется странным и чуждым, когда оно возникает, хотя Гермиона уверяла его уже много лет, что для Альф это вполне нормально.       Петтигрю замирает, по-видимому, тоже следуя чистому инстинкту, трусливый грызун. Свёрток в его руках поднимает морщинистую руку, бледную, как выбеленная солнцем кость.       Седрик тоже замирает, бросая вопросительный взгляд на Гарри, вероятно, надеясь на какой-то план или что-то в этом роде, что, конечно, обернется для него разочарованием, ведь планирование никогда не было сильной стороной Гарри. Как бы он хотел, чтобы сейчас рядом был Рон с его мастерством в шахматах.       — Удивительно, — звучит голос, принадлежащий ребенку, если это действительно ребенок, в чём Гарри не уверен. — Не важно, оглуши его. Заверши ритуал.       Прежде чем Гарри успевает что-то сказать, Петтигрю оглушает Седрика, который тяжело падает на землю, и направляется к Гарри, окончательно превращая этот день в худший в его жизни.

***

      Лорд Волдеморт, одетый в мантию и наполненный внезапной жизненной силой и энергией, которые даёт ему его новое тело, изучает мальчика, которому удалось, пусть и временно, убить его.       Он не представляет собой ничего особенного: маленький для своего возраста, испачканный грязью и кровью, с яростным взглядом, направленным прямо на него, и впечатляющими зелёными глазами. Но когда он заговорил, в его голосе звучала неоспоримая власть Альфы — особый тип магии, которую нельзя выучить, её можно только унаследовать.       — Гарри Поттер, — презрительно усмехается Лорд Волдеморт, наслаждаясь не только запахом мальчика и его подростковой стойкостью Альфы, но и его страхом, отчаянием, запахом крови в воздухе. Любопытно было наблюдать за его реакцией, когда Лорд Волдеморт рычит, как василиск, его собственное наследие.       Мальчик оскаливает зубы, свои детские клыки, а затем, о чудо из чудес, шипит в ответ — не угрожающе, а как ребёнок, подчиняющийся своему родителю. Судя по его диким глазам, он не понимает, что означает этот звук, наверное, никогда раньше его не издавал — просто инстинкт, вырвавшийся наружу.       — Очаровательно, — шипит Лорд Волдеморт. Все предыдущие планы на вечер, тщательно обдуманные и организованные, растворяются перед этим новым любопытством. Уже очень давно он не испытывал настоящего интереса. — Ты говоришь, дитя?       — Конечно, я, черт возьми, говорю, — шипит мальчик раздражённо, то обнажая зубы, то наклоняя голову, разрываемый между своей биологией и интеллектуальным недоверием. Он демонстрирует все признаки ребёнка, ищущего утешения у родителя, ищущего утешения у него, Лорда Волдеморта, по-видимому, не осознавая этого.       Позади него Петтигрю начинает ерзать, запинаясь на тему своей обещанной руки, которую Темный Лорд создает для него, даже не удосужившись взглянуть, прежде чем на всякий случай наложить заклинание тишины. Затем он подходит к мальчику.       Тот сначала отшатнулся, но, шаг за шагом, наклоняется вперёд, когда Волдеморт опускается на колени перед ним, широко раскрыв рот, чтобы почувствовать воздух, хотя он сомневается, что мальчик понимает, что Альфа делает. Мальчик явно никогда не встречал другого Альфу, если он так быстро смог Запечатлиться на Лорда Волдеморта, и, скорее всего, никогда не встречал другого змееуста. Лорд Волдеморт поднимает руку, чтобы прикоснуться к его лицу.       — Теперь я могу прикоснуться к тебе, — шепчет он, развеселённый, когда мальчик снова шипит, прежде чем вонзить свои подростковые клыки в его запястье. Это не больно — новое тело не так легко проколоть, и всего через секунды рот мальчика расслабляется, из груди вырывается удовлетворённый рык, глаза тяжело закрываются, когда он вдыхает запах Лорда Волдеморта.       — Вот так, дитя, — шипит он, довольный, когда мальчик отвечает ему коротким шипением, наклоняясь всё ближе, удерживаемый лишь оковами. Лорд Волдеморт разрушает их, поднимает мальчика, когда тот пытается вырваться, прижимая его лицо к своей крепкой шее, где его запах наиболее силен.       — Шахар, — бормочет мальчик, жадно вдыхая воздух, дрожа в объятиях Темного Лорда. Знает ли он, что сказал? Нет, Лорд Волдеморт считает это маловероятным. Но мальчик сказал это, и его тело знает, что это правда.       — Шахеш, — мурлычет Лорд Волдеморт, прижимая мальчика к себе. Это странный порыв, но Лорд никогда не отказывался от своих инстинктов, и что-то внутри него ощущает мальчика как нечто знакомое. Почти как стая.       Лорд Волдеморт никогда не имел стаи, никогда её не хотел, более того, всегда считал эту идею крайне непривлекательной. И всё же вот он, испытывающий родственные чувства к какому-то странному маленькому змеенышу-альфе. Может, это вина того, что они теперь делили одну кровь, и если это так — с этим ничего не поделаешь. Он поворачивает лицо, глубоко вдыхая запах мальчика, и рычит от удовлетворения.       — Шахар, — шепчет мальчик. Он звучит сонно, или, возможно, слегка опьянённо. Это и неудивительно, если это его первый настоящий опыт с феромонами, если это действительно Запечатление. — Что это?       Лорду Волдеморту приятно слышать, как кто-то ещё говорит на языке змей. Змееусты так редки, что в Великобритании они почти вымерли.       — Ты запечатляешься, маленький Альфа. Я первый Альфа, кого ты увидел?       — Нет, — с трудом произносит мальчик, с трудом отрываясь от тёплой безопасности шеи. Отстраняясь, он скользит щекой по прохладным чешуйкам, инстинктивно вдыхая запах, желая, чтобы они пахли одинаково, больше похожими на стаю. Лорд Волдеморт находит это удивительно очаровательным. Этот маленький ужик, играющий в Альфу.       — Почему ты так пахнешь? — спрашивает он обвиняющим тоном, его запах смешан с счастьем, недоумением и стыдом. Всё ещё льётся кровь из его незажившей раны. Волдеморт хватает его повреждённую руку и исцеляет её.       — Как я пахну? — спрашивает он, заинтересованно. Мальчик двигается на месте, словно хочет отстраниться, но в то же время тянется ближе, не понимая, почему он вообще чего-то хочет. Он так невежественен по отношению к себе, к своему наследию — это возмутительно. Разве он никогда не открывал книгу по истории магии?       — Как... уют, — говорит мальчик, делая гримасу от собственного описания, и Лорд Волдеморт, мысленно, тоже ощущает досаду. Мальчик пахнет ему как-то успокаивающе, что также вызывает неудовольствие.       Лорд Волдеморт никогда не хотел детей, считая их в лучшем случае ненужной головной болью. Но, похоже, это тело не свободно от более неудобных аспектов биологии. Он, должно быть, тоже запечатлелся на этом мальчике — первом такого рода существе, с которым он столкнулся, и так отчаянно нуждающемся в наставничестве, что его инстинкты подтолкнули его к первой доступной цели. То, что их инстинкты так хорошо совпадают, означает, что у мальчика должен быть потенциал.       — Петтигрю, — зовёт Лорд Волдеморт. — Дай ему палочку.       Теперь, лишённый заклинания молчания, этот идиот снова начинает заикаться.       — М-м-мой Лорд?       — Я что, тебя тоже оглушил? — спрашивает Лорд Волдеморт, с раздражением в голосе. — Дай молодому Альфе его палочку.       Когда Петтигрю протягивает палочку, мальчик хватает её, угрожающе шипя, словно для верности. Лорд Волдеморт удовлетворён тем, как Петтигрю отступает, напуганный. Этот Альфа, возможно, всё ещё ребёнок, но его инстинкты сильны, и он может стать по-настоящему опасным.       Когда мальчик поворачивается к нему, вся его агрессия направлена на него, хотя в его запахе всё ещё можно уловить оттенки желания и смущения от этого желания.       — Это ничего не изменит, — предупреждает мальчик, выпятив грудь и сдерживая рычание. — Я всё равно остановлю тебя.       — С нетерпением жду, когда ты попробуешь, — говорит Лорд Волдеморт, ожидая, что мальчик сделает дальше. Будет ли он угрожать бессмысленными словами? Сдастся ли он своим инстинктам и вернётся в его объятия? Отвернётся ли он от своей альфа-природы и сбежит?       На другом конце лужайки второй мальчик, о котором Лорд Волдеморт забыл, жалобно произносит "Гарри?", и выбор мальчика был сделан за него. Повернуться и убежать от угрозы противоречило бы всем его инстинктам, но спасение было бы допустимо.       Лорд Волдеморт с интересом наблюдает, как мальчик мчится к своему бесполезному другу, вызывает портал и исчезает, бросив в его сторону последний яростный и мучительный взгляд.       — Очаровательно, — шепчет он, снова поднимая взгляд к ночному небу. Спустя тринадцать долгих лет он впервые смеётся.

***

      Когда Альфа находится в подростковом возрасте, он ищет Представленного Альфу — исторически это был родитель или другая защитная фигура, у которой он мог бы научиться. Если Представленный Альфа принимает на себя ответственность за подростка, происходит инстинктивное Запечатление, и начинается наставничество, которое продолжается до того момента, когда подросток сам пройдет через свою Презентацию.       Гарри перечитывает этот отрывок снова и снова, перед тем как потереть глаза, будто надеясь, что ослепив себя, он избавится от текста, который застрял в голове. Он знает, что Гермиона сидит напротив и смотрит на него с жалостью, а Рон — с явным отвращением, но не к Гарри, конечно, никогда не к Гарри, а к самой мысли о том, что кто-то может быть связан с Волдемортом. Чёрт, Гарри не может поверить, что он оказался Запечатлённым на Волдеморте, что его тело так отчаянно искало проводника в этих странных Альфа-водах, что схватилось за первого попавшегося, не думая о том, что этот Альфа хочет его убить.       — Но Волдеморт тоже запечатлён, — замечает Гермиона, когда Гарри говорит о своих сомнениях, пытаясь найти хоть каплю оптимизма в этой ситуации. — Он ведь должен был это сделать. Ты же говорил, что он почувствовал твой запах и отдал тебе палочку. Он принял вашу связь, значит, он тоже Запечатлён на тебе.       — Чёрт, Миона, он явно не хотел, чтобы это произошло, — бурчит Рон. — Не повезло, приятель.       — Что ещё нового? — упрямо спрашивает Гарри. Изначально он был рад всей этой истории с Альфой. Все решили, что Гарри, наконец, станет настоящим мальчиком, ведь Альфами почти всегда считаются мужчины, несмотря на то, что существуют записи о женщинах-Альфах с самых давних времён. Обычно их черты — защитность, агрессия, защита племени через борьбу или охоту — слишком переплетены с общественными представлениями о мужественности и мужском начале. Амазонки, состоявшие исключительно из женщин-Альф, были, по-видимому, аномалией, но Гарри не собирался обсуждать глупость женоненавистничества, когда оно наконец-то приносило ему пользу.       Но теперь Гарри не уверен, что быть Альфой — это вообще хорошо. Все говорили, что это поможет ему победить Того-Кого-Нельзя-Называть, радуясь, что у Гарри вдруг появилась склонность рычать и шипеть направо и налево. Только Альфа может победить другого Альфу.       Но, как оказалось, только Альфа может и Запечатлеть другого Альфу, и, как всегда, вселенная решает сделать жизнь Гарри объектом шутки. Вот, бери силу, которая, возможно, поможет тебе убить самого сильного Альфу за последние столетия… О, подожди, эта сила теперь заставила тебя считать его своим наставником, своим чертовым опекуном, как будто он не пытался убить тебя всю твою жизнь.       Гарри стонет, полу-рычание от разочарования, и бьет головой о стол. Может, если ему повезет, он просто умрет от сотрясения мозга и покончит со всем этим.       — Гарри, мы можем использовать это, — убеждает его Гермиона, тыкая его наклонившуюся голову пером. — Если Волдеморт Запечатлён на тебе, он точно не убьёт тебя. Его инстинкты не позволят ему. Он будет вынужден защищать тебя.       — Да, потому что Волдеморт так известен тем, что следует стереотипу Альфы, — насмешливо говорит Гарри. Это было одной из вещей, которые привели к его дурной славе, его явное пренебрежение всеми присущими Альфам чертами: защитой стаи, инстинктом племени, предпочитая лишь насилие и первобытную силу. Он даже выглядит скорее как зверь, чем как человек, словно результат скрещивания змеи с человеком, а не поколениям магии, сконцентрированной на одном конкретном типе. С его удачей, скорее всего, Волдеморт просто проигнорирует инстинкты связанного Альфы и убьёт Гарри за то, что тот осмелился подумать, будто Волдеморт когда-либо станет его наставником.       Он не хочет, чтобы Волдеморт был его наставником. Даже не хочет думать о том, какие уроки ОН мог бы считать нужными для Гарри, например, как убивать и пытать. Вот как стать Темным Лордом за пять простых шагов. Конечно, да.       — Этого бы не случилось, если бы Дамблдор просто нашел тебе нормального Альфу для Запечатления, — говорит Рон, который был возмущен действиями Директора с того момента, как Гарри вернулся с кладбища. Этот год, почти стоивший ему жизни, видимо, стал последней каплей, которая смыла всю его обиду на Турнир.       — Надо было сразу понять, что это очередной заговор с целью убить тебя, приятель, — сказал он, выглядел гораздо более опечаленным, чем когда-либо. — Я больше никогда так не подумаю. С этого момента мы — против всего мира.       Его предательство ранило Гарри сильнее, чем всё, что когда-либо сделали Дурсли, даже больше, чем укус Василиска. У Гарри никогда не было такого друга, как Рон — человека, который любил и доверял ему так легко, человека, который никогда не сомневался в том, что Гарри знает, кто он, и всегда принимал его таким, какой он есть. Поэтому, когда Рон подумал о нём самое худшее, это по-настоящему ранило его.       Но простить его было тоже легко, хотя они все еще возвращаются к нормальной жизни, и попытки Рона загладить свою вину, похоже, выражаются в том, что он злится за Гарри.       — Это была его чертовская обязанность найти тебе наставника, а он этого не сделал, так что теперь ты застрял с Волдемортом, — Рон корчится от отвращения. — Он сильный Альфа, без сомнений. Дамблдор должен был подготовить тебя лучше.       И разве это не так было всегда? Гарри чувствует, что последние четыре года его как будто бросали в различные бассейны с акулами, обмазывали кровью и говорили просто плавать, как ни в чем не бывало.       — Он точно должен был, — соглашается Гермиона, колеблясь, всё ещё стесняясь критиковать Директора. Она даже не любит жаловаться на Снейпа. — Может, он надеялся, что Сириус, знаешь...       — Он даже не верил, что Сириус невиновен, — ворчит Гарри, больше разочарованный Дамблдором, чем чем-либо другим. У волшебников есть так много способов узнать правду — веритасерум, легилименция, о которой Рон всегда твердит, почему он никогда не встречает взгляд более старших и могущественных волшебников, какой-то страх, укоренившийся в чистокровных семьях, что-то вроде магловского «опасности незнакомцев», как всегда думал Гарри. Было бы легко доказать невиновность Сириуса, но никто даже не попытался, и теперь он, скорее всего, никогда не появится, брошенный в Азкабан в столь юном возрасте.       Сириус всё ещё пахнет как Альфа, но теперь его запах больше напоминает Гарри. Его клыки всё ещё маленькие, а рычание скорее похоже на рычание домашней собаки, чем на нечто угрожающее. Он точно не пахнет как Волдеморт — от него не исходило того ощущения, что Гарри в безопасности, что вот кто-то, кто его защитит. Всё было бы гораздо проще, если бы Гарри Запечатлился на Сириусе, но он этого не сделал и никогда не сделает. И нет смысла жалеть об этом.       Но он всё равно жалуется.       Гермиона переписала части книг из библиотеки, которые они с Роном изучили, чтобы Гарри мог работать с ними летом. Ещё больше домашней работы, но Гарри лишь немного сожалеет об этом. Это всё, что ему нужно знать, хотя бы чтобы не попасть в ловушку собственной биологии и не оказаться в запечатлении с Люциусом Малфоем или, не дай Мерлин, с Снейпом. К тому же, это будет хорошее занятие, пока он живет у Дурслей, чтобы не сойти с ума, как те мужчины, запертые в лесных домиках, которые начинают нападать на своих жён с топором.       — Мы разберёмся с этим, — обещает Гермиона, и Гарри знает, что она сделает это. Он уверен, что она не успокоится, пока не найдёт решение. Книги действительно могут быть суперсилой, или, может быть, это просто скорость, с которой она их читает.       — Да, приятель, и если они поставят ещё какие-нибудь решётки на твоём окне, просто скажи мне. Мама разберётся с ними на этот раз, — усмехается Рон.       — Спасибо, — вздыхает Гарри, обнимая их обоих слишком крепко. Инстинкты Альфы всегда непроизвольно вспыхивают, когда он ощущает проявление привязанности. По крайней мере, они у него ещё есть. У него ещё есть Сириус, даже если тот скрывается. У него ещё есть вся семья Уизли, которая никогда не перестала предлагать ему усыновить его по-настоящему, несмотря на то, что говорит Дамблдор. Его друзья не подумали, что он мог бы захотеть Запечатлеться, что инстинкты, скрытые в его теле, узнали что-то знакомое в зле Волдеморта. Они, в основном, просто жалеют его, что само по себе раздражает, но Гарри не может их слишком винить. Он тоже жалеет себя.

***

      Лето Гарри проходит так же, как и все его предыдущие — то есть не очень хорошо. Но даже он не может поверить в свою невезучесть, когда сначала в Литтл-Уинггинг появляются дементоры, а затем и сам Волдеморт.       — Как странно, — говорит он, наблюдая, как Патронус Гарри прогоняет тварей, не пошевелив при этом даже одним паучьим пальцем, чтобы помочь.       — Ты мог бы хоть что-то сделать! — выпаливает Гарри, всё ещё держа палочку, как будто она может что-то изменить. Волдеморт даже не вооружён, руки сложены перед ним, он совершенно не угрожает. Он смотрит на Дадли, который лежит без сознания, и презрительно кривит губы. Гарри встает перед кузеном — он грубый и тупой в своём бирюзовом нейлоне, но всё-таки кузен Гарри. Он шипит на Волдеморта для убедительности, хотя это звучит скорее как игра в притворство, чем как реальная угроза.       — Ты прекрасно справился сам, — отвечает Волдеморт, и его ужасный рот изгибается в нечто, что Гарри скорее всего считает попыткой улыбки. Его клыки настолько длинные, что торчат даже сквозь сомкнутые губы. Он выглядит как Альфа из старых волшебных сказок — тот, кто носил свои звериные черты, как шкуру животного.       — Ты очень хорошо справился, — продолжает он.       К унижению Гарри, из его груди вырывается короткое шипение, и он без труда понимает, что это был звук радости.       — Шахар, — шипит Гарри, невольно переходя на змеиный. Может, Волдеморт так напоминает змею, что язык сам вырывается. — Что ты здесь делаешь?       — Ты звал меня, дитя, — говорит Волдеморт, и, похоже, ему это даже нравится. — Запечатление позволяет тебе призвать своего наставника на помощь. Значит, он сам его вызвал? Его тупое тело, прорвавшееся сквозь многолетние защиты Дамблдора, просто взяло и преподнесло себя Темному Лорду на блюдечке с чёрной мантией. Гарри бледнеет, поднимая палочку ещё выше. Волдеморт выглядит откровенно скучающим.       — Шахеш, — произносит он с лёгким укором, как родитель, разговаривающий с упрямым ребёнком. Это до жути абсурдно. — Ты же знаешь, ты не можешь причинить мне вреда, дитя.       — Я уже делал это, — огрызается Гарри, обнажая зубы. И с тёмным удовлетворением наблюдает, как в алых глазах вспыхивает ярость — как угли, в которые ткнули палкой.       Волдеморт гулко мычит, и — одним движением руки — палочка Гарри оказывается у него в руках. Он изучает её, выглядя задумчивым, будто невзначай игнорируя то, как Гарри дрожит — от ярости, страха и... несмотря ни на что, от какого-то глупого, предательского счастья. Какая-то часть его, честно говоря, рада его видеть. Остальная же всерьёз подумывает о том, чтобы просто стошнило.       — Подойди, — говорит Волдеморт. Нет, приказывает. Альфа-тон в голосе слышен безошибочно. Гарри делает шаг, даже не осознавая этого, прежде чем резко останавливается, шипя и борясь с назойливым желанием подойти. Снова этот взгляд — чуть насмешливый, почти довольный. А потом Волдеморт сам сокращает расстояние между ними.       — Я не люблю повторяться, маленький Альфа, — мурлычет он, вкладывая палочку обратно — в задний карман Гарри. А затем его рука — крупная, почти неуместно большая — ложится Гарри на затылок, и он притягивает его лицом к своей шее. Оттуда обрушивается запах — защита, безопасность, тепло — настолько мощный, что затмевает всё остальное.       Гарри вдыхает. Голова плывёт, тело становится тёплым и расслабленным, будто он пьян. И в заметках Гермионы о таком ничего не сказано. Вдруг ему почти до боли хочется высунуть язык и втянуть запах глубже — какая-то древняя, змеиная тяга, как будто тело знает больше, чем он сам.       Прижавшись к нему, Волдеморт издаёт глубокий рык — гортанный, вибрирующий, пробирающий до костей. Он пахнет довольством. Спокойствием. Лаской. Мерлин всемогущий. Гарри сжимает кулаки в ткани рубашки, лишь бы не обнять его.       — Но ты ведь ненавидишь меня, — выдыхает он, всё ещё одурманенный, будто запах Волдеморта вымыл из головы все прочие мысли. Он должен бежать. Или сражаться. Или, по крайней мере, не цепляться за ЕГО мантию.       — Ненавижу, — бормочет Волдеморт, но он не пахнет так, как будто ненавидит Гарри. Он пахнет так, будто хочет, чтобы Гарри остался там, где он есть — прижатый к нему, навсегда.       — Шахар... — срывается с губ Гарри, жалобно, почти всхлип. Он даже не знает, что это за слово — только то, что оно подходит Волдеморту полностью, отражает чувство, раздувающееся в груди. Может, это и есть его имя на змеином.       — Тсс, — шепчет Волдеморт, откидывая его голову за волосы и прижимая щеку к щеке. Из Гарри вырывается тихий, довольный звук, их запахи смешиваются в воздухе, прохладная чешуйчатая кожа Волдеморта скользит по его лицу. Он хочет ещё — больше этого ощущения — и, обхватив его голову обеими руками, трётся, будто ищет что-то под кожей, пока внутри не раздаётся низкое, сытое урчание.

________________________________________________________

      Обнюхивание — обычное поведение между связанными Альфами. Оно выражает привязанность, близость и собственничество. Иногда используется, чтобы успокоить Альфу в состоянии горя, ярости или стресса.

________________________________________________________

      Я сейчас в стрессе, думает Гарри, беспомощно, даже когда по телу расползается тепло. Волдеморт продолжает, размазывая свой запах, холодными запястьями поглаживая его шею. Это всё и вызывает у меня стресс!       Но тело, похоже, плевать хотело на бурю в душе. Оно продолжает издавать эти дурацкие звуки, маленькие шипения, которые звучат слишком ласково, будто он рад всю ночь вдыхать запах убийцы своих родителей. Что угодно, лишь бы змей был доволен, — будто говорит тело, ещё одно предательство в длинном списке.       — Вот так, — говорит Волдеморт, явно удовлетворённый тем, как запах обволакивает Гарри, словно плащ. — Этого должно хватить, чтобы ты какое-то время оставался спокойным.       Гарри вздрагивает, наконец возвращая контроль над телом, и делает шаг назад.       — Если ты думаешь, что это остановит меня от борьбы с тобой...       — Шахеш, — улыбается Волдеморт, жутко. Гарри не может отвести глаз от его клыков. — Ты не можешь сражаться со мной, так же как и я не могу сражаться с тобой. Твоя маленькая демонстрация на кладбище это обеспечила. Значит, Гермиона была права. Волдеморт, похоже, даже не пытается бороться с Запечатлением, а напротив, вполне доволен, что не может убить Гарри — и это противоречит всему, что Гарри видел в нём последние четыре года.       — Разве тебе не должно быть от этого плохо?       — Должно, — мягко соглашается Волдеморт.       — Тогда почему ты тоже Запечатлелся?       Голова Волдеморта наклоняется, как у собаки у окна.       — Мне было… любопытно. Ты меня заинтриговал. И если ты хочешь учиться у Альфы, то лучшего учителя, чем я, ты не найдёшь. Гарри фыркает. Значит, Волдеморт запечатлелся на нём из-за своего эго. В это он может поверить.       — Как все те уроки, когда ты пытался убить меня и терпел неудачу? Ты худший профессор Защиты, что у меня был. Второй худший, — с неохотой поправляет он. Даже Квиррелл был лучше Локхарта.       Снова вспыхивает ярость, и Гарри рад этому напоминанию: несмотря на всю бессмысленную биологию, здесь не безопасно, он не в безопасности. Волдеморт остаётся самим собой. А Гарри по-прежнему тот мальчик, которого он хочет убить.       — Я научил тебя выживать, — рычит он. — Тебе лучше не испытывать моё терпение. Оно не безгранично. Даже для тебя, Шахеш. Даже для Гарри, словно Волдеморт до сих пор проявлял к нему безграничное терпение.       — Что это значит? — спрашивает Гарри. — Это не переводится у меня в голове, как остальной язык.       Глаза Волдеморта успокаиваются и приобретают спокойный злобный красный оттенок. Он протягивает руку и проводит ею по волосам Гарри, улыбаясь, когда Гарри бездумно поворачивается к его прикосновению, прижимая нос к участку кожи на его запястье, откуда исходит запах.       — Буквальный перевод — «от меня». Это самое близкое слово, которое змея может использовать для обозначения моего ребёнка.       Гарри сглотнул, только теперь осознав, что грыз кожу Волдеморта, когда пришлось ослабить хватку, чтобы заговорить.       — А Шахар?       Улыбка Волдеморта расширилась. Его когти царапали Гарри по коже головы, и тот зажмурился от ощущения.       — «Родитель». Ближайший эквивалент слова «родитель» в языке змей.       Это слишком сильно — словно пуля в грудь, — что Гарри называл этим словом того, кто убил его настоящих родителей, тех, кто любил его и умер, пытаясь защитить.       Тех, кто мог бы научить его всему этому, чтобы ему никогда не пришлось связывать себя с маньяком на кладбище.       — Шахеш, — мурлычет Волдеморт, и это больно не меньше. Гарри не его ребёнок, он ему никто, но он не сопротивляется, когда его притягивают ближе, к тому изгибу тела, что обещает покой и спасение от стыда и отвращения, бушующих внутри при одной лишь мысли.       — Слушай свои инстинкты. Следуй за ними.       — Мой инстинкт — убить тебя, — бурчит Гарри, обижаясь на развесёлое рычание.       Но затем он чувствует его запах, и вдруг инстинкты кричат в голове, словно кастрюли и сковородки, стучащиеся друг о друга.       Гарри без предупреждения открывает рот и вгрызается зубами в горло Волдеморта, запах наполняет рот, как сладкая вода, а руки обвивают широкие плечи, пока он кусает.       Рука продолжает гладить его по волосам, удерживая Гарри на месте, совсем не возмущаясь острыми клыками, пытающимися пронзить его.       — Хорошо, — шипит он довольный, его удовлетворение стекает по спине Гарри, решительно выжимая из тела всё напряжение, пока тот не начинает мурлыкать, как котёнок у матери.       — Очень хорошо.

***

      Гарри перечитывает каждую из заметок Гермионы, но в них только расплывчатые описания запахов как чего-то «успокаивающего», «утешительного» и прочей чуши. Ни слова о том, что аромат может накрыть тебя с такой силой, что ты уткнёшься лицом в шею собственного врага и просидишь так почти час. По мнению Гарри, это вопиющее упущение со стороны авторов. Хотелось бы, чтоб кто-то его, чёрт побери, об этом предупредил.       Он как раз сочиняет Гермионе весьма язвительное письмо на эту тему, когда дядя Вернон стучит кулаком в дверь.       — Эй, мальчишка! Тут эти... пришли!       Дядя Вернон называл его «мальчишкой» всю жизнь — и это привело к очень неловким моментам, когда Гарри впервые оказался среди других детей в начальной школе. Он не понимал, почему никто, кроме дяди, не знал, что он мальчик. Почему его не пускали в мужской туалет. Почему учителя и одноклассники звали его Харриет.       Какое-то время он даже чувствовал благодарность к дяде Вернону — за то, что тот, похоже, был единственным, кто не врал. Пусть он и не звал его по имени, но звал мальчиком. А это — было правдой.       Понадобились годы, чтобы Гарри понял: для Вернона это было не признание, а насмешка. Он вовсе не считал Гарри мальчиком. Он считал его неправильной девочкой — в одежде от Дадли, возившейся со змеями, а не с цветами, сердящейся каждый раз, когда волосы отрастали чуть ниже подбородка.       На самом деле всё окончательно прояснилось после тёти Мардж, которая устроила Вернону нагоняй: мол, он воспитывает девочку-лесбиянку.       — Вернон, ей действительно нужно носить чулки. Эта одежда неприлична. После этого тётя Петуния каждый год покупала Гарри новое платье — специально к приходу Мардж. Он должен был его надевать.       Гарри должен был бы радоваться этим платьям. Это были единственные вещи в доме, купленные специально для него. Единственное, что Дадли ни за что бы не отобрал. Впрочем, сперва он попытался — трогал ткань почти благоговейно, бормотал, что ему тоже нужно платье, только покрасивее. Это был единственный раз, когда Гарри видел, как дядя Вернон повысил голос на собственного сына, пригрозив ремнём — тем самым, что всегда предназначался только для Гарри.       Тогда Гарри пошёл утешить кузена. Подумал, может, теперь они смогут стать друзьями — у них ведь наконец есть кое-что общее: страх перед тем же ремнём.       Но Дадли только скривился:       — Я никогда в жизни не надену платье. Платья — для девчонок.       — Но я не девчонка, — сказал Гарри.       Он не понимал, почему никто этого не видит.       Платья были достаточно красивыми, хоть и колючими. Чистыми. Новыми. Его. Но они были для девочек. И Гарри их ненавидел.       Хагрид стал первым взрослым, который действительно его выслушал — когда Гарри сказал, что его зовут Гарри, что он не девочка, и уж точно не «Девочка, которая выжила». Хагрид провёл рукой по бороде, оглядел его с головы до ног, будто мог разглядеть правду, которую не видел больше никто.       Потом кивнул:       — Так и есть, так и есть. Ну что ж, Гарри. А я — Хагрид. Рад знакомству. Гарри был уверен, что будет любить Хагрида вечно — хотя бы за этот один момент.       А ещё — за первый в его жизни праздничный торт.       Он до сих пор не знал, кого благодарить за то, что его определили в общежитие для мальчиков или что имя прозвучало на церемонии Распределения именно как «Гарри». Но подозревал, что Хагрид сказал кому-то пару слов. Как бы то ни было, он был за это благодарен — даже несмотря на косые взгляды: идиотский миф о       Девочке-которая-выжила въелся глубже, чем Гарри надеялся его стереть. Пришлось просто привыкнуть говорить, что журналист ошибся — и после этого, к счастью, никто больше не настаивал.       Первые месяцы были тяжёлыми. Малфой и его приспешники не закрывали рта: Харриет то, Харриет сё, Харриет Поттер, девчонка, которая подсматривает в спальне для мальчиков. Он был рад, что всё это случилось, пока им было по одиннадцать — потому что если бы чуть позже, пошли бы уже совсем другие слухи, грязные и прилипчивые, как это бывает у подростков и их буйного воображения.       А потом, прямо перед двенадцатым днём рождения, он проснулся с давящей болью в груди, покалыванием в дёснах — и ощущением, будто всё вокруг пахнет чем-то невыносимым.       Он до сих пор не знает, как эта новость просочилась в Пророк, но даже за это он был благодарен. Заголовок «ДЕВОЧКА, КОТОРАЯ ВЫЖИЛА — НА САМОМ ДЕЛЕ МАЛЬЧИК, КОТОРЫЙ ВЫЖИЛ. ПЕРВЫЙ АЛЬФА СВОЕГО ПОКОЛЕНИЯ» положил конец почти всем слухам. Иногда странные пожилые ведьмы или волшебники по ошибке называли его «мисс Поттер», или кто-то, знавший его с детства, запинался: «Харриет… то есть Гарри, дорогой». Но после одержимого профессора и убийства василиска, вопрос о имени перестал казаться хоть сколько-нибудь важным.       Во многом всё действительно стало проще благодаря всей этой истории с Альфой: людям куда легче принять полумифическое биологическое объяснение, чем просто поверить ребёнку на слово. Что раздражает. Но хотя бы в этом вселенная вроде как дала Гарри небольшую передышку.       До сегодняшнего дня.       — Мальчишка, — рычит дядя Вернон, и теперь, когда Гарри знает, как на самом деле звучит рычание Альфы, как оно ощущается в теле, это жалкое подобие вызывает у него почти сочувствие. Интересно, что бы сделал дядя, если бы Гарри использовал это на нём? Скорее всего, упал бы в обморок. Мысль слишком соблазнительна.       — Уже иду, — откликается Гарри, наслаждаясь тем, что дядя не может вломиться в комнату и угрожать поркой — не тогда, когда внизу, вероятно, ждут волшебники. Кто бы это мог быть? Дамблдор? Ремус? Кто-то из Уизли?       Конечно, — сердце Гарри спотыкается на этой мысли, — конечно, это не Волдеморт. Уверен, директор поставил на дом целый арсенал чар и охранных сигналов. Даже Волдеморт не рискнул бы сунуться сюда.       Он уже приходил в Литл-Уинггинг, — шепчет глупый голос в голове. Приходил за тобой. Чтобы защитить. Чтобы утешить.       Гарри мысленно хватается за монтировку — и забивает этот голос до смерти, ещё до того, как он успевает осознать, что заговорил.       Внизу Гарри видит Дамблдора, сидящего рядом с двумя незнакомыми людьми на уродливом диване тёти Петуньи. Сама тётя Петунья застыла напротив, выпрямившись как струна и до смерти напуганная. Когда она боится, она замирает так, что Гарри кажется: это вообще не может быть человеческим поведением — как змеи, которые притворяются мёртвыми, чтобы спастись. Это даже немного забавно.       — Профессор, — здоровается Гарри, чувствуя себя слегка неуверенно. Он больше не знает, как к нему относиться. Когда-то он доверял Дамблдору полностью, верил, что тот хочет ему добра. Но всё изменилось после того, как Сириус — пьяный и злой — проговорился, что именно директор заставляет Гарри оставаться у Дурслей. Что он отклонил просьбы Уизли об усыновлении. Что он отказал и самому Сириусу — тому самому, кому Джеймс и Лили собирались доверить Гарри. И всё это — без объяснений. Просто: «так будет лучше». Будто слово «семья» вообще хоть что-то значит в этом доме.       Теперь Дамблдор лишь вежливо улыбается, совершенно доброжелательно:       — Ах, Гарри, как приятно тебя видеть. Позволь представить — это Микс Тонкс и мистер Шеклболт. Мы пришли, чтобы сопроводить тебя в новое место жительства на оставшуюся часть лета.       — Правда? — вырывается у Гарри, и в груди поднимается радостное урчание.       Всё ещё до стыда неловко, что его тело выражает чувства без его согласия. Он невольно задаётся вопросом — а не знает ли Волдеморт, как это остановить. Ну не может же он, в самом деле, ходить и урчать при всех своих Пожирателях. Может быть, Дамблдор уже как-то узнал о внезапном визите Волдеморта в Литл-Уинггинг. Гарри написал ему о дементорах — посчитал, что тот должен знать, — но опустил ту часть, где он провёл час в обнимку с Тёмным Лордом, пока его кузен храпел в канаве.       О Запечатлении Гарри тоже ничего не сказал. Сначала потому, что его отвлекло разоблачение Грюма — который оказался вовсе не Грюмом — а потом потому, что он боялся: а вдруг это говорит о нём что-то ужасное? Какой нормальный человек прижимается носом к шее Волдеморта на кладбище? Ну вот кто в здравом уме может наслаждаться этим запахом, даже если где-то глубоко внутри что-то и вопит от ужаса?       Гермиона помогла развеять этот страх: дело было не в симпатии к Волдеморту — просто он стал первым встреченным Презентованным Альфой. Гарри бы запечатлился на кого угодно. Хотя, как мрачно напомнила Гермиона, бросая в Гарри выразительный взгляд, в нормальных условиях — если бы он не был так эмоционально и физически запущен — этого бы и вовсе не произошло.       Так что вполне возможно, что Дамблдор уже знает и о Запечатлении, и об их импровизированной сессии обмены запахом, и теперь собирается прятать Гарри в каком-нибудь новом тайнике каждое лето. Гарри это более чем устраивает. Всё лучше, чем снова терпеть Дурслей. Даже Волдеморт был бы лучше.       Надо перестать так думать. Волдеморт не может быть «лучше» вообще ничего. Это же Волдеморт. Гарри почти уверен, что если бы в волшебном мире существовал словарь — а он должен существовать, ведь первый курс в Хогвартсе ощущался как изучение второго языка, — то под словом Худший было бы изображение его змеиноносой рожи.       Гарри и все его вещи — сам факт, что у него теперь есть вещи, а не только пара ненавистных платьев, — всё ещё временами выбивает его из колеи, даже спустя пять лет. Он не уверен, что когда-нибудь перестанет воспринимать это как нечто удивительное. Его быстро сопровождают в дом №12 на Гриммолд-плейс — и само его появление производит впечатление, но осознание, что это дом Сириуса, делает всё вдвойне лучше. Похоже, Сириусу всё-таки удалось переубедить Дамблдора.       Гарри покорно позволяет миссис Уизли его накормить и немного понянчиться с ним, прежде чем она отправляет его спать. Там он, наконец, рассказывает Рону и Гермионе о том, как прошло его лето.       — Чёрт возьми, — говорит Рон, потому что выбрал это выражение в одиннадцать и с тех пор хранит верность своему выбору. — А я-то думал, что у нас тут было весело, живя с Орденом.       — Что за Орден? — спрашивает Гарри.       — Это армия Дамблдора против Того-Кого-Нельзя-Называть, — быстро отвечает Гермиона. — Но забудь про Орден! Что он сказал?       — Эм, он сказал, что мы с ним не можем драться. Из-за связи, — отвечает Гарри, пересаживаясь на кровати. Даже спустя несколько дней он всё ещё не до конца понимает, что именно произошло той ночью. Всё это ощущается скорее как сон, чем как нечто, имеющее отношение к реальности. — Он сказал, что запечатлелся потому, что был… любопытен. Ко мне. Я... его заинтриговал.       — Жуть, — мрачно говорит Рон. — Прямо-таки жуть жуткая. Самый криповый ответ, который он вообще мог тебе выдать.       — Ага, — неопределённо отзывается Гарри, решительно стараясь не думать о том, что в тот момент ему это вовсе не показалось жутким. Тогда это было… приятно. Люди всё время интересовались историей Мальчика-Который-Выжил — пока, конечно, не разочаровывались, когда выяснялось, что он просто Гарри.       — Это же великолепно, — восклицает Гермиона, закатывая глаза, когда оба мальчика в изумлении поворачиваются к ней. — Ну правда! Гарри, это же значит, что он больше не будет пытаться тебя убить! И он просто взял и отпустил тебя? Снова?       — Ну… да, — медленно говорит Гарри. — Вообще-то он проводил меня домой. Это было даже как-то забавно. Ну, как когда мама Рона отказывается уехать с вокзала, пока не увидит, что я точно сел в машину к дяде Вернону.       — Ты привёл его домой?! — вопит Рон.       — Нет! — восклицает Гарри, вспоминая ту ночь, как она закончилась: упрямый отказ Волдеморта позволить Гарри тащить кузена одному, и как нелепо выглядел Дадли, когда Темный Лорд поднял его в воздух. Гарри прошипел что-то о Статуте, мол, маглы могут увидеть, а Волдеморт, с ноткой гордости, ответил: Я вполне способен на элементарное заклинание дезиллюзии, Гарри. Я и в твоём возрасте уже его знал. И потом они просто пошли по спящему пригороду — Лорд Тьмы, Гарри и его бесчувственный кузен, парящий следом.       — Я же не идиот. Я сделал вид, будто живу в другом доме, и заставил его уйти первым.       Он не ушёл, не подвергнув Гарри ещё одной серии щёко-трений и не зарычав с удовольствием, когда Гарри, совершенно неуклюже, провёл запястьями по его шее, пытаясь его пометить. Друзьям об этом знать совершенно ни к чему.       — Гарри, ты ведь понимаешь, что это значит? — говорит Гермиона с опасным блеском в глазах.       — Эм… что Волдеморт не может меня убить?       — Это значит, — радостно произносит Гермиона, — что в этом году нам не придётся спасаться от Тёмного Лорда. А значит, мы сможем полностью сосредоточиться на С.О.В.ах. Ох, какое облегчение! Я уже боялась, что из-за твоих регулярных попыток умереть у нас снова упадёт успеваемость!       — Великолепно, — мрачно говорит Рон. — Может, ты попросишь его хотя бы изредка устраивать нам засады? Чисто чтобы отдохнуть от будущей мадам Пинс.       Гермиона бьет его по голове подушкой.

***

      Гарри проводит лето, попеременно раздражаясь из-за того, что его не подпускают к делам Ордена — а ведь, если уж на то пошло, это его война, — и испытывая странное облегчение. Альфа-инстинкты протестуют: ему положено защищать, стоять на передовой, быть щитом, как в тех книгах, что он жадно проглатывал этим летом. И он хочет — хочет защищать, быть опорой, но кто сказал, что это обязательно означает сражаться? На самом деле он не хочет войны. Не хотел и той, в которую его уже втянули.       И, главное, он не может быть уверен, что справится с собой при следующей встрече с Волдемортом. А что если вместо дуэли он бросится к нему, чтобы… потереться, а не ударить? Он просто умрёт со стыда. Даже если Волдеморт не добьёт его первым.       Так что Гарри просто живёт. Ему пятнадцать, он на каникулах в доме, полном людей, которые его любят. Он играет в шахматы с Роном, позволяет Гермионе немного попилить его по учёбе, ест стряпню миссис Уизли, проводит время с Клювокрылом и, больше всего — с Сириусом.       Сириус болен. Он сам это признаёт, будто рассказывает старую, несмешную шутку. Он пьёт, когда не спит, и кричит, когда спит. Он кажется весёлым — смеётся, хватает первого попавшегося и закручивает в извращённом вальсе, бросается колкими шутками, от которых миссис Уизли машет на него газетой.       Но он болен, и это видно всем. Только никто не знает, что сказать. Что вообще можно сказать человеку, который двенадцать лет гнил в Азкабане за преступление, которого не совершал? Который до сих пор в бегах, до сих пор считается предателем, а весь мир уверен, что он продал и убил своего лучшего друга — свою единственную настоящую семью?       — Иногда я думаю... — говорит Гарри, едва-едва пьяный от огневиски, о котором Сириус строго-настрого велел никому не рассказывать. — Что всем было бы проще. И тебе, в том числе. Если бы тогда, в младенчестве, меня просто... позволили убить. Мои родители могли бы завести другого ребёнка.       — Гарри, — тяжело вздыхает Сириус. И это — его самая настоящая версия. Не шутник, не гремящий смехом сорвиголова, а тот, кто говорит правду, не прикрываясь усмешкой. — Волдеморт бы не остановился на тебе. Он бы продолжал убивать — магглов, маглорожденных, всех, кто осмелился бы встать против него. Твои родители всё равно бы погибли. Я, скорее всего, тоже. Ремус. Уизли. Столько людей. И мир стал бы куда хуже. Потому что в нём не было бы тебя.       — Я чувствую то же самое по отношению к тебе, — тихо говорит Гарри. Он уже несколько недель боится заглядывать в комнату Сириуса утром, опасаясь, что в какой-то день найдёт его мёртвым, от собственного жезла. — Будто моя жизнь стала бы ужасной без тебя. Ты — единственная семья, что у меня осталась.       — И я, малыш, — хрипло отвечает Сириус, сипло кашляя, в его голосе и рык, и боль, и бессилие. — Я так гордился, когда узнал, что ты Альфа, ты знал? Хотел быть для тебя настоящим наставником, показать, как это устроено… но… — он пожимает плечами. Ему тогда было всего двадцать один. Он так и не прошёл Презентацию. Его заперли именно в те годы, когда он должен был становиться собой — расти, оформляться, учиться быть Альфой. Но в Азкабане не взрослеют. В Азкабане только гниют.       И даже теперь, с сединой в волосах и морщинами от боли, Сириус внутри всё ещё тот мальчишка двадцати одного года. И, возможно, останется им навсегда — в уме, в костях, в растрескавшейся душе.       — Ты мне уже достаточно показал, — говорит Гарри, хотя на самом деле нет, они успели провести вместе лишь несколько коротких мгновений. А Сириус — альфа-волк, не змееуст. У них общие признаки — рычание, защитные инстинкты, но он не может наставлять Гарри в разных диалектах шипения или в чешуе, что появилась у Гарри на груди с третьего курса. Гарри заметил, что даже их представления о запахах разные: Сириус с удовольствием трёт лохматой головой о грудь Гарри, а Гарри в ответ бьёт его головой, но дальше этого дело не идёт. Клыки у них тоже не похожи: у Гарри тоньше, с острым будущим, у Сириуса — толще и тупее, и не вызывают боль в дёснах.       — Может, когда я пройду Презентацию, смогу показать тебе основы, — добавляет Гарри, довольный громким смехом Сириуса и его игривым обещанием, что через пару лет позвонит и напомнит о долге.       — Мне всё ещё звать тебя щенком? — спрашивает Сириус. — Или змеей... как там называют маленькую змею?       — Змейка, — говорит Гарри, вздрагивая при воспоминании ласкового шепота Волдеморта в ухе. — Щенок подойдёт.       — В Британии осталось не так много змееустов, — дразнит Сириус. — Если бы Джеймс был жив, я бы посоветовал сделать тест на отцовство.       Он шутит, это очевидно, все без исключения говорили Гарри, что он — точная копия Джеймса Поттера с глазами Лили Поттер. Его смех все еще звучит, как будто его выцарапывают из горла.

***

      Лето заканчивается безо всяких угроз смерти, а вот пятый курс начинается как раз с одной — в лице Гермионы, нависшей над ними с книгами наперевес, словно богиня учебных конспектов, охваченных святым пламенем.       — Мерлин, в такие моменты она почти хуже Того-Кого-Нельзя-Называть, — жалуется Рон.       А ещё есть новая преподавательница Защиты от Тёмных искусств, которая каким-то образом умудряется быть хуже и Квиррелла, и Локхарта вместе взятых. После очередного отвратительного урока, на котором они снова ничему не научились, Гарри начинает скучать по Псевдо-Грюмму — пусть он и оказался психом-Пожирателем, но, по крайней мере, позволял им колдовать.       — Министерство упорно отрицает возвращение Того-Кого-Нельзя-Называть, — фыркает Гермиона. — Вот почему они и прислали эту жабу преподавать Защиту. Чтобы ни у кого, не дай Мерлин, не возникло идей. — Похоже, они наконец нашли преподавателя, на которого даже Гермиона готова жаловаться — правда, исключительно потому, что Амбридж отказывается учить чему-либо вообще.       — Но откуда другим-то знать? — пожимает плечами Гарри. — Я ведь один его видел, и не то чтобы я звоню в “Пророк” с новостями. Они всё равно скажут, что я спятил или жажду внимания. Даже Дамблдор говорит, что лучше пока молчать. Гермиона делает своё фирменное лицо «все кругом идиоты, и это меня бесит».       — Седрик...       — Седрик большую часть времени был без сознания, — отзывается Гарри, снова пожимая плечами. И слава богу. Ему бы точно не хотелось, чтобы кто-то ещё видел ту Привязку. Хватит и того, что там был Петтигрю, дрожащий, как осиновый лист. — А Волдеморт пока что сидит тихо. Он же теперь выглядит как гигантская змея, Миона. Не думаю, что он особо часто выходит на прогулку.       — Это просто смешно, — возмущается Гермиона. — Самый Тёмный Волшебник всех времён вернулся, а все снова прячут головы в песок. Честное слово, они должны были догадаться ещё в первом классе! Мы-то догадались!       — Люди очень глупы, Миона, — тяжело вздыхает Рон. — И вообще, разве ты не хотела в этом году сосредоточиться на С.О.В.ах, а не опять спасать мир?       — Я умею делать несколько дел одновременно, Рональд, — обиженно заявляет она.       В последнее время она всё чаще зовёт его Рональдом, как будто они не лучшие друзья с пелёнок. Гарри не глуп — кое-что он уловил в прошлом году: все эти свидания и ревность по их поводу. Но эмоции обычных людей ему сложнее унюхать. В основном он может определить, рядом ли кто-то, ну или почувствовать сильные эмоции — например, если кто-то горько грустит. Но вот распознать по запаху влюблённость? Тут он пока пас. Может, если бы он их лизнул… но, пожалуй, лучше не рисковать.       Он твёрдо решает: этот учебный год точно будет посвящён исключительно учёбе. Первый раз в жизни. Но Амбридж, как назло, пускается в мерзкие речи о родителях Невилла и о нем самом — и тут Гарри уже не может сидеть спокойно.       И получает наказание. Ну и что? Гарри выживает в наказаниях с первого курса. Он сильно сомневается, что под розовой манжетой у Амбридж скрывается что-то страшнее Волдеморта, пьющего кровь единорога в Запретном лесу.       Он не прав — но и не совсем не прав. Перо боли действительно причиняет боль, но Гарри всю жизнь живёт с болью. Один шрам больше — какая разница? И даже почти стоит того, чтобы увидеть, как Амбридж с каждым словом всё сильнее хмурится, пока он выводит строчку за строчкой, не морщась после первого укола.       В конце он сдает ей пергамент с самодовольной ухмылкой и ленивым, почти насмешливым рычанием. Если она думает, что капля крови заставит его сдаться — она понятия не имеет, кто перед ней.       Позже, ночью, Гарри понимает, насколько ошибался. Перо не просто берёт кровь — оно её отравляет. Слова на руке горят всё сильнее, будто вырезаны в нервах, будто несут ту самую боль, что пронзала голову, когда он чувствовал Волдеморта до воскрешения.       Это всего лишь боль, твердит он себе, сжав зубы. Он терпел и не такое. Но стоит пошевелиться — и новая вспышка боли проходит от плеча до кончиков пальцев. Надо будет сходить к мадам Помфри. Если, конечно, доживёт до утра. Он справится. Он всегда справляется.       — Какую боль ты собираешься терпеть? — спрашивает голос.       Гарри распахивает глаза — и оказывается в незнакомой комнате. Тяжёлый стол, похожий на штурвал или пьедестал. И за ним — Волдеморт, возвышающийся, спокойный, следящий за ним взглядом, как за чем-то редким. Ценным.       Что за чёрт. Он же был в кровати. В башне. В Хогвартсе. Аппарировать внутри школы невозможно. Он не мог…       Волдеморт улыбается, словно читая его мысли.       — Ты всё ещё в своей постели, Шахеш, — говорит он мягко. — Во всяком случае, телом. Это сон. Но не обычный. Это сон, который мы делим.       — Чёрт, я опять тебя позвал? — спрашивает Гарри. Во сне рука не болит, что приятно, хотя рана всё ещё ярко видна — сырая, кровавая. На нём пижама «Чадли Каннонс», украденная у Рона.       — Я чувствовал твою агонию, — говорит Волдеморт. — Я… волновался. Подойди сюда. Гарри мог бы отказаться из принципа, но сомневается, что принципы что-то значат во сне. Он пересекает комнату и позволяет Волдеморту рассмотреть рану. — Как ты вообще умудрился нарваться на кровавое перо? — он поворачивает руку Гарри то в одну, то в другую сторону. — К второму слову ты должен был уже понять, что к чему.       — Это не случайность, — ворчит Гарри, раздражённый прожитым днём. — Это идея нашей новой преподавательницы Защиты. Спорю, у вас с ней отлично бы сложился дуэт.       — В мои времена телесные наказания были нормой, — говорит Волдеморт, сжимая кулак левой руки и тут же расслабляя его. — Почему, по-твоему, появились кровавые перья? — Его взгляд холоднеет. — Новое тело, конечно, чисто от шрамов прошлого. Но поверь, Гарри, мы бы подошли друг другу.       — Ужасно, — говорит Гарри, не зная, что ещё сказать. Перед ним стоит убийца и мучитель десятилетиями. Жалость — роскошь глупца. Но ни один ребёнок не заслуживает шрамов.       Волдеморт ухмыляется, едва заметно, всё ещё нежно массируя раненую руку между большим и указательным пальцами.       — Почему именно эта фраза?       — Она критиковала моего одноклассника. Его родителей довели до безумия заклятием Круциатус — при твоём непосредственном участии, так что знаешь... И сказала, что если бы они просто следовали протоколу Министерства, этого бы не случилось. Тогда я ответил, что иногда по протоколу важнее сохранить лицо, чем спасти жизни. После уроков она оставила меня.        Гарри посмотрел на слова, что мелькали под костяшками пальцев — эту злобную ложь: Министерство магии работает в интересах всех нас. Одиннадцать пустых слов, повторяющихся снова и снова.       — Сомневаешься в доброжелательности Министерства? — усмехнулся Волдеморт, наверняка вспоминая, как и сам когда-то в них сомневался, хотя это никак не оправдывает кучу убийств.       — Кучу? — переспросил он, и Гарри понял: это сон, они в головах друг друга, Волдеморт слышит хотя бы часть его мыслей. Гарри задумался — а не слышит ли он что-то в ответ? Улыбка Волдеморта стала ещё злее. — Попробуй — но не думаю, что они тебе понравятся.       — Я и так знаю, что ты злой, — фыркнул Гарри, решив, что поздним вечером ему совершенно неинтересно, что думают геноцидные маньяки. — Весь такой: кровь и кишки? Скукотища.       Он ерзал, пытаясь понять, сможет ли почувствовать Волдеморта во сне, или тот совсем без запаха. Сейчас — ничего. Но, может, стоит подойти ближе...       — Следуй своим инстинктам, маленький Альфа, — мурлыкнул Волдеморт, поднимая Гарри руку к лицу, гладя запястье по безволосой линии там, где должны были быть брови.       Гарри издал благодарный писк и, не раздумывая, потянул Волдеморта к себе, прижимаясь. Он трёт голову о его грудь, счастливо урчит в ответ на рычание — звук забавы.       — Много времени проводишь с псами, да?       — С одним только, — бормочет Гарри, смущённый путаницей. Тянется к шее Волдеморта, жадно вдыхая слабый, почти эфемерный запах. Купается в нём, щиплет плоть зубами, желая, чтобы у него на щеке были чешуйки — чтобы чувствовать, как они трутся друг о друга.       — Шахеш, — шипит Волдеморт, довольный этой мыслью, наклоняясь и прижимая лицо к шее Гарри. Новое чувство — восторг, что Волдеморт тоже хочет пахнуть как Гарри, что, может, у него внутри тоже всё вспыхивает, и, возможно, он даже позволит Гарри защищать себя...       Странная мысль. Гарри отгоняет её и сворачивается, крепко прижимая Волдеморта к себе, нарочно не думая ни о том, как приятно быть защитником, ни о шипениях удовольствия, что эхом повторяются в воздухе. Он проводит щекой по изгибу его головы, по странной текстуре. Открывает рот, чтобы вдохнуть воздух, и почти теряет сознание от удара чистого, неподдельного удовлетворения — словно заклинание сна поразило его.       Приходя в себя, Гарри чувствует, как Волдеморт крепко держит его у себя на груди, лица укрыты в противоположные плечи, а длинные когти нежно прочёсывают его волосы. Он ощущает себя ребёнком, которого несут в комнату из машины — то, что видел, но никогда не испытывал.       — Твой одноклассник, из-за которого ты пострадал, — размышляет Волдеморт, голос вибрирует у Гарри в ухе. — Он часть твоей стаи?       — Невилл? — бормочет Гарри, слегка ошеломлённый, что кажется нелепым. Усталость во сне быть не должна. — Нет. Не знаю. У меня почти нет стаи. Только Рон и Гермиона, в основном. Может, Сириус. И, э-э... — слово «ты» остаётся несказанным, но Гарри уверен, что Волдеморт это чувствует.       — Добрый маленький Альфа, — говорит Волдеморт, словно это оскорбление, но вовсе нет. Он, по сути, называет Гарри хорошим Альфой. Гарри издаёт довольный звук, гордясь. — Защищать того, кто не в стае.       — Я особо не задумывался, — признаётся Гарри. — А ты? Твои, э-э, Пожиратели смерти...? — он не может удержаться от рычания — это глупое имя, которое они себе дали, для Гарри оно ни капли смысла не имеет, ведь они же не пожирают смерть. Ему кажется, что они явно не так хороши в работе стаи, как он сам — раз Волдеморт так быстро ответил на его Привязку, раз он с удовольствием проводит часы, вдыхая именно его запах, а не Малфоя, Петтигрю или кого там ещё.       — Лорду Волдеморту стая не нужна, — говорит Волдеморт, будто его змеиный нос прижат к коже Гарри как можно ближе. — И это вовсе не мои Пожиратели смерти — это выдумка какого-то журналиста в начале войны. Это мои Рыцари.       — Ладно, — говорит Гарри, прижимаясь ближе, думая, что Рыцари, хоть и звучит драматично, всё же лучше, чем Пожиратели смерти. Ему пятнадцать, он прижимается к Темному Лорду, как маленькая змейка, ищущая тепла — и это невероятно неловко, но Гарри решает не зацикливаться на этом. — Но тебе... нравится? Я имею в виду, это странно, но... приятно.       Даже если для Волдеморта это всего лишь странный научный эксперимент, он вряд ли стал бы тратить столько времени просто на то, чтобы дать Гарри понюхать себя. После четырнадцати лет в роли чего-то вроде призрака у него наверняка полно дел — многому надо наверстать, многим темным делам уделить внимание. Если бы это был Гарри, он бы наверняка проводил часы за едой.       — Это любопытно, — отвечает Волдеморт, и Гарри воспринимает это как согласие. — Ты чувствуешь всё очень остро. Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз имел доступ к таким нелепым эмоциям.       Он поднимается с шеи Гарри, словно вампир из гроба. Берёт его руку, на мгновение внимательно изучает рану, затем подносит её ко рту.       — Э-э... — Гарри замирает, наблюдая, как язык Волдеморта — длинный, раздвоенный — извивается, лаская выгравированные буквы, повторяя это снова и       снова, кончики языка цепко охватывают каждую злобную черту. — Что... Внезапно Гарри ощущает тупую боль, которую раньше мог игнорировать во сне, но она тут же начинает стихать, растворяясь в пустоте. Он подозревает, что после пробуждения рана уже не будет так тревожить.       Язык Волдеморта скользит обратно в рот, и Гарри не совсем понимает, как он там помещается — возможно, свернулся кольцом, как змея в корзине. Лучше не думать об этом.       — Спасибо, — говорит он, позволяя руке упасть, словно она стала тяжёлой, как свинец.       — Впредь ожидаю, что ты будешь избегать таких неприятностей, — произносит Волдеморт, потому что, Мерлин, он вряд ли скажет что-то вроде «не за что». Темные Лорды, кажется, не знают слов вежливости. Он хмурится, будто только что услышал эту мысль, а Гарри просто моргает в ответ. — Это же твой год сдачи С.О.В., верно?       — Уф… да, — вздыхает Гарри.       — Ты преуспеешь, если приложишь усилия, — заявляет Волдеморт так, будто он школьный психолог, а не самый страшный персонаж из всех, что когда-либо встречались Гарри. Всё, что когда-либо происходило в его жизни, кажется не таким уж странным — а тут вдруг сам Лорд Тьмы советует приложить усилия. — Ты умён.       — Я?… На самом деле нет, — не удерживается Гарри, иронично удивляясь, что Тёмный Лорд вообще называет его умным.       — Ты умный, — рычит Волдеморт. Это не просьба, а приказ Альфы, возражения не принимаются. — Иначе ты бы меня не победил.       — Это была в основном удача и дружба.       — Гарри, — хмурится Волдеморт, — никто не выживает под моей яростью четырнадцать лет только благодаря удаче. Иди, скоро проснёшься.       Гарри сползает со стола, ловко хватает запястье Волдеморта, словно это его законное право, не задумываясь. Щекой касается его кожи, тихо шипя — лёгкое, нежное прощание. В этом странном сне, где ничего не по-настоящему, всё кажется проще, и он может позволить себе наслаждаться моментом без страха последствий.       Волдеморт смотрит вслед с выражением, которое трудно распознать — здесь, где запах почти исчез, оно кажется размытым. Будто он всегда носит маску, подходящую под ситуацию, но сейчас не может выбрать нужную.

***

      Проснувшись, Гарри едва вспоминает, что надо проверить руку — он её просто не чувствует. Но там, где он ожидает увидеть заживающую рану или хотя бы едва заметный шрам, оказывается — ничего. Совершенно гладкая кожа. Ни боли, ни следа. Ни малейшего напоминания.       Полностью капитулируя перед безумием, в которое окончательно скатилась его жизнь, Гарри проводит по коже языком, надеясь — нет, просто проверяя, — не остался ли какой-нибудь запах. Чисто из научного интереса, разумеется. Совсем не из надежды.       На вкус он — просто он. Лёгкий пот после сна. Ни следа крови. Гарри вздыхает. Тихо орёт в подушку. И идёт искать Гермиону.       — Гарри, это уже магия глубочайшей связи, — выдыхает она, потрясённая, когда он рассказывает ей всё. — И ты говоришь, это было… во сне?       — Эм, да, — Гарри мнётся, щурясь. Может, всё же стоило промолчать и заняться исследованиями самому? Хотя с его навыками... А Гермиона исследования просто обожает. — Прости, а это… не нормально?       Глаза Гермионы почти выпрыгивают из орбит.       — Ненормально — это мягко сказано! Такое случается только при по-настоящему сильной связи. Стая иногда может лечить друг друга, но только при физическом контакте и с огромными затратами. Причём обычно это Альфа лечит своего члена стаи — забирает на себя рану, уже залеченную. А вот чтобы кто-то исцелял другого на расстоянии, во сне… Ну. Видимо, Волдеморт — крайне сильный и как Альфа, и как волшебник. Это было бы… невероятно увлекательно, если бы он был не он. Я бы с радостью изучила его способности, но… ну ты понимаешь.       — Понимаю, — мрачно отвечает Гарри, чувствуя, что легче было бы просто броситься в пламя, чем это всё переживать.       Гарри вовсе не трудно было утонуть в запахе Волдеморта — в этом полном, обволакивающем ощущении блага, которое накатывало так сильно, что он мог забыть: точно, этот человек хочет убить всех магглорождённых. Он хочет убить Гермиону. Его Гермиону — прекрасную, иногда упрямую, но всегда блистательную. Он убил мою маму. Он убил столько людей. И он хочет убивать дальше.       Но не Гарри. По крайней мере, уже нет. Возможно, больше никогда. Он хочет держать Гарри на руках, так, как будто никто до него не держал. Хочет исцелить его. Хочет, чтобы он чувствовал себя в безопасности. Чтобы он был счастлив. Чтобы он…       Гермиона когда-то сказала, что, по её мнению, Гарри страдает от тактильного голода — что бы это ни значило. Но теперь он, кажется, понимает. Потому что когда Волдеморт держит его — не потому что он, а потому что кто-то — всё становится… невыносимо легче. Так много чувств, и все — слишком остро. Иногда Гарри думает: может, Сириус бы смог. Обнять его. Укачать, как младенца.       Позволить уткнуться носом в его шею и уснуть там, в тепле, в защите. Это было бы ужасно неловко, и он бы никогда не осмелился попросить. Но, может быть, Сириус бы понял. Возможно. Если бы Гарри…       Но Гарри не может просить. Даже представить это — уже больно. Он не может сказать ни Рону, ни Гермионе, хотя они бы обнимали его сколько угодно, если бы он только попросил. Но дело не в том, что они не стая. Просто это — всё равно что обнимать самого себя. А от этого легче не становится.       Может, миссис Уизли? Но у неё и так семеро детей. Она уже и так даёт слишком много. Ему неловко. Неправильно просить её заворачивать его в одеяло и держать часами, как что-то хрупкое.       — Всё в порядке, Гарри? — спрашивает Джинни, опускаясь на скамью рядом. — Что тебя гложет?       То, что Тёмный Лорд обнимается так хорошо, что, возможно, сломал меня, — думает Гарри. Но вслух говорит:       — Да ничего особенного. А у тебя?       У них с Джин странная история. Сначала были годы, когда она едва осмеливалась заговорить с ним — все тогда говорили: «боготворит», — но теперь он понимает: это была влюблённость. Потом — Тайная комната, о которой они так и не поговорили, хоть и стоило бы. Особенно если она когда-нибудь узнает о Запечатлении.       А потом, на четвёртом курсе, она вдруг спросила: действительно ли он родился мальчиком или понял это позже, и если да — как это произошло. А вскоре она стала звать себя Джин. И теперь они — друзья.       — Да всё по-старому, — хмурится она. Для неё всё куда сложнее, чем для Гарри — из-за его статуса Альфы. Её до сих пор держат в мальчишеском общежитии, и хотя братья вроде как приняли её выбор спокойно, остальные в школе — не особо. Даже родители, кажется, просто ждут, когда эта её фаза закончится.       — Прости, Джин, — тихо говорит Гарри. И он действительно сожалеет. Он никогда не поймёт, как в мире, где летают на мётлах, варят оборотные зелья и разговаривают с картинами, люди по-прежнему не могут понять что-то настолько простое.       — Вот бы у женщин тоже были свои Альфы, — ворчит она. — Тогда все бы такие: «Ой, ну конечно, получается, она всё это время была девочкой! Наш косяк».       — Омеги? — предлагает Гарри.       Он, если честно, почти ничего о них не знает. Да никто не знает. Даже книги по биологии альф едва ли упоминают омег — как будто они где-то между строк, неуместные, лишние или просто забытые.       — Омеги не привязаны к полу, — говорит она, угрюмо ковыряя в тарелке с пирожными. — Они могут быть и мужчинами, и женщинами.       — Так же, как и альфы.       — Да, но все считают, что альфы — это мужчины. А омеги — как будто вне пола. Альфы — охотники, вожди, воины, значит — мужики. А омеги… некроманты или что-то в этом духе. Следовательно — кто угодно.       — Омеги — некроманты? — Гарри поднимает брови, зацепившись за это слово. Он всегда думал, что омеги — это почти то же, что альфы, просто с чуть другими функциями. После того как понял, что большая часть общеизвестной информации — выдумки похотливых ведьм в дешёвых романах, он провёл весь второй курс в панике, ожидая, что однажды проснётся с… ну, чем-то, чего у него раньше не было, пока Гермиона не объяснила всё по-настоящему. Слава Мерлину. До сих пор не понимает, как кто-то мог взглянуть на альфа-омеговую биологию и решить, что суть её — в сексе. Иногда он всё ещё чувствует, как на него косятся, как девочки перешёптываются, будто он должен носить на шее табличку: «У меня там всё стандартно, спасибо за беспокойство».       — Это одна из ведущих теорий, — пожимает плечами Джин. — Иначе почему ген омег почти исчез, задолго до того, как начал пропадать ген Альфы? Считается, что некромантия у них была врождённой, а научиться ей было нельзя. А уничтожение всех известных некромантов подозрительно совпадает с резким падением числа рождающихся омег.       Она откидывается назад, задумчиво глядя в потолок.       — Хотя, чтобы это подтвердить, пришлось бы найти живого омегу и уговорить его на несанкционированную магию смерти. Что, как ты понимаешь, немного… неэтично.       — Мда, — говорит Гарри. — Жалко, что люди ведут себя как придурки. Хочешь, я попрошу Гермиону кому-нибудь врезать?        Это уже шутка с третьего курса — как она однажды без предупреждения приложила Малфоя по лицу. С тех пор она никого не била, но об этом ей не дают забыть.       — Спасибо, но я сама могу разобраться с кем угодно, — ухмыляется Джинни, зловеще и уверенно. Гарри помнит, какой она была малышкой — сжимала в кулаках дождевых червей и гордо называла свои пальцы «червячными».       Гарри всегда считал, что ему повезло родиться мальчиком. Он смотрит на девочек, которые часами возятся с волосами, кожей, одеждой — всем, что диктует им мир, будто по шаблону: вот как должна выглядеть девочка, ни больше, ни меньше. И он знает, что не впишется. Достаточно было однажды увидеть утренний ритуал тёти Петунии — румяна, тушь, выбор туфель к платью — и у него всё внутри сжалось: только не это, только не со мной. Тогда он решил, что, наверное, именно это значит — быть мальчиком.       Теперь, конечно, он понимает больше. Есть мальчики, которые любят платья и румяна, и есть девочки, которые и близко не трогают их. Но он навсегда будет считать Джинни храброй — за то, что она не меняется, не скидывает ни частички себя. Она девочка, зверь на квиддичном поле, носит юбки и ненавидит косметику. Но даже такая уверенность не спасает от жестокости мира. Менее добрые профессора — вроде Снейпа — всё ещё упорно зовут её мистером Уизли. Макгонагалл вежливо отказывает менять правила общежития из-за прихотей одного ученика, хотя Гарри с первого курса живёт в мальчишеском крыле. Джинни никогда бы не сдала его и не просила заступиться, но Гарри думал об этом. Просто он не так храбр, как она. И боится, что если кто-то узнает о его «нарушении», его отправят в девичью спальню — альфа он или нет. И тогда он снова переживёт кошмар начальной школы, как раз когда успел почувствовать себя своим.       Гарри лениво размышляет, не прячутся ли в Хогвартсе Омеги — эти загадочные существа, остающиеся в тени. Если их действительно по-тихому вычистили из-за связей с некромантией, то логично, что они держат всё в секрете. А раз о них почти ничего не известно, Гарри думает, что им было бы легко выдать биологические особенности за простую причуду.       А что если Луна — Омега? Гарри считает, что это было бы мило. Он всегда был любопытен к таким загадкам и уверен, что Луна с радостью ответила бы на все его вопросы. И, честно говоря, он не видит никого более очаровательного некроманта — кто пробуждает мёртвых лишь для дружеских разговоров, а потом аккуратно укладывает их спать, украшая венками из цветов.       — Ещё одно наказание хочешь, Потти? — усмехается Малфой, толкая Гарри в плечо, когда они идут в класс защиты. «Потти» — не самое остроумное прозвище, но всё же лучше, чем «Харриет», от которого Малфой отказался после того, как Рон спросил, почему он так упорно хочет сделать Гарри девчонкой — видимо, мечтая жениться на нём.       — Лучше быть трусливым подхалимом-трусом, — улыбается Гарри, наслаждаясь злым видом Малфоя.       — Что, во имя Салазара, значит «подхалимом»? — возмущается тот. — Какой-то магловский бред?       — Это значит, что ты целуешь задницу Амбридж, — подмигивает Дин. — И жрёшь всё её дерьмо.       Малфой краснеет фиолетовым.       — Минус пятнадцать очков Гриффиндору за оскорбление префекта и профессора! — визжит он. Гарри уверен, что тот хотел снять ещё больше, но главы факультетов всегда спрашивают о наказаниях свыше пятнадцати очков, чтобы убедиться, что всё по справедливости.       Занятие по Защите от Тёмных искусств снова превратилось в бессмысленную болтовню. Никаких интересных теорий, которые Гарри хоть как-то мог бы проглотить. Вместо этого — лекция про законы Министерства и почему они полезны всем, даже тем, кто вечно нищает. В общем, урок стоило бы назвать «Защита Министерства Магии». Если Фадж рассчитывает стать самым нелюбимым министром в истории Хогвартса, то у него отлично получается.       — У меня есть вопрос, — говорит Гарри, с внутренним удовольствием наблюдая, как лицо Амбридж исказилось от отвращения.       — Отношение к уроку он имеет? — спрашивает Амбридж, натягивая улыбку милой овечки.       Тема урока: почему волшебная экономика была, есть и будет такой, какая есть, и почему это всех устраивает, включая бедняков.       — Да, — отвечает Гарри.       — Хорошо, мистер Поттер, — говорит Амбридж, обнажая ослепительно белые зубы, словно пикетный забор. — Задавайте свой вопрос.       — Спасибо, — начинает Гарри. — Допустим, гипотетически, Тёмный Лорд возвращается при загадочных обстоятельствах и взрывает Гринготтс. Как думаете, экономика выдержит? Или, может, есть ещё какой-то тайный Гринготтс, который спасёт всех? Улыбка Амбридж кажется неестественной, словно рот вот-вот лопнет.       — Мистер Поттер, этот вопрос не относится к теме урока.       — Но он же про экономику, — хмурится Гарри. — Мне правда интересно, как наше замечательное Министерство справляется с финансами.       — Гринготтс — неуничтожимый банк, — холодно отрезает Амбридж. — А Тёмных Лордов не существует. Министр запретил о них даже говорить.       Гарри снова поднимает руку.       — Скажите, гипотетически, если Тёмный Лорд решит сменить имя, чтобы избежать действия Министерского закона о Тёмных Лордах, как вы думаете, этот закон просто расширят на новое имя или заведут кучу новых законов, запрещающих каждое новое прозвище?       За такой вопрос Гарри в очередной раз получает наказание — его «злодейская» фраза: «Дети не должны быть видны, не должны быть слышны, а вместо этого должны быть третьими, скрытыми». Тринадцать слов и три запятые, совершенно бесполезный набор, который Гарри выучит только на память.       Волдеморт в этот раз, кажется, не замечает мучений Гарри, или просто занят нарушением каких-то министерских законов, поэтому утром Гарри идёт к мадам Помфри. Она, кажется, так возмущена произволом Амбридж, что раздаёт справки на пропуск уроков Защиты от Тёмных Искусств словно шоколадных лягушек.       — Ты всё равно ничего не пропускаешь, — фыркает Помфри. — Какая же наглость у этой женщины! А потом ещё мне лечить последствия! Совет Попечителей точно услышит от меня об этом, мистер Поттер, обещаю.       Гарри слабо понимает, что именно может сделать этот Совет, если Амбридж назначена министром лично. Хотя Совет и сверг Хагрида во втором курсе, и несмотря на месяцы лекций о Министерстве, Гарри по-прежнему мало что понимает.       Все вроде бы соглашаются, что Хогвартс — отдельная структура от Министерства, но почему тогда министр смог воткнуть своего человека в преподавательский состав? Совет Попечителей вроде как управляет школой, но при этом связан с Министерством. Дамблдор — директор, но ещё и Главный Колдун Визенгамота — то ли суд, то ли кабинет министров. Терминология вроде бы знакомая, но ничего толком не ясно.       Чем, собственно, колдун отличается от волшебника? И почему у колдунов вообще есть главный? Что за чёртов Визенгамот? Гарри — не единственный, кого расстраивает, что его любимый предмет превратился в кошмар, но только Джинни и Гермиона ловят его и загоняют в угол.       — Гарри, ты должен нас всему научить, — заявляет Джинни.       — Что? — Гарри моргает, как будто его только что спросили, знает ли он тайный язык змей.       Гермиона закатывает глаза.        — Я рассказала некоторым другим, как создавать материальный патронус, и они хотят, чтобы ты научил остальных. Честно говоря, Гарри, несмотря на то, что ты никогда особо не учился, у тебя больше практического опыта по Защите от Тёмных Искусств, чем у всех остальных в школе. Если мы не потренируемся, как мы вообще сдавать практические экзамены в конце года? Я уверена, что это хитрый план Амбридж — подставить всех нас, чтобы Хогвартс выглядел плохо, и министр наконец смог сместить Дамблдора.       Гарри хмурится, пытаясь понять, о чём она говорит.       — Но разве это плохо ударит только по Амбридж, а значит и по Фаджу? Если единственный предмет, который мы все провалим — Защита?       — Почему это плохо только для Амбридж? — спрашивает Джинни. Гермиона тяжело вздыхает.       — Гарри, запомни: волшебники логикой не руководствуются. Им будет плевать на причины — главное, что двести учеников провалили экзамен. Они дальше не копают и винят директора, а не преподавателя.       — Это чертовски глупо, — раздражённо говорит Гарри. — Ладно, я могу вас научить патронусу, но остальному — не уверен. Теории я толком не знаю.       — За эту часть отвечу я, — заявляет Гермиона. — Ты же просто сосредоточься на том, чтобы научить нас колдовать.       — Нам нужно где-то практиковаться, — вставляет Джинни. — Она запретила тренировки вне уроков.       — Похоже, она хочет, чтобы мы все провалили, — вздыхает Гарри. — И, судя по всему, Дамблдор ничего не сделает. Иначе уже давно бы сделал.       — Его руки связаны Министерством, — подтверждает Гермиона, хотя Гарри думает, что это слегка преувеличение, учитывая, как Дамблдор в своё время умудрялся лавировать и влиять на ход событий.       Но, судя по всему, сейчас он действует по своим собственным капризам, и студентам снова приходится самой решать проблемы. — Поиск места для тренировок оставь мне. У меня есть один человек.       — У тебя есть знакомый, который найдет место для тренировок? — — с усмешкой интересуется Джинни. — Есть один на все руки мастер, — пожимает плечами Гарри. — Очень помогает, когда не мешает.       Он спускается на кухню, щекочет грушу, весело здоровается с домовыми эльфами и просит, не приведёт ли кто-нибудь Добби.       Добби, как всегда, на высоте — проводит Гарри к идеальному месту, которое называет Комнатой Прихода и Ухода, хотя сам чаще использует её, чтобы помогать Винки с её… увлечением сливочным пивом.       — Это тяжело, приятель, — говорит Гарри, вспоминая Сириуса, которому он не раз помогал в пьяном виде забраться в постель. Он берет с собой Рона, Гермиону и Джинни, а также Фреда, Джорджа и Невилла, которые случайно оказались поблизости и решили присоединиться к ним, чтобы посмотреть на это, чувствуя себя более чем довольным своим успехом.       — Это наш шкаф для метел! — говорит Фред, когда появляется дверь.       — Только не совсем, — парирует Джордж, когда все заходят внутрь.       — Это Выручай комната, — ахает Гермиона, а, увидев недоумённые взгляды остальных, фыркает. — Серьёзно, как вы до сих пор не прочитали «Хогвартс: История»?       — Я пролистал немного, — оправдывается Рон.       — Добби говорит, что эльфы зовут её Комнатой Прихода и Ухода, — пожимает плечами Гарри. — В любом случае, пока что это будет наша тренировочная комната по Исскуствам защиты.       — Исскуства защиты? — спрашивает Джинни, тыкая пальцем в многочисленные книги по защите от темных искусств, выстроенные вдоль дальней стены.       — Да, сокращенно ДА — говорит Гарри. Он не смог придумать ничего лучшего в столь короткие сроки.       — Как ты думаешь, сколько людей захотят посещать эти уроки?       — Много, — говорит Невилл.       «Много» — это мягко сказано.       — Семьдесят восемь? — восклицает Гарри, поражённый списком Гермионы. — Думаю, нам долго не удастся хранить это в тайне.       — Не обязательно скрывать, — говорит Гермиона. — Она запретила практиковать магию в общежитиях, залах, библиотеке, кухнях, Большом зале, на территории замка, включая поле для квиддича, Хогсмид и коридоры. Но про Выручай комнату ничего не сказано — она технически существует в межпространственном кармане и поэтому не считается частью территории замка. Вот что она получает за то, что предпочла многословность масштабу. Запретила все клубы и группы, включая квиддич, но про репетиторство — ни слова, а именно этим мы и займёмся. Если решит запретить и его — будем решать проблему по ходу.       — Ладно, — Гарри говорит нерешительно. Семьдесят восемь. Он всё ещё не мог поверить. Одно имя Анджелины само по себе шокировало — он никогда бы не подумал, что она тратит свободное время не на поле, хотя квиддич сейчас распущен — не может это длиться долго, слишком много игроков вроде Малфоя с родителями из больших шишек, которые наверняка не потерпят этого. Наверное, сейчас она единственная, кто ненавидит Амбридж ещё сильнее, чем он. — Семьдесят восемь. Семьдесят восемь.       — И будет ещё больше, когда узнают, — весело добавляет Джинни.       — Большинство — на пятом и седьмом курсах, — объясняет Гермиона. — Никому не хочется завалить экзамены.       — Хорошо, — Гарри повторяет снова. — Надеюсь, Комната выдержит семьдесят восемь учеников. Плюс меня. Комната вмещает всех без проблем, словно обижаясь, что Гарри вообще сомневался.       Гарри и не заметил, как ужасно скучал, пока наконец мозг не начал просыпаться на уроках защитных искусств — ой, то есть на уроках репетиторства по защите. Он уже даже не чувствует нужды устраивать пассивно-агрессивные перепалки с Амбридж, спокойно передаёт ей одну из записок Помфри «Выход из тюрьмы» и уходит доставать Хагрида, когда ему вздумается.       Даже инквизиция Амбридж становится забавной: она стоит с этим своим маленьким блокнотом, опрашивает профессоров, и, кажется, даже не замечает, когда те прямо ей в лицо называют её идиоткой. Некоторые — Снейп, Макгонагалл — особо не скрывают. Другие же мстят по-своему: профессор Спраут, например, всякий раз, когда Амбридж начинает говорить, с извиняющимся видом вытаскивает визжащую мандрагору и просит её повторить, а потом просто вырывает ещё одну. Гениально — Гарри даже не возражает, что уши у него звенят ещё несколько часов.       Увольнение Трелони вызывает лёгкую грусть, но, честно говоря, она ужасный преподаватель, и лучше она от этого точно не стала. Гермиона объясняла, что гадание — это дар, с которым либо рождаются, либо нет, но всё же можно было бы преподавать теорию, историю или что-то в этом духе, а не пророчить студентам их ужасную смерть по три раза в неделю или предсказывать, что Анджелина с Фредом вот-вот начнут встречаться, хотя они уже вместе весь учебный год.       То, что Дамблдор решился вмешаться именно сейчас, раздражает Гарри. Не когда учеников калечат под видом наказания, не когда их толкают к провалу на экзаменах, а ради увольнения их некомпетентного профессора гаданий — и, если честно, увольнение было заслуженным. Это безумие — директор безумен, весь чёртов волшебный мир безумен, и если бы Гарри не был так невезуч с магловскими родственниками, давно бы махнул рукой.       — Гермиона, твои родители могли бы меня усыновить? — спрашивает Гарри. — По крайней мере, магловское правительство хоть как-то логично.       — О, Гарри, — сочувственно говорит Гермиона, а потом долго убеждает его, что на самом деле никакое правительство не имеет смысла, все немного сошли с ума, и, может, им стоит просто уехать жить в лес, но, о, как же ей будет не хватать библиотек.       — Ну, у маглов хотя бы нет Тёмного Лорда, — добавляет Рон, потом задумывается. — Или есть?       — Ну, — говорит Гермиона, и они узнают много нового о разных диктаторах, а также о демократически избранных лидерах, которые по сути — те же диктаторы, только с более продвинутой пропагандой.       — Так что весь мир — дерьмо, — заявляет Джинни. — Тогда давайте сделаем из этой дичи самый вкусный сэндвич.       — Красиво сказано, — соглашается Гермиона. — Хотя я собираюсь пойти в юриспруденцию.       — Я буду счастлив, если просто сдам все свои С.О.Вы, — вздыхает Рон.       И вот, несмотря на то, что мир, кажется, катится в ад, жизнь Гарри удивительно ровна, и он не совсем понимает, как с этим быть, постоянно оглядываясь через плечо в ожидании следующего смертельного удара. Даже Малфой в последнее время держится в стороне — явно доволен ролью личного маленького головастика Амбридж.       — Думаю, я просто не умею не быть в постоянной опасности, — говорит Гарри Хедвиг, которой, конечно, плевать. — Представь, всю жизнь за тобой гонится злой, настойчивый орёл. А потом орёл вдруг перестаёт, собирает своих, э-э, орлиных друзей, и все бросают погоню. Теперь ты можешь жить своей спокойной совиной жизнью, но ты не умеешь — у тебя не было совиных родителей, и, может, ты никогда не был по-настоящему счастлив. И теперь, когда ты в безопасности, тебе скучно, и это кажется глупым. Ты даже начинаешь скучать по тому, как орёл гнался за тобой, потому что это давало тебе цель и избавляло от необходимости принимать решения. Поняла?       Хедвиг толкает его руку, прося погладить её. Гарри вздыхает.       И как только Гарри начинает думать, что, может, сможет привыкнуть к счастью — или хотя бы к более счастливой жизни — ему снится, что он убивает Артура Уизли.

***

      Он жив. Жив лишь потому, что Гарри в пижаме ворвался в кабинет директора посреди ночи, вопя, что отца Рона проглотила гигантская змея. Но он жив — успели спасти, теперь в Святом Мунго, а Рон и Джинни на грани отчаяния. Он жив. Просто жив.       Гарри никогда не был так взбешён.       Он до сих пор не понимает, как Волдеморт смог так тихо пробраться в его голову в начале года. Запечатление — эта странная связь между ними — кажется невероятно крепкой, хотя Гарри и не припоминает никаких ритуалов: ни крови, ни обменов, ни чего-то такого.       У Волдеморта уже есть его кровь — взятая на кладбище в ту первую ночь безумия. Насколько Гарри знает, у него нет крови Волдеморта, отравленной до крайности, но он не намерен позволять этому сломать себя.       Он ложится, заставляя себя не метаться по постели, закрывает глаза и думает о Волдеморте — о Шахеше. Это больно, ведь он привык считать его безопасным, особенно когда тот почти ничего не делает. Ничего, похожего на тот ужас, которого он ожидал. Пока что.       Глупость. Его роковая ошибка — самоуспокоенность, о которой дядя Вернон с хлёстким словом предупреждал, когда подозревал, что Гарри слишком расслабился. И эта же самоуспокоенность чуть не убила отца Рона. Гарри дышит коротко и сердито, не может остановить кипящую внутри ярость. Он думает о Волдеморте, и эта мысль сжигает его изнутри.       Вдруг Волдеморт появляется в той же комнате, что и раньше, но не один. Рядом стоит отец Малфоя — ещё один повод для Гарри шипеть, хотя тот и не обращает на него внимания.       Волдеморт смотрит на Гарри непроницаемым взглядом и приказывает Малфою уйти. Тот с поклоном удаляется.       — Шахеш, — произносит Волдеморт, голосом, в котором слышится и интерес, и угроза, — что привело тебя ко мне?       Гарри ощетинился, как зверёныш, сорвавшийся с цепи:       — Ты пытался убить мистера Уизли! — взрывается он, рычит, почти шипит, едва не захлёбываясь собственным гневом. Вся его суть — сплошной сгусток обнажённых нервов, сдерживаемый одной-единственной нитью решимости: не кинуться к Волдеморту, не позволить себе снова быть утешенным. Он пришёл не за этим. И не позволит заманить себя обратно.       Волдеморт хмурится, не испуганный — раздражённый, как человек, которому мешают сосредоточиться.       — Кого?       — Артура Уизли, — выпаливает Гарри, ещё сильнее вспыхнув от того, что Волдеморт, по-видимому, даже не знает имени своей жертвы. — Отец Рона. Работает в Министерстве. Его чуть не убила твоя чёртова змея. Я видел это!       — Я там не был, — мрачно отзывается Волдеморт, и его хмурость становится внимательной. — Как ты мог это видеть?       — Глазами змеи, — Гарри почти плюётся, голос срывается на яростный шёпот. — А как же ещё?       — Ты видел глазами Нагини? — переспрос Волдеморта звучит тише, с ноткой искреннего удивления. Хмурость сменяется задумчивостью. — Удивительно. Расскажи, что именно ты видел.       — Да чтоб я! — Гарри взрывается вновь, с отвращением сбрасывает змеиный язык и возвращается к английскому. — Ты даже не знал, кто он такой?! Тогда зачем ты пытался его убить? Он мой друг!       — Он оказался не в том месте, не в то время, — отмахивается Волдеморт. — Я не приказывал убивать кого-то конкретного. Он охранял то, что мне нужно.       — Ты это получил? — выпаливает Гарри, и, не дожидаясь ответа, уже чувствует — знает. Ответ вспыхивает в их общей голове прежде, чем Волдеморт успевает соврать. Внутри него поднимается глухая стена, каменная, как запечатанный гроб.       — Значит, он чуть не умер просто так. Блестящий план, — скалится Гарри, горько и ядовито.       Волдеморт не спорит. Он выглядит почти... раскаявшимся.       Хорошо. Гарри хочет, чтобы он почувствовал — пусть хотя бы кроху той боли, которая разрывает его самого. Пусть захлебнётся. Пусть утонет.       — Первоначальный план был надёжнее, — ровно говорит Волдеморт. — Но я изменил его... ради тебя.       Значит, вместо Артура Гарри должен был стать закуской для змеи. Он бы предпочёл, чтобы так и вышло.       Лицо Волдеморта темнеет, как надвигающаяся буря.       — Не смей думать об этом снова.       — А то что? — бросает Гарри. — Я же сказал, это ничего не меняет. Я всё равно буду сражаться с тобой. Останавливать тебя. У меня это хорошо получается.       Рык Волдеморта больше похож на рёв — яростный, первобытный, мгновенно бросающий Гарри в воспоминание о Тайной комнате, о ненависти василиска, такой плотной, что, казалось, сама каменная кладка её чувствует. Комната дрожит. Дрожит сам Гарри. И что-то внутри — глубокое, инстинктивное — зовёт его отреагировать как юному Альфе, оказавшемуся перед древним, сильным, своим Наставником.       Но Гарри давит эту часть, приказывает ей замолчать и рычит в ответ, подростковые клыки сверкают, шип вырывается откуда-то из самого сердца: гнев, гнев, гнев — боль.       Боль. Предательство. Горе. Всё то, о чём он изо всех сил старался не думать.       Боль, проснувшаяся сразу, как он понял: его безопасность — это больше не безопасно.       Рычание Волдеморта стихает так же внезапно, как и началось. Он смотрит на Гарри — пристально, долго — а потом едва заметно смягчается, голос становится почти ласковым:       — Шахеш. Иди ко мне.       — Нет, — выдыхает Гарри, дрожащий, словно всё выплеснул наружу. Он хочет пойти. Но не может. Он всё ещё зол. И — хуже того — чувствует себя преданным. А ещё хуже — ему стыдно за это чувство. Ведь Волдеморт никогда не притворялся. Он всегда был тем, кем был.       — Ребёнок, — выдыхает Волдеморт, вставая и обтекая стол, как змея. — Мой маленький Альфа. Иди сюда. Не глуши инстинкты.       Он не торопится. И всё это время двигался — плавно, без шума, как вода заполняет пространство. Гарри не двигался. И теперь — пойман. Схвачен. Как глупая рыбёшка, принявшая крючок за нечто лучшее.       — Шахеш, — мурлычет Волдеморт, тише, глубже, успокаивающе. — Я не знал, что этот человек тебе дорог.       — Это не должно иметь значения, — бормочет Гарри, уже уткнувшись носом в его шею, слишком истощённый, чтобы оттолкнуть его. Он пахнет… домом. Даже если не должен. Даже если это не может быть домом. У Гарри никогда не было дома.       — Я могу убивать, — говорит Волдеморт спокойно, почти ласково, его когти скользят по волосам Гарри. Он склоняется ближе, вдохнув его запах так, будто это и есть магия. — Я буду убивать. Но ты имеешь моё слово. Честь Альфы. Я постараюсь не тронуть тех, кто тебе дорог.       Белый шум. В голове у Гарри — пустота и звон. Он знает, что это значит.       Гермиона рассказывала. Слово Альфы, особенно с залогом чести — это не просто обещание. Это почти клятва. Почти контракт, заключённый не пером, а инстинктом.       Он чувствует, как что-то в нём дрожит — глубокое, рефлекторное. Если бы он дал такую клятву — он бы скорее умер, чем нарушил её.       Гарри знает, что не должен этому доверять. Он уже говорил: Волдеморт любит отказываться от Альфа-ролей, когда ему удобно. Он, возможно, самый умелый лжец из всех, кого знает Гарри. То, что Гарри считает честью — доверием, словом, которое держат, — почти наверняка не совпадает с тем, что Волдеморт под этим подразумевает.       Он не может представить, чтобы Волдеморт действительно строил свои планы с оглядкой на что-то столь… человеческое. Как близкие Гарри. Он даже стаю никогда не хотел. Почему ему должно быть дело до стаи Гарри?       — Если ты это сделаешь, — шепчет Гарри, — я буду тебя ненавидеть. А я… не хочу.       Он не знает, когда перестал его ненавидеть. Или был ли момент, когда действительно ненавидел. Легко было ненавидеть призрак — кошмар в рассказах, имя в учебниках. Но не мужчину из плоти и крови, который сейчас держит его так, как будто... как будто это что-то значит.       — Это было бы неудобно, — спокойно замечает Волдеморт, как будто речь идёт о лёгком дожде за окном.       Гарри отступает. Берёт его за запястье, медленно проводит большим пальцем по шраму — там, где Гермиона сказала. Он не знает, зачем делает это. Просто... делает.       — Ты не должен был. Со мной всё было в порядке.       — И всё же мысль о твоей боли мне… неожиданно неприятна.       Гарри вскидывает голову, резко. Его глаза — почти сверкают. Но лицо Гарри резко поднимает глаза и видит, что выражение лица Волдеморта спокойное, апатичное, как будто он только что не признался, что ему, возможно, не все равно, если Гарри страдает. Гарри подносит руку к лицу, вдыхает запах на запястье, а затем впивается в него зубами, стонет, когда его рот наполняется этим запахом. Это лучше алкоголя, лучше всего на свете. Он не хочет отказываться от этого.       Но он справится. Он сталкивался с худшим: василиском, дементорами, первым разом, когда дядя Вернон избил его так, что он не мог пошевелиться, и той потерей родителей, что осталась в тени памяти.       Гарри вздыхает и прижимается ближе, не пытаясь сопротивляться, когда Волдеморт берёт его на руки. Он чувствует, как клыки скользят по коже его шеи — там, где спрятана чувствительная железа — и невольно вздрагивает.       — Не ожидал, что тебе не всё равно.       Он прячет лицо в змеиных чешуйках на горле Волдеморта.       — И меня это тоже удивило, — тихо признаётся тот, нежно поддерживая Гарри за голову.       — Шахар, — выдыхает Гарри, позволяя себе расслабиться, хоть и на миг забывая об инстинкте борьбы, окутавшись защитой, нежностью и спокойствием. Сердце наполняется странным счастьем, и он тихо мурлычет. — Скучал по этому.       Волдеморт молчит, но Гарри знает: довольное урчание в его груди — лучший ответ. Он впустил Гарри в свою голову, утешил, пообещал не трогать тех, кого Гарри любит — пусть и не отказался от убийств вообще, но шаг за шагом сказал, что заботится о нём.       Доверять снова — глупо. Всегда было глупо. А вот тело Гарри — вот оно, настоящее безумие, что втянуло их в это.       Но, размышляет Гарри, всю жизнь его называли глупым. Может, стоит оправдать ожидания.