Сжигая звериную шкуру

      Дамблдор хочет, чтобы Гарри научился окклюменции. Он догадался, что проникновение Гарри в разум Нагини было не просто случайностью, а что сознание змеи связано с разумом её хозяина, а значит, и с самим Гарри. Дамблдор беспокоится, что Волдеморт может шпионить в разуме Гарри, выковыривая мысли, как курица зерно. Он хочет, чтобы Гарри умел защищаться от ненасытного аппетита Волдеморта и поэтому настаивает, чтобы тот освоил окклюменцию. Всё это звучит очень разумно.       Гарри отказывается. Дамблдор всё ещё не знает о Запечатлении, не знает, что Волдеморт уже поселился у Гарри в голове и торчит там уже несколько месяцев, а Гарри не может заставить себя рассказать ему об этом. Почему — он и сам толком не понимает. Когда-то он бы рассказал Дамблдору всё. Но сейчас единственное, о чём он может думать, — что сказать правду Дамблдору будет всё равно что сброситься с Астрономической башни. А Гарри не хочет этого делать. Так что он лжёт.       — Почему нет, мальчик мой? — спрашивает Дамблдор. — Если тебе не хочется впускать профессора Снейпа в свой разум, я мог бы обучить тебя сам, хотя не скрою: Северус куда лучший окклюмент.       Вся эта история со Снейпом звучит отвратительно. Гарри скорее проглотит ножи, чем позволит мастеру зелий шарить своими масляными пальцами в его голове. Но и Дамблдора туда впускать он тоже не может. Почему именно — не знает. Но не может. Дамблдор бы не стал его винить, Гарри уверен. Для Дамблдора он всё ещё ребёнок — бедный мальчик, не ведает, что творит, и всё в этом духе. Но он всё равно как-нибудь обернул бы это против Волдеморта, а Гарри этого допустить не может.       Я должен его защитить, думает Гарри, и это абсурдно — будто Волдеморту нужна чья-то защита. Волдеморт — это тот, от кого другим нужна защита. Но вслух Гарри этого не говорит. Он говорит:       — Я уже умею.       Что, честно говоря, ужасная ложь, одна из худших, особенно если учесть, насколько легко это проверить — ведь он сидит тут запертый с мастером легилименции.       Дамблдор позволяет удивлению лишь чуть-чуть дрогнуть на лице, а потом, будто уловив запах лжи Гарри, говорит:       — Надеюсь, ты не возражаешь, если я проверю твои щиты? Просто для уверенности.       — Хорошо, — отвечает Гарри и вдруг ощущает, будто он и правда сиганул с Башни, а желудок его остался болтаться где-то позади.       Дамблдор делает что-то — произносит заклинание, видимо, чтобы прочитать его мысли. Гарри ощущает лишь лёгкое давление, а потом директор откидывается в кресле, лицо у него странное: смесь ошеломления, облегчения и подозрения.       — Твоя окклюменция безупречна, мальчик мой, — наконец объявляет он, и Гарри чувствует, будто врезался в землю на полной скорости. — Осмелюсь сказать: это лучшая окклюменция, что я когда-либо встречал.       — Спасибо, сэр, — говорит Гарри, плывя, как потерянное облако, оторванное от своей грозы, всю дорогу до гостиной.       Как он сумел обмануть Дамблдора и заставить его поверить, что знает окклюменцию?       Ответ очевиден: никак. Что поднимает следующий вопрос — кто тогда? И это тоже очевидно, если подумать; конечно, Волдеморт не позволил бы Гарри бродить с головой, открытой настежь, готовой к разграблению. Не тогда, когда эта голова полна Волдеморта.       Гарри не подозревал, что такое вообще возможно, но, впрочем, он и сам мало что знал об окклюменции — или легилименции. Он задаётся вопросом: означает ли это, что Волдеморт всегда присутствует в его голове — пусть даже едва заметно? И пробует на ощупь эту мысль.       Волдеморт, думает он очень громко. Шахар?       Ничего. Но это может значить что угодно. Возможно, Волдеморт слишком занят, чтобы ответить ему сразу. А может, он просто намеренно его игнорирует.       Ты отвратительный Тёмный Лорд. Худший из всех, кого я когда-либо видел, — мысленно кричит Гарри и задумывается, возможно ли испытать Круцио в ментальном формате.       Ни звука. Ничего. Гарри решает, как и со многими другими тревожными вещами в своей жизни, отложить это в долгий ящик — до того момента, когда игнорировать станет уже невозможно.

***

      Впервые за всё время Гарри покидает замок на зимние каникулы. Впервые у него есть место, где он действительно хочет быть.       Гриммо-Плейс, дом номер двенадцать, в этот раз не заполнен людьми — только Сириус, Гарри и Клювокрыл. Но Гарри не променял бы это ни на что. Ему приятно быть объектом ленивой заботы Сириуса. Тот изо всех сил старается наверстать все потерянные годы, хотя Гарри не раз говорил ему, что ни в чём его не винит.       Он не раз помогает Сириусу подниматься по лестнице, сидит с ним, когда тот зарывается лицом в матрас, плача по Джеймсу — почти всегда по Джеймсу. Хотя иногда он плачет и по своему младшему брату, Регулусу.       Регулус был Пожирателем смерти, объясняет Сириус на следующий день, когда Гарри осторожно задаёт вопрос.Его завербовали, когда он был ещё совсем молод. И умер он тоже молодым.       — Я всё время думал, что смогу его спасти, — признаётся Сириус с усталой грустью, ковыряя кукурузные хлопья. — Всё думал, что смогу его вытащить… но он сам не хотел. Он был воспитан в этом. Это урок, который тебе стоит выучить, Гарри, — он серьёзно указывает на него ложкой. — Нельзя спасти того, кто не хочет быть спасённым. Он не даст тебе этого сделать. Запомни.       — Конечно, — говорит Гарри. — Слушай, а давай выведем Клювокрыла на улицу? Может, ему понравится снег.       Клювокрылу снег не по вкусу. Но ничего — Бродяга любит его за них обоих.

***

      В ту ночь, всё ещё приятно согретый и мутный от огневиски, Гарри каким-то образом умудряется снова оказаться в голове Волдеморта.       — Ты что, живёшь в этой комнате? — спрашивает он, подходя ближе.       — Ты пьян? — спрашивает Волдеморт, с едва заметным весельем в голосе.       — Нет, я несовершеннолетний, — врёт Гарри, обходя стол. — Никогда в жизни не видел алкоголя.       Он мог бы сесть на краешек, как раньше. Но ему надоело сдерживаться. Надоело стыдиться своих желаний.       Следуй своим инстинктам, — разве не так говорит ему Волдеморт?       Он поддаётся инстинкту свернуться калачиком у Волдеморта на коленях, уютно устраиваясь и тут же начиная довольно урчать, как только зарывает лицо в то самое место, которое всё больше начинает казаться его.       — Мерлин, ты так вкусно пахнешь.       — От тебя пахнет псиной, — хрипит Волдеморт, и — о нет — он звучит недовольно, он пахнет недовольно, даже несмотря на то, что его руки удерживают Гарри на месте.       Гарри испускает жалобное шипение, ища заверения, утешения, и Волдеморт вздыхает.       — Шахар… — шепчет Гарри, прижимаясь ближе, всем телом умоляя, чтобы Волдеморт его не оттолкнул.       — Тише, дитя.       Он не отталкивает — напротив, притягивает его ближе, прижимает лицо Гарри прямо к своей пахучей железе, гладит его руками — по волосам, спине, бёдрам — купая в своём запахе, вытесняя запах Сириуса. Он вытаскивает Гарри из его укрытия, подавляя рык, который тот издал, и смазывает их лица друг о друга снова и снова, пока Гарри не убеждается, что теперь пахнет Волдемортом — и ничем другим.       — Прости, — бормочет Гарри, теперь уже довольный, уловив, как рычание Волдеморта перешло в более умиротворённый тон.       — Не приходи ко мне, когда от тебя пахнет другим Альфой, — говорит Волдеморт жёстко, хотя его рука продолжает гладить Гарри по волосам.       — Угу, — вздыхает Гарри, с усилием поднимая руку, чтобы погладить чешуйки на шее Волдеморта. Он морщится от новой вспышки боли в дёснах. В последнее время это чувство только усиливается — похоже на ростовые боли.       Волдеморт, похоже, замечает.       — У тебя болят клыки?       — Мои дёсны, — поправляет Гарри, слегка приоткрывая рот и мутно глядя на лицо Волдеморта, который осторожно прощупывает его рот большим пальцем. Он и правда похож на змею — совсем не на того красивого мальчика, который обвёл Гарри вокруг пальца во втором курсе. Даже чертами лица они не схожи. Того мальчика поглотила змея, та самая, что сейчас держит Гарри у себя на коленях. И это нормально. Гарри всегда любил змей.       — Твой разум поразительно незащищён, — говорит Волдеморт. Что означает: упс, он, должно быть, подслушал Гаррины мысли про его змеиное лицо. Но Гарри не понимает, почему это должно его расстроить. Он действительно похож на змею. Вероятно, он и вправду выбрал себе такой облик сам.       Сейчас оба его больших пальца — у Гарри во рту, и Гарри вовсе не собирался проводить языком по коже, но язык — он ведь был тут первым, и ему больше некуда деться.       Запах — куда сильнее, когда он во рту. Густой, насыщенный. Глаза Гарри закрываются сами собой от чистого, бездумного блаженства. Волдеморт начинает ворчать — по-своему мурлыкая, как Гарри почти уверен — и его пальцы начинают медленно вращаться над дёснами, прямо там, у основания клыков, где болит. Массируя. Гарри стонет — поблагодарить он не может, не с чужими пальцами во рту, — и его собственное мурлыканье становится только громче. Когда боль отступает, и Волдеморт убирает руки, Гарри с трудом сдерживает шипение — недовольное, потерянное, оттого что вкус ушёл.       Он проводит языком по дёснам, смакуя запах, оставшийся внутри.       — Можно я навещу тебя летом? Ну, лично?       — В этом доме много тех, кто хотел бы причинить тебе вред, — предупреждает он. — Тебе придётся заявить о себе. Я не стану делать это за тебя.       Гарри подозревает, что Волдеморт уже сказал что-то своим Рыцарям. Никто из его безумных последователей не пытался его отравить, проклясть или похитить весь учебный год. Но он понимает — дело не в этом. Не совсем. Это не о безопасности. Это — о том, чтобы Гарри доказал, что он Альфа. Это тренировка.       Гарри оскаливает зубы — свои клыки, что уже подросли с того самого визита на кладбище, — и рычит. По-настоящему. В этом звуке есть вес, есть сила, за ним — угроза.       — Я это сделаю.       Он всё ещё не знает, какой змеёй окажется. Почти наверняка — не василиском. Но, возможно, чем-то почти столь же смертоносным. Достаточно сильным, чтобы с этим справляться. Достаточно сильным, чтобы защитить всех остальных.

***

      Сириус отправляет Гарри обратно в школу с двусторонним зеркалом, которое по сути является мобильным телефоном, способным звонить только одному человеку. Он в основном рад, что оно у него есть — на случай, если у Сириуса случится одна из его плохих ночей, чтобы тот всегда мог связаться с ним, а Гарри смог бы сделать всё возможное, чтобы его утешить.       Второй семестр тянется мучительно. Дамблдор большую часть времени отсутствует — занимается, по предположению Гарри, чем-то противоположным тёмному лордству.       Светлое лордство с фениксами. Амбридж продолжает вести войну Министерства, заменяя палочки на планшеты, проклятия — на оформленные требования, которые никто не читает. Наконец наступает экзаменационная неделя, и Гарри никогда ещё не был так рад её приходу. Он надеется, что когда сотни студентов не провалятся, Амбридж уползёт обратно в ту дыру, из которой её выкопал Фадж.       У Гарри половину предметов принимает экзаменатор Марчбэнкс, и это нормально, даже несмотря на то, что она дружит с Люциусом Малфоем — он знает, что она также дружит и с Дамблдором, хоть и не до конца понимает, как это работает: они кажутся слишком противоположными. Может, ему стоит у неё спросить совета, учитывая, что он теперь дружит с половиной Ордена и с кем бы он ни был для Волдеморта.       В целом Гарри доволен своими экзаменами. Он ужасен в зельях и арифмантике, но это ничего — он почти уверен, что хотя бы получит "Удовлетворительно" по каждому. Он довольно силён в трансфигурации и заклинаниях. История может пойти в любую сторону, потому что он не до конца помнит даты и не уверен, что не ошибся. Гербология всегда считалась экзаменом, к которому не нужно готовиться — и теперь он понимает, почему. Если у тебя есть хоть капля склонности к садоводству, всё это чистая логика. Теперь он понимает, почему Невиллу это так нравится. Что касается Защиты, он рад: все дополнительные занятия себя оправдали. Он уверен, что Марчбэнкс хотя бы немного впечатлена.       Проблемы начинаются на экзамене по предсказаниям. Иронично, но это может оказаться его самым высоким баллом за практику, ведь он не может объяснить, что пророчество, которое он "видит", вовсе не пророчество, а видение настоящего момента, увиденное глазами другого. Он не остаётся, чтобы гадать, какую оценку получил, а уходит сразу, как только экзаменатор заканчивает вопросы.       Только не Сириус.       Во всех своих тревогах — о том, что близкие окажутся под прицелом Пожирателя смерти или, хуже того, самого Волдеморта — Гарри ни разу не задумывался, что это может быть Сириус. Он должен быть по-прежнему в укрытии, он даже не может покинуть дом. Он должен быть в безопасности — по крайней мере, от внешнего мира, пусть даже Гарри и не до конца уверен, что он в безопасности от самого себя. Но видение было безошибочным, таким же реальным, как и те, что он видел глазами Нагини, хотя на этот раз — глазами Волдеморта.       — Оставь моего крестника в покое, — прорычал Сириус, весь в позе Альфы, угрожающе, с вызовом на дуэль.       И хотя Гарри до сих пор не до конца верит, что Волдеморт не причинит вреда тому, кого он любит, если ему это покажется полезным, он знает: Альфа, вызывающий Волдеморта на дуэль, отменяет любые обещания. Отказаться от вызова — значит предать всё, что он есть: и человека, и змею. И другой Альфа, бросающий вызов из-за Гарри — когда Гарри почти уверен, что он — самое близкое к "присвоению", на что Волдеморт вообще был способен, — он никогда не откажется. И он не будет сдерживаться.       А Сириус — глупый. Любящий, благородный, но глупый — проиграет.       И Гарри потеряет его.       — Нет времени объяснять! — кричит Гарри, пробегая мимо Джинни по лестнице. Она бросается за ним.       — Сириус вызвал Волдеморта на дуэль — долгая история — они в том же месте, где напали на твоего отца, мне нужно туда попасть и остановить их!       — Отдел Тайн, — подтверждает Джинни. Та же стальная решимость появляется на её лице — как тогда, когда она готовилась к дуэли в Комнате Требований.       — Я иду с тобой.       — Джин, нет, это…       — Кто куда идёт? — спрашивает Гермиона. Рон появляется у неё за плечом и говорит:       — Если ты идёшь — мы тоже. Мы же вместе против мира, помнишь?       А потом, потому что жизнь Гарри — это абсурд, появляются Луна и Невилл. Идея с тестралами принадлежит Луне, Гарри говорит «почему бы и нет», и они отправляются.       Гарри остаётся только надеяться, что дуэль занимает очень много времени. Он время от времени кричит на ту часть Волдеморта, которая поселилась у него в голове, но не уверен, что это хоть как-то помогает. Он не видел Пожирателей смерти в видении, но это не значит, что их там нет, что они не кружат сейчас вокруг его крёстного, как стервятники.       Чёрт побери, Сириус, — думает Гарри, подгоняя тварь лететь быстрее. Почему это должен был быть именно Отдел Тайн? Почему не какое-нибудь место в Хогсмиде? Чайной комнате явно бы не помешал ремонт.       Только когда Гарри ведёт их вперёд по залу, полному того, что выглядит как пустые снежные шары, но, вероятно, являются хрустальными шарами, он понимает, что он идиот. Его провели.       — Ублюдок, — рычит он с настоящим чувством, надеясь, что Волдеморт, где бы он ни был, это услышит.       — Может, они уже закончили? — предлагает Гермиона.       — Ты шутишь? Альфа-дуэль? — говорит Рон. — Тут бы всё уже разворотили.       — Их здесь нет, — хрипит Гарри. — Их никогда не было. Этот придурок обманул меня.       Он солгал мне.       Он использовал нашу связь, чтобы солгать.       И это больно — возможно, больше, чем должно быть, ведь он рад, что никакой дуэли между его... его Шахаром и его крёстным не произошло и не произойдёт. Сириус в безопасности.       Ему даже в голову не пришло, что видение может быть фальшивкой. Он не понимает, зачем Волдеморт стал бы ему лгать. Но разве он только что не думал, что Волдеморт — величайший лжец на свете? Глупый Гарри.       — Ублюдок, — шипит он, пнув пол.       — Гарри? — говорит Невилл, глядя на один из хрустальных шаров. — На этом написано твоё имя.       Гарри ссутуливается, всё ещё злой, обиженный и униженный тем, что его обманули, что он потащил своих друзей в бессмысленную погоню ради чьей-то мелкой забавы. Он теперь потратил и их время, не только своё. Надеется, никто из них не пропустил экзамен ради этого.       Шар выглядит ничем не примечательным, но пожелтевшая этикетка под ним застаёт Гарри врасплох:       С.П.Т. → А.П.В.Б.Д. Тёмный Лорд и (?) Гарри Поттер.       Выглядит совершенно неофициально. Что это за второсортный Отдел Тайн, чёрт бы его побрал?       — Почему тут вопросительный знак? — спрашивает Гарри, беря шар в руку. Он не делает ничего, хотя неожиданно тёплый на ощупь. — Что это?       — Мы в Зале Пророчеств, приятель, — говорит Рон. — Попробуй догадаться.       Внезапно столбы дыма окутывают их, а потом рассеиваются, оставляя позади пятерых Пожирателей смерти в масках и одного Люциуса Малфоя без. Хлопки аппарирования громко раскатываются по холодному, пустому залу. У каждого уже в руках палочка, и Гарри с друзьями среагировали тут же.       — Пророчество, Поттер, — говорит Малфой, протягивая руку.       Гарри плевать на какое-то там пророчество, но он всё ещё зол и по принципу не отдаст Малфою то, что тот просит.       — Отвали. Где твой босс?       Малфой поднимает руку, удерживая других Пожирателей смерти.       — Боюсь, он сейчас не может. Хотите, я передам ему сообщение?       Он ведёт себя с Гарри на удивление спокойно, совсем не так, как тот драматичный, злобный тип, с которым Гарри всегда сталкивался раньше. Волдеморт, должно быть, что-то сказал, должно быть, велел, чтобы Гарри и его друзей не трогали.       Но правда ли велел? А что, если это часть его испытания, вся эта ерунда про самоутверждение? А что, если он ожидает, что Гарри сам обеспечит свою безопасность и безопасность своих друзей, как и полагается настоящему Альфе?       — Да, — рычит Гарри, вкладывая в голос столько силы, сколько может, а это немало. Он очень зол. — Скажи ему, что если он ожидает, что я принесу ему это как послушный щенок, ему лучше прийти и забрать это у меня лично. Если это действительно так важно, я не собираюсь передавать это одному из его приспешников.       Малфой усмехается, сжимая руку с палочкой, хотя она всё ещё не поднимается.       — Поттер, не заставляй меня…       Гарри шипит — возможно, он научился этому у Волдеморта — и это шипение граничит с рыком. Малфой вздрагивает, вместе с большинством своих приятелей, всё ещё прячущихся за идиотскими масками. Гарри оскаливает зубы, сверкают клыки, он поднимает палочку и направляет её прямо между глаз Малфоя.       — Только попробуй.       Один из Пожирателей колдует — и именно в этот момент седьмой хлопок аппарирования раздаётся в шаге от Гарри. Он зло смотрит на Волдеморта, даже когда блокирует заклинание, направленное в Джин, — оно рассыпается о его щит. У него может и не быть самого широкого репертуара чар, зато он быстрый.       — Никаких, блядь, дуэлей! — приказывает Гарри, даже не проверяя, послушались ли остальные, — он и так знает, что послушались. — Опусти палочку, — рявкает он ближайшему Пожирателю.       Тот начинает подчиняться, но затем, похоже, передумывает, бросая взгляд на своего Лорда, будто спрашивая, почему Волдеморт играет с едой.       Волдеморт стоит неподвижно, глядя на Гарри с глубоким, нескрываемым удовлетворением. От него пахнет гордостью.       — Ты слышал Альфу, — улыбается он, и в свете поблёскивают клыки. — Опустите палочки.       Он даже не говорит это тоном Альфы. Это звучит во всём, что он говорит — сила Презентации.       Гарри наблюдает, как Пожиратели один за другим опускают палочки, последним — Люциус, с сжатой челюстью. И пусть бы это была боль. Гарри хочется велеть ему пасть ниц. Прижаться брюхом к полу, как червю, которым он и является.       — Ты справился хорошо, — мурлычет Волдеморт, глядя на него так, будто Гарри принёс ему подарок.       Гарри сжимает пророчество крепче и почти всерьёз задумывается — не разбить ли его. Было бы по заслугам.       — Да пошёл ты, — огрызается он. — Можно было просто попросить.       — И ты бы пришёл? — Если бы у Волдеморта были брови, он бы приподнял одну — и Гарри это почти чувствует.       — Если бы в плане не было причинения вреда другим, да, — отвечает он.       Волдеморт рычит, тихо, и в этом звуке пополам: раскаяние и удовольствие.       — Я злюсь на тебя, — говорит Гарри. Ему кажется важным это подчеркнуть, особенно учитывая, что Волдеморт по-прежнему пахнет совершенно самодовольно. Гарри нестерпимо тянет подойти и оставить на нём свой запах, но он остаётся на месте.       — Гарри, — зовёт Невилл, палочка всё ещё наготове, взгляд мечется между Гарри, Волдемортом, поникшими Пожирателями и обратно к Гарри. Конечно, он вообще не понимает, что происходит — никто из них не понимает, кроме Рона и Гермионы, и то — лишь отчасти.       — Всё в порядке, — говорит Гарри. Снова поворачивается к Волдеморту. — Отзови своих подчинённых.       Глаза Волдеморта сужаются, в груди нарастает рык. Мерлин их спаси, если он зарычит в полную силу — ползала с пророчествами разлетится к чёрту, драма-квин, блин, и тогда у них действительно начнутся проблемы.       Да, Гарри может самоутверждаться перед Пожирателями — Волдеморт даже поощряет это — но он не может сделать то же самое с ним самим. По крайней мере, не на людях. Гордость Волдеморта этого не стерпит.       — Пожалуйста, — говорит Гарри, склоняя голову, обнажая шею, но не отводя взгляда — это лишь частичное подчинение, жест подростка-Альфы, испытывающего удачу с Презентованым Альфой, с которым он чувствует себя в безопасности. — Шахар.       — Ты избалован, — шипит Волдеморт. — Убирайтесь, — рявкает он, и Пожиратели исчезают один за другим, с громкими хлопками. Остался только Малфой — он уходит последним, бросив на Гарри долгий, оценивающий взгляд.       — Ладно, — говорит Гарри, перекатывая шар в ладонях. — Я хочу посмотреть это вместе с тобой. В конце концов, это о нас обоих. Волдеморт склоняет голову — знак согласия.       — Именно это я и собирался предложить.       — Но не предложил, — резко отвечает Гарри. — Вместо этого ты заманил меня сюда. Я вообще-то должен бы...       Он не успевает договорить — раздаются новые хлопки аппарирования, и в зал врывается новая группа, палочки уже наготове, направлены прямо на Волдеморта: Тонкс, Ремус, Шеклболт и — о нет — Сириус.       Гарри без колебаний встаёт перед Волдемортом, заслоняя его собой. Члены Ордена смотрят на него так, будто он сошёл с ума. А Сириус смотрит... как будто...       — Гарри, отойди! — кричит Тонкс, уже готовая произнести заклинание, и Гарри —       Гарри рычит. Он почти уверен, что разбил только пару пророчеств — позже ему станет жаль, но не сейчас. Он не знает, можно ли их починить, и вообще, важны ли они. Тонкс отшатывается, будто её ударили, и об этом ему тоже будет жаль. Но сейчас он занят. Сейчас в нём только ярость, стремление защищать. Защищать то, что его. И для чего-либо ещё внутри попросту нет места.       Он не смеет смотреть на Сириуса. Он не может. Он прочищает горло, разрываясь между извинениями и рычанием, пока не донесёт свою мысль.       — Не надо. У нас, э-э, перемирие. Прямо сейчас. Он уже отправил своих Пожирателей смерти.       — Перемирие, — повторяет Шеклболт, потрясённо, глядя на Гарри как на кого-то, кого видит впервые.       Невилл снова подаёт голос:       — Это правда, господин волшебник из Ордена, сэр. Они только что ушли.       — Мы с Волдемортом собираемся посмотреть это пророчество, — объявляет Гарри. — Было бы здорово, если бы вы могли вернуть моих друзей в Хогвартс. Вместе с тестралами, которых мы, эээ, одолжили. А я вернусь позже.       — Гарри, — рычит Сириус, готовясь к спору, чтобы яростно защитить Гарри, больше похожий на дикое животное, чем на альфу, когда он в таком состоянии.       — Он не причинит мне вреда, — говорит Гарри. Он всё ещё не может на него смотреть. Вместо этого он поворачивается к Волдеморту. — Поклянись им, что не причиняешь мне вреда.       Волдеморт проводит костяшкой пальца по щеке Гарри, не может удержаться от того, чтобы потереться, и Гарри сдерживает желание укусить его.       — Я даю вам слово чести: Гарри Поттер не пострадает, пока находится под моей опекой.       То, что он не указал срок действия этой клятвы, не остаётся незамеченным. Ни Орденом, ни, конечно же, Гарри. Он сглатывает, натягивает поводок на свои инстинкты, которые сейчас подсказывают ему зарыться в Волдеморта так глубоко, как только можно, как змея, прячущаяся в безопасности земли.       — Я буду в порядке. Встретимся в Хогвартсе, — говорит он Гермионе, видит, как она кивает, и тянется к Волдеморту, ожидая, что тот перенесёт его с собой.       Вместо этого Волдеморт обнимает его своими длинными руками, прижимает к себе, и Гарри бессилен не ответить на объятие, утыкается лицом в его прикосновение, в его запах — и в следующий миг их накрывает неприятное ощущение Аппарации.       Они находятся в комнате — в пространстве, которое Гарри привык считать разумом Волдеморта. Здесь стоит письменный стол, стены заставлены книгами, странно формальная зона для бесед, и сквозь большие арочные окна льётся лунный свет.       — Это поместье Малфоев? — спрашивает Гарри. Он всё это время так и думал, в основном потому, что Малфой — единственный человек, которого он здесь видел. Ну и да — тут очень уж пафосно.       — Да, — говорит Волдеморт. — Шахеш...       — Ты настоящий козёл, — говорит Гарри, проводя рукой по корешку книги, название которой он не может разобрать. Что-то французское, наверное. Другой рукой он перекатывает маленький стеклянный шар по шву брюк. — Ты заставил меня думать... ты использовал нашу... нашу связь. Ты её извратил! Волдеморт стоит у него за спиной, склоняется и прижимает их щёки друг к другу.       — Мне хотелось увидеть, что ты сделаешь.       Гарри поворачивается к нему, застыв с открытым ртом.       — Что я бы...! — На таком близком расстоянии, кожа к коже, он ощущает его запах до мельчайших нот. Гордость — да. Удовлетворение. Но и нечто ярче, как глоток цитруса, что-то, пугающе близкое к счастью. — Ты хотел узнать, выбрал бы я тебя вместо Сириуса. Я бы не выбрал. И никогда не выберу.       — Но ты выбрал, — говорит Волдеморт, голос вибрирует от удовольствия. Он притягивает Гарри ближе, сцепляя их: спина к груди.       — Ты мог уйти со своим крёстным. Со своей стаей, с друзьями. Я бы не стал тебя останавливать.       В этом чуть-чуть пахнет ложью — как будто сам Волдеморт не до конца уверен, смог бы он позволить это.       — Но ты выбрал меня.       Между ними вспухают густые волны привязанности. Если бы запахи были видимыми, воздух уже бы застилало. А так они затуманивают Гарри разум, как мука загущает суп.       — Ты защитил меня. Как Альфа.       — Я и есть Альфа, — бурчит Гарри, наклоняя голову, пока Волдеморт проводит щекой по его горлу, вдыхая его, распознавая, наслаждаясь теплом и близостью.       — Ты Альфа, — мурлычет Волдеморт, и в шипении слышна всё та же невыносимая гордость. Гарри расправляется, хоть и не хочет — он пытается удержать злость, возмущение, единственные эмоции, не подвластные ни запаху, ни его дурацкому, затуманенному от феромонов мозгу.       — Мой Альфа.       — Господи... — выдыхает Гарри. Последняя плотина рушится. Всё недовольство смывает ровной, убаюкивающей волной: удовлетворение, нежность, гордость. Биология — та ещё сука.       — Ты справился просто блестяще, — напевает Волдеморт, и Гарри всерьёз надо, чтобы он заткнулся, пока тот не потерял сознание. Он разворачивается в его объятиях, поднимает руку, будто чтобы прикрыть ему рот, отвлечённый видом этих клыков. Проводит пальцем по одному — острый, холодный, гладкий.       Волдеморт не двигается, только смотрит.       — Мы вообще собираемся смотреть это пророчество или нет? — спрашивает Гарри, и голос у него предательски ломается.       Волдеморт гулко хмыкает, перехватывая его руку, когда тот пытается отстраниться. Подносит запястье к змеиным ноздрям, вдыхает, прикладывается щекой.       — Это пророчество нужно слушать.       — Понятно, — бормочет Гарри, глядя на шар. Теперь, вне Зала Пророчеств, где всё сливалось в одинаково-синий туман, он видит: внутри клубится плотный дым.       — Так что, мы его потрем, или…?       Волдеморт с усмешкой подносит руку под его ладонь.       — Можно?       Гарри закатывает глаза на этот спектакль, а потом перекатывает шар в его ладонь. Волдеморт молча наклоняет руку — и шар с хрустом разбивается об пол. Гарри от       неожиданности шипит.       И следующее, что он слышит, — это голос профессора Трелони.       Когда пророчество заканчивается, Гарри с сомнением поворачивается к Волдеморту, пытаясь понять, как тот это воспринял. Ведь именно поэтому Волдеморт пытался убить его, когда он был ещё младенцем. Гарри не может себе представить такое безумное отчаяние, которое могло бы убедить кого-то, что убийство младенца — вдруг он когда-нибудь станет угрозой — это разумное решение.       Волдеморт смотрит на осколки стекла, погружённый в раздумья. Даже не поворачивает головы.       — Расслабься, Шахеш, — говорит он наконец. — Я не собираюсь нарушать свою клятву чести.       — Потому что не хочешь нарушать клятву... или потому что не хочешь убивать меня? — уточняет Гарри.       Волдеморт, наконец, смотрит на него — и улыбается с лукавым весельем. Протягивает руку, нежно отодвигает кудри с его лица когтистыми пальцами.       — Я хочу убить тебя. Как Альфы древности, которые сражались до смерти, доказывая свою силу. Которые чтили своих достойных противников, выпивая их священную кровь, чтобы впитать их силу.       Он склоняется ближе, голос становится почти ласковым:       — Я хочу поглотить тебя, маленький Альфа. Хочу завладеть всем, что есть в тебе.       Пока он говорит, он медленно оттесняет Гарри назад — пока тот не упирается спиной в книжную полку. Полки впиваются в позвоночник, но дискомфорт теряется на фоне жара в этих глазах, уколов когтей, обхвативших его горло и челюсть, заставляя поднять голову, смотреть прямо, не отводя взгляда.       Гарри разрывается между инстинктом: рвануться вперёд, оскалиться, укусить — и другим, почти таким же сильным: склонить голову, уступить Альфе, которого он знает, рядом с которым чувствует себя в безопасности, своему старшему.       В итоге он застывает где-то посередине: зубы обнажены, голова чуть склонена, в груди ворчит — и угроза, и мольба.       — Шахар, — шепчет он, дыхание сбивается, когда Волдеморт склоняется ещё ближе, и клыки упираются в щёку, шипение разлетается по коже.       — Ты мой. Твоя смерть, когда она придёт, будет моей. Как и моя смерть, похоже, будет твоей. Но я не спешу, Шахеш. Я хочу насладиться этим.       — Мы всегда можем просто договориться не убивать друг друга, — предлагает Гарри, прижимаясь щекой к его лицу и судорожно вздыхая, когда острые кончики клыков цепляются за хрупкую кожу. Ещё чуть-чуть давления — и они пронзят её насквозь.       — Без колебаний, мой дорогой, если бы я считал это возможным, — смеётся Волдеморт, на мгновение вонзая клыки, прежде чем отстраниться. — Но я по-прежнему намерен стать самым могущественным волшебником — и Альфой — куда бы ни вела эта дорога. И подозреваю, тебе будет недостаточно просто стоять рядом со мной, возвышенной, как и положено нам, над всеми остальными.       — Почему могущество обязательно должно означать зло?       Улыбка Волдеморта становится снисходительной.       — Мой маленький Альфа, нет такого понятия, как зло. Или добро. Есть только сила...       — ...и те, кто слишком слаб, чтобы её взять, знаю я, — закатывает глаза Гарри, усмехаясь при виде оскорблённого выражения Волдеморта.       — Ты, похоже, не сильно изменился с тех пор, как был в моём возрасте, да?       — В твоём возрасте я уже Презентовался, — говорит Волдеморт спокойно, и Гарри только разевает рот.       Представиться в пятнадцать? Такое раннее проявление — неслыханно. Большинство Альф не Презентуются до зрелости, нередко — ближе к тридцати. Но в пятнадцать? Гарри даже представить не может, чтобы это случилось сейчас — он ещё слишком многого не понимает: ни о себе, ни о том, что значит быть Альфой. Он не уверен, что вообще бы пережил это в таком возрасте.       — Когда умерла Миртл? — осторожно спрашивает он, считая себя невероятно тактичным, потому что не сказал когда ты её убил?       — Да, — отвечает Волдеморт, с интересом глядя на него. — Похоже, ты знаешь немало о моих юных годах, Гарри. Мне было бы очень интересно узнать, откуда.       — Ты сам мне рассказал, — говорит Гарри, удивлённый. Он всегда думал, что Волдеморт знает, что натворила версия его самого из дневника. В конце концов, он сам дал его Малфою. — Ты из дневника.       Волдеморт замирает. И это — неприятно. Воздух будто вырывают из комнаты, грудь Гарри сжимается — словно на лёгкие давит вакуум. Его руки сжимаются в мантии Волдеморта, пальцы вцепляются в плечи, а потом скользят вверх, обхватывая его голову, ведут к источнику его собственного запаха — к обнажённой шее. Напейся. Успокойся.       Дыхание Волдеморта тёплое у него на коже. Его руки обвивают Гарри, прижимают ближе, он зарывается в его аромат, и ноги Гарри поднимаются от пола, пока он не думает: к чёрту, — и не поднимает их сам, обвивает его всем телом, щекой касается его головы, думая спокойно, всё хорошо, я здесь, я с тобой.       — Шахар… — шепчет Гарри, всё ещё водя кожей по чешуе, утешая панику прикосновением. Он никогда раньше не чувствовал от Волдеморта страха. Никогда не думал, что это возможно. — Ты в порядке?       Он мурлычет — ту самую шипящую мелодию, что Волдеморт дал ему в Литтл-Уингинге. Песню безопасности.       — Я думаю, мой дорогой, тебе стоит начать с самого начала, — Волдеморт пытается отстраниться от его шеи, но Гарри лишь крепче сжимает руки, инстинкт диктует держать. Он прижимает лицо Волдеморта к своей коже, усиливает пение, обвивает его крепче, как удав, обвивающий свою жертву — только с заботой.       — Я расскажу. Только... я не хочу, чтобы ты снова... ну, расстроился, — говорит Гарри, решая не озвучивать паниковал, ага, кстати, что это вообще было?       — И ты намерен душить меня до конца рассказа? — спрашивает Волдеморт с лёгким смешком.       — Да, — твёрдо решает Гарри. Это самый надёжный способ держать его в покое. К тому же — он и сам сейчас чувствует себя прекрасно. Спокойствие, забота, владение и близость — всё идеально. — Итак, мой второй курс...       К чести Волдеморта, он перебивает Гарри всего один раз — когда тот упоминает, как Люциус Малфой подбросил дневник в котёл Джинни. В этот момент Волдеморт резко шипит, ярость кипит у него под кожей, и он раздражённо выдыхает в Гаррино горло, прежде чем, почти рыча, произнести:       — Продолжай.       — А потом Фоукс залечил меня своими слезами и вынес нас с Джинни из Тайной комнаты, — заканчивает Гарри. — За Локхарта и Рона пришлось посылать других. Думаю, если бы они остались там подольше, Рон бы просто прикончил его и закопал в завалах.       — Ты убил василиска, — говорит Волдеморт. — В двенадцать лет.       — Ну, Фоукс помог, — отвечает Гарри.       — Существо, жившее тысячу лет, — продолжает Волдеморт. — И ты её убил. Мечом. Гарри хмурится:       — Эм... прости? За утрату? Но, в свою защиту — она пыталась убить меня. Я не хотел её убивать. Но она не слушалась. Слушала только Тома — тебя из дневника.       — Можешь называть его Томом Риддлом, Гарри, — с иронией говорит Волдеморт. — Именно тем он тогда и был. И, насколько я понял, ты не хотел уничтожать и его.       Гарри сглатывает, воспоминание — особенно о той ночи — отзывается тупой болью. Он и правда должен бы поговорить об этом с Джинни. Она ведь держала дневник дольше.       — Он собирался убить Джинни. И меня тоже.       — Да, — спокойно подтверждает Волдеморт. — Но ты всё равно не хотел его уничтожать.       — Он был мне другом, — признаётся Гарри, впервые в жизни проговаривая это вслух. Вот она, настоящая причина боли: стыд за то, что ему льстило внимание Тома, за то, что он был так самонадеян, что решил — сможет помочь грустному, красивому мальчику, запертому в дневнике. За то, что подумал: он правда ко мне привязан.       — Я думал, он был моим другом. Волдеморт наклоняет его лицо, заставляя встретиться взглядом.       — Он был лишь фрагментом того, кем я стал. Даже того, кем был уже тогда. Он никогда бы не смог понять твоей настоящей ценности.       А я — смог остаётся не произнесённым, но Гарри чувствует это, как укол в самое сердце.       — Значит, ты ничего из этого не планировал? — спрашивает он. Хотя по его реакции на смерть василиска и так всё понятно.       — Нет, — отвечает Волдеморт сдержанно. — Я отдал дневник Абраксасу Малфою, отцу Люциуса. На хранение. Жаль, что его сын и на половину не так проницателен.       Что, по сути, означает, что отец Малфоя был ещё более отвратительным человеком. Гарри рад, что ему, похоже, достались поколения этой семьи попроще и потупее.       — И что ты с ним сделаешь? — спрашивает он.       — Это не твоё дело, — холодно отвечает Волдеморт. — Я распространил свою защиту на тех, кого ты считаешь своей стаей — из заботы о тебе. Но ты не имеешь власти над тем, как я обращаюсь со своими.       Гарри наклоняет голову, удерживая взгляд. Приглашение. Я отдаю это тебе, потому что сам хочу.       — Я не пытаюсь переубедить тебя. Мне просто важно знать, что у тебя на уме.       — Почему?       Гарри склоняется ближе, проводит носом по чешуйчатой линии его челюсти.       — Ты тоже меня... завораживаешь.       — Шахеш, — шипит Волдеморт, сжимая его за шею, как мать-кошка удерживает непослушного детёныша. — Есть вещи, которые тебе лучше не знать.       Гарри дёргается, пытается вырваться — и, разозлившись, резко поворачивается, чтобы впиться зубами в основание его ладони. Волдеморт не отпускает.       — Ты так и не ответил на мой вопрос, — бурчит Гарри, раздражённо облизывая каплю крови, выступившую из проколов. Его клыки, наконец, достаточно остры, чтобы хоть немного царапать. — Почему быть сильным обязательно значит быть злым? Есть ведь могущественные добрые волшебники. Например...       — Только не смей произносить имя Альбуса Дамблдора, — предупреждает Волдеморт.       — Я вообще-то собирался сказать Николас Фламель, — отвечает Гарри, приподнимая бровь. — Он тоже нашёл способ обрести бессмертие. Но не стал использовать его, чтобы поработить мир.       — Эликсир жизни — жалкое подобие настоящего бессмертия, — фыркает Волдеморт, совершенно игнорируя тот факт, что ещё пять лет назад страстно жаждал заполучить камень Фламеля.       — В отличие от того, чтобы быть сгустком души, катающимся на затылке другого человека? — усмехается Гарри и задыхается от смеха, когда пальцы Волдеморта угрожающе сжимаются на его шее. — Я просто говорю, что великие дела могут быть неужасными.       — Ты считаешь меня злым, Гарри? — спрашивает Волдеморт. Без вызова. Просто... с любопытством.       Гарри думает обо всём, что Волдеморт натворил. О шрамах, что он оставил на всей стране — ради безумного стремления к власти. А потом — об Амбридж. О том, как она верит во всё, что провозглашал Волдеморт. Как она наслаждается жестокостью не меньше. Как считает себя лучше только потому, что по закону, на стороне "добра". Потому что сидит рядом с теми, кто должен сражаться со злом.       — Я не думаю, что люди бывают только хорошими или только злыми, — говорит он. — Каждый человек способен и на то, и на другое.       — Очень благородный идеал, — говорит Волдеморт. — Он может стоить тебе жизни.

***

      Когда Гарри возвращается в замок — после того как Волдеморт приказывает Люциусу Малфою аппарировать его в Хогсмид, как какую-то посылку с пометкой «Хрупкое. Не ронять» — он тут же оказывается в засаде в гостиной Гриффиндора.       — И когда ты собирался рассказать нам, что Запечатлён с Тем-Кого-Нельзя-Называть?! — требовательно шипит Джинни, атакуя его одной из диванных подушек. — Я уже решила, что ты стал кормом для змей! Мы с Невиллом чуть не кинулись за тобой! Гарри морщится, перехватывает подушку и держит её перед собой, как щит.       — Извини, эээ… оно просто… как-то само вышло.       — У тебя всё как-то само выходит, Гарри, — грустно говорит Невилл. — Мне жаль, что и это тоже.       — Всё не так уж и плохо, — осторожно отвечает Гарри, бросая усталый взгляд на лестницу в спальни. Он вымотан, всё ещё чувствует тяжесть после часов, проведённых в ароматном коконе Шахар — и это после всего вечернего адреналина. — По крайней мере, он больше не пытается меня убить.       — А когда вы, вообще, собирались рассказать, что этот ублюдок вернулся?! — Джинни сверлит взглядом Гарри, Рона и Гермиону. — Вот это, между прочим, информация, которую я бы хотела знать. И не только я!       — Они всё равно не поверят, Джин, — устало вздыхает Рон. Похоже, он уже не раз проходил этот спор. — Дамблдор и Орден согласны. Нет смысла выставлять себя сумасшедшими, пока он сам не объявится.       — То есть, мы должны просто ждать, пока он снова на всех нападёт? — хмурится Невилл. — Это звучит неправильно.       — Я не уверена, что он вообще собирается нападать, — тихо говорит Гермиона, покусывая губу. — По крайней мере, не так, как в прошлый раз. Ты же видела, Джинни: в Министерстве он даже палочку не поднял. Отправил Пожирателей домой. Он просто хотел...       Все одновременно смотрят на Гарри. Он сжимает свою дурацкую подушку ещё крепче.       — Он говорил тебе что-нибудь? Что-нибудь, что должно нас насторожить? — спрашивает Гермиона.       Он сказал, что хочет убить меня и выпить всю мою кровь, — панически думает Гарри.       — Ээ… не особо. Ну, он всё ещё хочет быть каким-то там тёмным повелителем. Но вроде бы сдерживается. Обещал не причинять никому из вас вреда.       — О, ну теперь я прямо-таки успокоилась, — ядовито замечает Джинни. — Злой мегаломан пообещал меня не убивать. Как трогательно.       Гарри решает, что в следующий раз, когда увидит Волдеморта, он всё же надавит посильнее, прорвётся сквозь размазывающее мозги притяжение — и потребует ответов. Насчёт всего. Но в первую очередь — магглорожденных. Потом — Хогвартса. А потом уж и мира целиком.       — Я думаю, это прекрасно, что кто-то так глубоко о тебе заботится, Гарри, — мечтательно улыбается Луна, явно игнорируя тот факт, что должна сейчас быть в своей спальне. — Ты это заслужил. Рон закатывает глаза к потолку.       — Ага, — говорит Гарри. — Спасибо, Луна.

***

      С тех пор они говорили ещё не раз, и Сириусу до сих пор всё это не нравится — конечно, не нравится, да кто вообще с головой скажет, что это нормально? — именно поэтому Гарри и не хотел рассказывать взрослым. Рон с Гермионой ему доверяют, они наблюдали, как он выживает уже пять лет, а вот взрослые всегда ведут себя иначе. Они либо не верят в его способности, либо делают его Спасителем и ждут, что он всех спасёт — но в любом случае он для них не равный.       Сириус не обвиняет Гарри, он видит в нём жертву плохой удачи и ещё худших обстоятельств. А Волдеморта — хищником, который специально выкрал щенка из гнезда.       Сложный процесс, но Гарри рад, что он теперь не у Дурслей, а с Сириусом — где может хотя бы присматривать за всё растущей горой пустых бутылок.       Меньше радует то, что его постоянно уводят в его же собственном доме, как только появляются члены Ордена. Они доброжелательные, конечно, спрашивают, как проходит лето, как прошли СОВ, разговаривают с ним, Тонкс всегда готова менять лицо, чтобы его развеселить, никто не держит зла за тот срыв в Зале Пророчеств. Но Орден ему не доверяет… возможно, не лично ему, Гарри предпочитает думать, что они его любят, но они точно не доверяют Волдеморту. И кто их может винить? Но теперь, когда он связан с Тёмным Лордом как-то... на долго, его не могут оставить в комнате, где обсуждаются планы по срыву этих самых Тёмных делишек.       Он выдерживает две недели — прежде чем поддаться нарастающему беспокойству. Оно гложет, как тревожная мысль о том, выключил ли ты плиту. Будто он должен что-то увидеть собственными глазами, чтобы убедиться: всё в порядке.       Иронично, но именно Сириус помогает ему это сделать. Почувствовав вину, он следует за Гарри в каждую комнату, куда того отсылают на время собраний Ордена, мешает, отвлекает, чтобы тот не чувствовал себя ненужным. Бросает свои едкие шутки, чтобы Гарри не чувствовал себя виноватым за собственную горечь.       — Там ты найдёшь большую часть волшебной Британии, — говорит Сириус, с чем-то между нежностью и презрением в голосе. — Мы, чистокровные, безнадёжно инцестуальны. Надо же сохранять чистоту крови, понимаешь.       — Ага, — откликается Гарри, вспоминая, что родители Сириуса были двоюродными братом и сестрой. Он представляет себе Дадли… и если бы их с ним заставили пожениться — его едва не тошнит на пол. — Ты что, родственник Малфоев?       — Нарцисса — моя родная кузина, — подтверждает Сириус, и теперь в голосе всё больше теплоты. — Поверишь или нет, она когда-то была весёлой. И Белла тоже. А Дромеда — всегда тихая, застенчивая. Потом сбежала с маглорожденным — и… — он делает жест, будто выпускает заклинание взрыва. — Взорвана с карты. Мать Тонкс.       — Хм, — говорит Гарри. — Значит, Тонкс тебе вроде как… племянница?       — Двоюродная сестра. Как и Драко. — Он смеётся, увидев гримасу Гарри. — А ты, крестник, на самом деле мой четвёртый кузен во втором колене. Слишком дальнее родство, чтобы попасть на гобелен. Если бы вешали всех, кто хоть как-то связан с Блэками, он бы занял весь дом.       Гарри представляет себе стены, уставленные именами и лицами семьи — знать наверняка, кто ты, откуда ты. Он десять лет мечтал о таком.       — Мы с Джеймсом были в восторге, когда узнали, что родственники. Его здесь тоже нет, но дом автоматически соединяется с каминами всех, кто есть на гобелене, так что мы спокойно путешествовали туда-сюда. Хотя в основном тусовались в поместье Поттеров. —       Сириус поднимает руку, чтобы коснуться имени их общего предка — Дореи Поттер, урождённой Блэк.       — Камин работает? — спрашивает Гарри. — Даже с… Фелицией?       — С чарами Фиделиуса, — с усмешкой поправляет Сириус. — Я же знаю, ты знаешь, как он называется. И да, работает. Но только в пределах этого списка. Отсюда выйти может кто угодно, а войти — только ты и я. И Дамблдор, разумеется.       — Я могу? — Гарри смотрит на него, слишком рад, чтобы это скрыть.       Сириус ухмыляется:       — Конечно можешь. Ты же семья. — Он тихо урчит, когда Гарри обнимает его крепко-крепко, — остатки его мурлыканья Альфы звучат, как сбившийся с ритма старый газонокосильщик. Его запах, обычно кислый от горя, как прокисшее молоко, на этот раз едва ощутимо проникает волнами робкой радости.       Гарри ждёт, сколько может, а потом просто не выдерживает. Говорит Сириусу, что идёт в Нору — удобно, что и она подключена к каминной сети, чистокровные и правда все связаны. Потом, чуть дрожащим голосом, произносит:       — Малфой-мэнор, — и выходит в роскошную гостиную.       Он сразу понимает, что совершил ошибку. Он бывал в этом доме только в одной комнате — той, которую считает комнатой Волдеморта. А поместье — настоящий лабиринт. Он успевает заглянуть в добрый десяток дверей, прежде чем его ловят.       — Поттер? — Малфой ошарашенно смотрит на него пару секунд, а потом, спохватившись, хватает палочку. Гарри хмурится. А как же след за несовершеннолетней магией? Хотя, он и сам колдовал в Литтл-Уингинге — и ничего. Тогда он решил, что, наверное, Дамблдор вмешался.       — Ищу Волдеморта, — говорит Гарри. Врать — бессмысленно. Да и чем быстрее он его найдёт, тем лучше. — Он тут? Не видел?       — Ты ка-а-к — "искал его тут поблизости"? — переспрашивает Малфой с выражением, будто Гарри только что предложил ему поцеловаться. — Всё, хватит. Отправляю тебя в подземелья. Не знаю, что ты тут задумал, но когда мой отец об этом узнает, тебе точно не поздоровится.       — В вашем доме есть подземелья? — хмыкает Гарри. — Что я несу, конечно есть.       Слушай, не мог бы ты просто пойти и сказать своему господину, что я здесь и ищу его? Э-э, пожалуйста?       Малфой продолжает таращиться.       — Ты, что, совсем тронулся?       — Что-то вроде того, — признаёт Гарри. Зуд под кожей становится мучительным. Зубы тоже чешутся, и Малфой с каждой секундой всё больше напоминает свежее мясо. Это точно ненормально. Ему нужен Шахар.       — Драко, ты... — Люциус Малфой замирает, едва завидев Гарри, который всё ещё стоит на дальнем конце направленной палочки.       — Мистер Поттер, — говорит он холодно. — Не знал, что вас ждут. Драко, опусти палочку.       Малфой на мгновение будто собирается возразить, но тут же сдаётся под весом отцовского взгляда. Прячет палочку, хмурится. Здесь он пахнет иначе, чем в школе — обычно чисто и безлико, как мыло. А теперь — плотнее, землистее, как влажная тень леса. Наверное, новое средство для душа.       Он раздражён — Гарри чувствует это ясно. Раздражён... и, может быть, встревожен. Или взволнован. Эти запахи слишком похожи, чтобы быть уверенным.       — Волдеморт здесь? — спрашивает он у Люциуса.       — Сейчас его нет, — отвечает тот. И это кажется подозрительным. Середина дня, а Волдеморт — ходячий кошмар с мордой змеи. Где он вообще может быть?       — Вы можете подождать его здесь.       — Спасибо, — мрачно бурчит Гарри. Всё это время он воспринимал Волдеморта как нечто статичное — просто есть в Мэноре, потому что всегда в Мэноре. А теперь приходится ждать... неизвестно сколько... в компании Малфоев. Похоже, день будет незабываем.       Следующие часы — самое странное чаепитие в его жизни: четверо человек нелепо жмутся на одном конце абсурдно длинного стола, мистер и миссис Малфой с отчаянной вежливостью ведут светскую беседу, будто каждый момент может оказаться последним, а Малфой оглядывает всех так, будто они все уже давно сошли с ума.       — Мистер Поттер, вам нравится чай? Я могу позвать эльфа за мёдом, — в третий раз за столько же часов спрашивает миссис Малфой.       — Э-э, спасибо, хороший, — отвечает Гарри, делая ещё один глоток. Чай всё ещё горячий — благодаря чарам, хотя он уже битый час тянет одну и ту же чашку. — Всё в порядке. Спасибо.       — Конечно, — отвечает миссис Малфой. — А тебе, Драко, дорогой? Хочешь чего-нибудь?       — Я бы хотел знать, что, чёрт возьми, здесь происходит, — выпаливает Малфой. И, поймав взгляд матери, торопливо добавляет: — Спасибо за чай, мама.       Гарри фыркает в чашку, едва сдерживая смех, и Малфой тут же бросает в него убийственный взгляд. Ну да, думает Гарри, конечно он маменькин сынок. Это же очевидно. Наконец, появляется Волдеморт — о его прибытии сообщает домашний эльф, которого Гарри, прежде чем обернуться, машинально осматривает на предмет следов побоев. А затем он поднимает взгляд — и видит, как Тёмный Лорд входит в зал.       — Мой Лорд, — говорит Люциус. Все Малфои встают и склоняются, словно верующие перед алтарём, затаив дыхание в ожидании благословения. Волдеморт даже не смотрит на них. Он смотрит на Гарри — а Гарри смотрит на него в ответ, впиваясь взглядом, не в силах отвести глаз. И боль внутри него, наконец, начинает стихать.       — Шахеш, — улыбается Волдеморт, медленно обходя стол, пока не оказывается над его креслом. — Что привело тебя в Малфой-мэнор?       Гарри подумывает солгать, но — кому это нужно? В любом случае, Волдеморт наверняка и так всё знает.       — Я скучал по тебе.       Он встаёт — не может больше оставаться так далеко внизу. Волдеморт проводит костяшками пальцев по его щеке, а потом зарывается рукой в волосы, притягивая ближе, вдыхая его запах.       Мурлыканье вырывается у Гарри почти сразу — слишком быстро, почти стыдно. Он не может не чувствовать остальных в комнате — тех, кто всё ещё неловко стоит, не получив разрешения покинуть её. Гарри не видит их, но чувствует. И ему нужно видеть — наблюдать за ними, за этими угрозами. Люциус шевелится, и Гарри, не задумываясь, резко разворачивается и бросается на него, щёлкая зубами и шипя с хищной угрозой.       — Дорогой, — мягко урчит Волдеморт, притягивая его обратно. Его запах — как зелье, уносящее страх. Гарри хочет утонуть в нём. Хочет вцепиться зубами. У него текут слюнки от одной лишь мысли. — Похоже, у тебя гон. Первый?       Гон. Конечно. Вот почему он так раздражён в последнее время, вот почему казалось, будто он вылезает из собственной кожи. Он лихорадочно перебирает в памяти, о чём его предупреждали книги: до недели, дважды в год, состояние крайней территориальности и защитных порывов. Не обязательно агрессивное — но гораздо более вспыльчивое.             Потребность в утверждении. Со временем приступы станут легче, а после Презентации — полностью управляемыми.       Но первый… первый должен быть невыносимым.       Гарри кивает, зарываясь лицом в шею Волдеморта, почти задыхаясь, пытаясь вдохнуть его запах как можно глубже. Этого всё равно мало. Он вонзается клыками в кожу с шипящим вздохом облегчения, руки копаются в складках мантии, пока не находят кожу — гладкую, холодную, как отполированный камень. Он проводит по ней запястьями, метит его своим запахом, довольно урча, когда их ароматы сливаются в неразличимое целое.       — И ты хочешь пройти через него со мной? — спрашивает Волдеморт, довольный, но и с лёгкой тенью удивления. Альфы в гоне обычно никого не терпят рядом — даже тех, на кого запечатлелись, даже членов стаи. Они не станут вызывать их на бой за доминирование, как чужаков, но предпочитают держать дистанцию.       А Гарри — мысль о дистанции для него сейчас равносильна аду. Он только сильнее вгрызается, шипя: не отпущу.       Волдеморт рычит, тянет его за волосы до слёз. Но Гарри не отпускает.       — Тише, шахеш. Ты можешь владеть мной.       Шипение в его голосе становится радостным. Всё в нём взрывается ярким цитрусовым вихрем, когда Гарри наконец отстраняется, чтобы посмотреть на следы укуса — тёмная кровь медленно стекает по коже. К вечеру всё заживёт. Он ненавидит, как трудно оставить на нём метку. Волдеморт должен быть отмечен. Должен быть заклеймён. Его.       Гон — странная штука, думает Гарри, прижимаясь лицом и размазывая по его губам собственную кровь.       Затем шевелится Малфой — и Гарри почти перепрыгивает через стол, готовый разорвать его, шипя что-то дикое, настолько громко, что люстра над ними звенит от дрожи. Сильные руки обхватывают Гарри, сжимая, как капкан. Он дёргается, бьётся, пока в рот не попадает запястье — знакомое, разрешённое. Он вгрызается, позволяя вкусу разлиться по языку, прислоняется к гулкому мурлыканью, вибрацией проникающему в позвоночник. Успокаивающему.       — Как бы ни было забавно наблюдать, как Гарри разрывает твоего сына, — говорит Волдеморт с ленивой гладкостью, откидывая назад его спутанные кудри и прижимаясь щекой. — Думаю, всем вам будет лучше уйти. — Он трётся подбородком о Гарри, довольно шипит. — Вот и всё, дорогой? Ты хочешь, чтобы я был только твоим? Признаюсь, эта твоя жестокость весьма очаровательна.       Гарри снова шипит, рыча сквозь плоть, зажатую во рту. Мой. Над предплечьем Волдеморта он наблюдает, как Малфои один за другим выходят, за ними тянется густой, вязкий след страха, словно масляная плёнка на воде. Убедившись, что в комнате не осталось ни одной угрозы, Гарри отпускает запястье, извиняюще шипя, и удерживает его, чтобы осмотреть прокусы.       Теперь, когда мозг больше не горит от нестерпимой потребности защитить своего… своего Волдеморта, он начинает чувствовать кучу других интересных вещей. Например, как болят дёсны, будто клыки вырываются из черепа. Или как ноет челюстной сустав. Или макушка. Он чувствует смущение — за то, как отчаянно вцепился в Волдеморта на глазах у Малфоев. Вины за угрозу Драко он ощущает меньше, чем, наверное, должен. Всё же он его не тронул. Волдеморт его остановил.       Он чувствует себя куда более виноватым за то, что причинил боль Волдеморту, угрюмо глядя на прокушанную плоть, на кровь, медленно стекающую на стол.       — Они заживут, — тихо говорит Волдеморт, всё ещё прижимая Гарри к себе. — Ты справился хорошо.       Гарри не отвечает. Он вспоминает, что рассказывала Гермиона о заживлении. Он — Альфа. Он — одна из сторон этой связи. Он подносит бледную руку к губам и облизывает рану, впитывая вкус, чувства и феромоны, смешанные с кровью — пьянящую смесь, которой не сравнится ни одно зелье. Он мысленно велит коже затянуться, боли — исчезнуть. На его собственной руке что-то начинает покалывать, остро, словно иглой, но Гарри игнорирует это. Продолжает, пока единственным напоминанием о крови не остаётся запах, впитавшийся в воздух.       — Мой маленький Альфа, — улыбается Волдеморт, стирая красную полоску с его губ. — Ты можешь отнести меня в мое логово. Хочешь?       Логова — прохладные, тихие, их легко оборонять. Гарри хочет затащить Волдеморта туда и стеречь его. Мерлин, как это унизительно. Он идёт за ним, сжимая край его мантии, каждые несколько секунд втягивая воздух, вынюхивая, не притаился ли где-нибудь хищник.       Конечно, нет. На Волдеморта никто не охотится.       И всё же Гарри торопливо вталкивает его в комнату, резко втягивает запах у дверного проёма, оставляя чёткое послание: внутри — Альфа, в гоне, опасный. Не приближаться. Затем запирает дверь и накладывает на неё самую сильную защиту, на какую только способен.       Волдеморт смотрит на барьер с интересом.       — Это заклинание может убить любого, кто попробует войти.       Гарри шипит, не в состоянии выговорить ни слова, но надеется, что интонации достаточно. Тот, кто осмелится, получит по заслугам. В их логово никто не войдёт. Волдеморт улыбается — клыки сверкают, угроза по умолчанию. Но сейчас, в этом состоянии, где всё сводится к защите, к заботе, Гарри может только восхищаться: он — сильный Альфа. И он — мой.       — Что теперь, Шахеш? Это же твой гон, в конце концов.       Гарри не ждёт. Молниеносным движением бросается вперёд, срывает с Волдеморта одежду, оставляя клочья чёрной ткани на полу, и довольно мурлычет, любуясь обнажённой кожей, готовой впитать его запах. Он толкает Волдеморта на огромную кровать, пахнущую им, как дом, и на миг зарывается лицом в простыни, впитывая их аромат с немым восторгом.       Волдеморт лежит спокойно, как Гарри его и оставил: длинные руки сложены на животе, ноги вытянуты по матрасу, красные глаза наблюдают за ним с ленивым удовольствием.       — Доволен?       Гарри низко шипит. Почти. Он взбирается на него, обвивая руками и бёдрами, закрывая собой, становясь вторым барьером, если вдруг кто-то прорвётся сквозь чары. Он вдыхает воздух у холодной кожи, пробует её зубами, а потом всё же вонзается в плоть, позволяя сладкому покою расплыться по телу.       — Это демонстрация доминирования? — спрашивает Волдеморт, проводя пальцем по его щеке.       Гарри моргает, пытаясь вникнуть в слова. Затем отпускает укус, рычит — приглашение — и склоняет голову вбок, обнажая собственную шею.       Не доминирование, думает он, принадлежность.       — Какой же ты дар, — шепчет Волдеморт, наклоняясь и вонзая клыки глубже, жёстче, чем когда-либо прежде. Но Гарри выдержит. Гарри примет всё.       Он мурлычет, снова наклоняется и кусает в ответ, пока их кровь не сливается во рту, пока сознание не начинает таять, унося их в блаженное ничто.       Гарри просыпается с жгучей потребностью накормить Шахара. Тот всё ещё лежит под ним, читает, освещая страницы заклинанием. Он поднимает взгляд — и с его кожи струится нежность.       — Да, мой Альфа?       Гарри вздрагивает, борясь с приливом крови и слюны во рту — он всё это время спал, впившись клыками в его шею.       — Еда, — выдавливает он, скорее зверь, чем человек. Голос едва узнаваем.       — Домовой эльф, — зовёт Волдеморт. Один тут же появляется у постели. Гарри не успевает сдержать рык — за это ему потом будет стыдно. Волдеморт гладит спутанные от пота волосы, подушечками пальцев вытирает пятна с его губ. — Что ты хочешь, дорогой?       Гарри качает головой, прикусывает большой палец, впитывая в себя его запах.       — Для тебя. Ешь.       Грудь Волдеморта вибрирует от удовольствия.       — Тарелку бифштексов. Можно сырых.       — Сию минуту, господин Тёмный Лорд, — пищит эльф и исчезает. Через секунду возвращается с тарелкой, доверху наполненной кровавым мясом, и снова растворяется.       Гарри наполняет внезапный прилив сил. Он хватает блюдо, тяжело оседает на живот Волдеморта, отрывает кусок и подносит к бледным губам.       — Кушай.       — Какой же ты заботливый, — мурлычет Волдеморт, удерживая руку Гарри, пока его язык скользит по каждому пальцу, слизывая жир, а потом обвивается вокруг кусочка мяса и утаскивает его в глубину. — Такой хороший, мой маленький Альфа.       Гарри расправляется от удовольствия, отрывая кусочек за кусочком и вкладывая их в этот рот, заворожённо следя за тем, как двигается челюсть, как горло подрагивает при каждом глотке.       В какой-то момент Волдеморт сам тянется к тарелке, и Гарри немедленно зарыкивает в извинении — ведь это он должен заботиться о Шахаре. Волдеморт лишь шипит в ответ, и, вместо того чтобы есть сам, подносит крупный кусок к губам Гарри, словно велит:       — Мне было бы приятно, если бы ты поел.       Гарри хочет угодить. Он склоняет голову, ест, слизывает маленькую лужицу крови, оставшуюся на ладони, наслаждаясь вкусом — под железом чувствуется нечто большее: удовлетворённость, покой, принадлежность.       Они доедают тарелку так — поочерёдно, кусочек за кусочком, высасывая сок с пальцев. А потом Гарри устраивается рядом, оставаясь настороже, пока Волдеморт возвращается к своей книге.       На следующий день Гарри просыпается, окутанный таким плотным облаком блаженного удовлетворения, что не сразу может поднять голову. Он всё ещё прижимается к Волдеморту, смутно вспоминая, как где-то глубокой ночью сбросил с себя всё, кроме нижнего белья, когда адреналин выгорел дотла, оставив кожу горячей, как при лихорадке.       Сейчас он чуть извивается, впитывая ощущение кожи, соприкасающейся с чешуёй.       — Добрый день, — замечает Волдеморт, весело наблюдая за его движениями.       — И всё?.. — сипит Гарри, горло пересохло, губы слипаются, а вкус крови никуда не делся. — Я думал, это дольше длится.       — Первый гон всегда самый короткий, — спокойно объясняет Волдеморт, проводя когтями по спутанным волосам. — Потом они удлиняются, по мере того как тело учится с ними справляться.       — Это… всегда так?.. — спрашивает Гарри, подвигаясь ближе, чтобы рассмотреть его — обнажённого больше, чем когда-либо. Его ладонь скользит по плоской груди, лишённой и волос, и сосков; кожа усыпана волнами переливающейся чешуи. Ниже — гладкий живот, и, конечно, без пупка. Волдеморт создал это тело сам. — Я про то, как… это — делить гон.       Он имеет в виду: всегда ли это так хорошо? Тело ломит, но это приятная боль — как после квиддичного матча, когда каждая мышца помнит движение. Признак того, что силы были отданы по назначению. Он всё ещё помнит это тепло, это удовольствие — заботиться, ощущая, что делает всё правильно.       — Не знаю, — мурлычет Волдеморт. — Я никогда не делил гон ни с кем.       Но он разделил Гарри, позволил тому делать всё, как хотелось: укладывать, кусать, прижимать, кормить с руки. Он провёл с ним полтора дня в логове, не торопясь, не возражая. Гарри не уверен, что Волдеморт вообще спит. Кажется, он был рядом каждую секунду.       Теперь Волдеморт сам исследует: впивается когтем в его пупок, скользит вверх, обводит каждый сосок — и, кажется, очарован, наблюдая, как тот твердеет от прикосновения. Он восхищённо гладит редкие чешуйки на груди Гарри, проводит по ним ладонью, а затем щекой.       — Такой тёплый… для змея, — усмехается он, лениво проводя клыками по вене на шее Гарри, будто пробует на вкус кровь под кожей. Его запах становится гуще, острее — от этого у Гарри ноют клыки, как от голода.       — Что…? — выдыхает Гарри, чувствуя себя так, будто ему на голову обрушился рояль. Волдеморт сжимает его, прижав к постели, длинное бледное тело обвивается вокруг него — тугое, упругое, непреклонное кольцо.       — Похоже, твой маленький сезон вдохновил и мой, — шипит Волдеморт, сейчас более змей, чем когда-либо, практически полностью превратившийся в рептилию. Если Гарри сейчас встретится с ним взглядом… он уверен, что это его убьёт. — Очень надеюсь, у тебя найдётся ещё один день.       Тело Гарри то напрягается, то снова сникает — волна за волной, разрываясь между инстинктом драться, сбрасывать угрозу… и желанием поддаться — тяжести, аромату, из которого он весь этот год выстраивал свой дом.       Он вспоминает, каким покорным был Волдеморт во время его собственного гона — с какой лёгкостью уступал, позволял заботиться о себе, позволял Гарри защищать его… Даже если это было глупо. Даже если это был Волдеморт, тот, кто и сам способен защититься лучше любого.       Гарри закрывает глаза. Отклоняет голову. Глушит внутренний рёв — ярость капитуляции.       — Шахар, — шипит он. Полное подчинение.       Он чувствует широкую улыбку у своего горла.

***

      Волдеморт не переживал свой гон так, как Гарри — безумно, на чистом инстинкте, с жаждой заслонить собой партнёра от любых, даже гипотетических угроз. В основном Гарри весь день лениво валялся в постели, всё ещё вымотанный недавним испытанием, а Волдеморт время от времени досконально впитывал его запах или резко впивался зубами в шею, в плечо. Он никогда не возражал, когда Гарри забывался и, прошипев с возмущением, кусал в ответ — напротив, выглядел довольным его агрессией.       Он по-прежнему мог говорить — совершенно свободно, без малейших затруднений, мог даже читать — и откровенно развлекался Гарриной завистью, его уязвлённой гордостью.       — С возрастом гоны будут мешать тебе всё меньше. Только слабых Альф гон управляет полностью.       — Но ты ведь тоже чувствуешь себя... ах!… территориальным, — упрямо заметил Гарри, откидывая голову назад, когда острые клыки впились в кожу. Волдеморт всегда кусал его насухо, без яда, и Гарри отчасти хотел, чтобы было иначе — ему хотелось знать, каково это. Но как спросить, он не знал.       Грудь Волдеморта предупреждающе гудит, хотя хватка не усиливается, даже когда зубы Гарри скользят по его горлу — щенячий укус, лишь намёк на клык, напоминание: я мог бы. Волдеморт отстраняется, с удовлетворением разглядывая своё творение — повреждение на Гарриной шее. Если он не исцелит каждый укус завтра, Гарри устроит ему настоящий ад.       — Это... необычное для меня событие, — признался Волдеморт. — Обычно в это время я занят другими делами.       Он, вероятно, имеет в виду убийства. Завоевание мира. Немного пыток. Постройку трона из костей, может быть. Тёмное владычество, конечно, звучит чрезмерно драматично.       — А это лучше, — усмехнулся Гарри, совершенно уверенный в своих словах. Казалось, он не переставал урчать с самого пробуждения — вся комната дышала уютом и счастьем.       — Это интригует, — признаёт Волдеморт, потому что Мерлин не приведи ему вслух признать нечто столь человеческое, как счастье — хотя Гарри буквально чувствовал это на его коже. Ну, точнее, он пах удовлетворением. Но это, в сущности, одно и то же.       — Приятно, когда ты такой, — говорит Гарри, имея в виду: приятно, когда ты удерживаешь меня, — этот вес, успокаивающий, лишающий пути к бегству — то, что по всем законам должно вызывать у него возмущение, инстинкт к сопротивлению, стремление уравнять силы. — Разве я не должен это ненавидеть? Вчера я бы это ненавидел.       — Вчера твои инстинкты были более первобытными, — объясняет Волдеморт, царапая когтями бок Гарри, прежде чем сжать его тазобедренную кость угрожающе. — Освобождёнными от нюансов. Сегодня они понимают, что я сильнее и вряд ли проявлю к тебе милосердие. Хочешь убежать от меня, Шахеш? Обещаю: далеко не уйдёшь.       Его когти пронзают кожу Гарри, пять острых укусов. Гарри рычит — просто чтобы доказать, что всё ещё может — и тянется щекой к щеке Волдеморта.       — Ты знаешь, что я не хочу. Но я мог бы. Я ведь уже сбегал от тебя.       — Ты ещё не был в моём логове, — улыбается Волдеморт, удовлетворение струится с него, как тёплый яд. — Даже сейчас, при всей своей браваде, ты цепляешься за меня. Твоё тело знает, кому оно принадлежит.       Гарри и правда его кусает — но Волдеморт позволяет, почувствовав, в конце концов, милосердие. Гарри снова вызывает еду, извиняется перед домовым эльфом, на которого до этого рычал,       — и тот, похоже, чувствует себя от этих извинений столь же неловко, как сам Гарри.       — Ты имеешь право, как Альфа, доминировать над низшими существами, — говорит ему Волдеморт. — Не стыдись своей природы.       — Я не верю в низших существ, — мрачно отвечает Гарри. — Это не моя природа. Он не хочет быть одним из тех военачальников-Альф, которые используют магию, чтобы обращаться с миром как с буфетом власти, заслоняя всех собой, как кошмарное затмение. Он не хочет быть как Александр. Или как Лорд Волдеморт.       Он хочет быть как Альфы из артуровских легенд — те, кто клялись использовать свою магию на благо магического мира, защищать, а не господствовать. Волдеморт лишь усмехается и презрительно бросает: — Рыцарство, словно это разновидность гнили. Похоже, Волдеморт и вправду не нуждается в пище — и это смущает Гарри, особенно когда он вспоминает, с каким остервенением пытался накормить его с рук. А тот ведь позволил.       — Это не вызовет у тебя тошноты? — обеспокоенно спрашивает Гарри, и Волдеморт лишь одаривает его той своей полуулыбкой — узкой, насмешливо-терпеливой.       — Я могу есть, если захочу. Просто не ощущаю в этом нужды.       — И спать тебе тоже не нужно?       — Не нужно, — подтверждает Волдеморт. — Я избавился от этой потребности много лет назад.       Гарри хмурится, не зная, что это значит. Это было заклинание? Или какой-то мутный ритуал?       — Как?       — Я вырезал её из себя и спрятал в коробке, — говорит Волдеморт, будто рассказывает шутку. Только вот не смешную. Хотя, думает Гарри, если ты настолько тронут, как Лорд Волдеморт, чувство юмора у тебя, наверное, искажается.       — Ужас, — комментирует он. Гарри бы с радостью спал по двадцать четыре часа в сутки, если б мог.       — Да, ты действительно напоминаешь одного из тех ленивых видов змей, — задумчиво протягивает Волдеморт. — Вечно лежащих на тёплом камне, дремлющих и теряющих время.       — Звучит великолепно, — соглашается Гарри.       Ночью он на мгновение просыпается и видит, как Волдеморт стоит по ту сторону кровати и глядит на него, глаза светятся в темноте. Гарри сонно шипит, словно для успокоения, тянется к нему и притягивает к себе, как одеяло — и тут же вновь проваливается в сон.       На следующее утро Гарри просыпается и видит, что Волдеморт уже одевается. Он сонно хмурится, уставившись на него.       — Разве ты всё ещё не в гоне? Ты же старый. Волдеморт бросает на него выразительный взгляд:       — Я потратил десятилетия, чтобы полностью контролировать свои инстинкты, Гарри. Гарри фыркает, с трудом поднимается с кровати, спотыкаясь, и тут же принимается тщательно стирать Волдеморта своим запахом, возмущённый тем, что тот не впитался как следует. Волдеморт принимает это с ленивым весельем.       — Всё ещё чувствуешь себя территориальным по отношению ко мне, маленький Альфа?       — Наверное, — пожимает плечами Гарри, отступая и нащупывая собственное горло. —       Если ты не залечишь эти укусы, я скажу Ордену, что ты здесь, и они все явятся тебя арестовать.       — Я их убью, — спокойно отвечает Волдеморт, и голос его густеет от веселья. Волдеморт негромко напевает, посылая волну магии по коже Гарри, пока вся боль не исчезает. Увидев явное удивление на лице Гарри, он наклоняет голову.       — Ты правда считал меня неспособным на простейшее исцеляющее заклинание? Чего именно ты ожидал?       — Ничего, — поспешно отвечает Гарри, слишком смущённый, чтобы признаться, что ожидал, будто Волдеморт вылечит его языком. — Мне пора. Сириус, наверное, уже беспокоится.       Гарри пронзает волна вины при мысли о крёстном, которого он за последние два дня ухитрился полностью забыть. Сириус наверняка хотел бы быть рядом в его первый рут, поддержать, дать советы, может быть, рассказать пару историй из своих сезонов. Гарри и понятия не имеет, бывает ли у Сириуса вообще ещё рут. Бывали ли они в Азкабане. Маловероятно. Очередное, что тюрьма у него отняла.       И всё же Гарри напоминает себе, что вполне мог бы сорваться на Сириуса, будь тот рядом — настолько он был не в себе. Лучше, что он провёл это время здесь, в Малфой-мэноре, где не мог причинить вреда никому, кто этого не заслуживал.       Слабое оправдание. И Гарри цепляется за него обеими руками.       Волдеморт идёт рядом с ним, пока они спускаются по лестнице. Внизу Гарри замечает Драко, тот напрягается, а Волдеморт бросает в его сторону последний, неразборчивый взгляд. Он, вероятно, никогда не поймёт, почему Гарри чувствует вину за то, что едва не оторвал Малфою голову в бездумном, гормональном порыве. Волдеморту, скорее всего, было бы только забавно, если бы Гарри это сделал.       — Эй, — говорит Гарри, разрываясь между желанием извиниться и искушением списать всё на карму и уйти. Он никогда не думал, что будет просить прощения у Драко Малфоя. — Эм… прости за тот день.       — Не извиняйся, — резко отвечает Драко. Его, вероятно, научил этому отец — как будто оскорбление Гарри может задеть и их Лорда. — Ты был Альфой в гоне. Жертвы были ожидаемы.       Ага. Очередной чистокровный бред — старая школа, нелепое убеждение, будто Альфы — высший символ магической мощи и благородного происхождения, а значит, любое их поведение априори прощаемо. Гарри закатывает глаза.       — Ну и ладно. Если я когда-нибудь действительно откушу тебе голову, то это будет потому, что ты этого заслужил, а не потому, что я весь такой, — он машет рукой, — с клыками и всё такое. Никакое воспитание в мире не способно сдержать выражение отвращения на лице Драко.       — Почему ты вдруг стал так запросто с Тёмным Лордом? Наконец решил перейти на       сторону победителей? — язвительно бросает он.       — Скорее на сторону идиотов, — фыркает Гарри. — И нет, я вас всех всё ещё ненавижу. Я всё ещё против преступлений на почве кровного превосходства. Или купаний в крови магглов — или что там вы у себя практикуете. Но он, знаешь ли… помогает мне.       — Помогает тебе, — медленно повторяет Драко. — С чем?       — С тем, чтобы быть Альфой, — отвечает Гарри, слегка нахмурившись. Ну это же очевидно. По крайней мере, ему так кажется. Очевидно, что и Драко доходит, потому что его глаза расширяются в великолепном, почти комичном ужасе.       — Ты запечатлился на Тёмном Лорде?       — Он запечатлился на мне тоже! — отчаянно защищается Гарри, будто это хоть как-то всё объясняет. И, надо признать, Драко реагирует абсолютно уместно — с выражением лица, полным ужаса. Потому что это, на самом деле, безумие.       — Моргана, — выдыхает он. — Запечатлиться. На Тёмном Лорде. — Он замолкает, переваривая эту извращённую реальность, а потом хмурится: — Это значит, война окончена? Ты же теперь не сможешь его победить.       — Я работаю над этим, — уверяет Гарри. Потому что работает. Постоянно собирается. В следующий раз он обязательно поднимет этот вопрос. Скажет: никаких отметин, пока не подпишешь договор — никаких убийств магглов, магглорожденных и никаких захватов Британии.       Драко выглядит абсолютно не впечатлённым. Он находит Сириуса в столовой на Гриммо-Плейс — тот, похоже, расправляется уже со второй бутылкой маггловского джина. Увидев Гарри, он расплывается в размытой, нетрезвой улыбке — рад его видеть, хоть и пахнет отвратительно: десять разных оттенков печали.       — Весело провёл время? — спрашивает он. — Не думал, что ты уедешь на весь уик-энд.       — У меня начался рут, как только я приехал, — признаётся Гарри, и в голосе Сириуса появляется ещё одна нота грусти — ему искренне жаль, что он пропустил такое важное событие.       Тем не менее он выдает довольно убедительную улыбку.       — Мои соболезнования. Если было хоть наполовину похоже на мой, то это был тот ещё ад. Как Рон справился?       Ах да, ведь Гарри должен был быть в Норе.       — Эм… нормально, да. Он был очень растерян, но в целом справился. В основном мне просто хотелось его охранять.       — Ты хороший Альфа, — улыбается Сириус, и на этот раз по-настоящему — тепло, искренне, с налётом ностальгии. — И хороший друг. В мой первый сезон я чуть твоему отцу голову не снёс. А потом он попытался дать мне пространство — и я чуть не укусил его за то, что ушёл. Мерлин, это было… тяжело. — Он торопливо добавляет: — Потом стало легче. Только первые несколько такие.       — Да, я слышал, — кивает Гарри. — Я не переживаю. Хочешь полетать с Клювокрылом? Они не могут покинуть сад — защитное покрытие Дамблдора надёжно держит границы, — но они могут нарезать круги в воздухе, пока всех троих не начнёт клонить в сторону. Не настоящая свобода, но хотя бы её привкус.       — Конечно, — легко соглашается Сириус. — Как скажешь, щенок.

***

      Гарри встречается с Роном и Гермионой в Норе — он обещал держать их в курсе, а это как раз тот случай, который они наверняка сочли бы достойным отчётности.       — О, Гарри, поздравляю, — говорит Гермиона, и глаза её загораются любопытством. —       Судя по всему, что я читала, это немного похоже на… ну, менструацию, — она смеётся, когда Гарри передёргивается от отвращения.       Гарри не знает, понимает ли Рон, что история с «Гарриет» была чем-то большим, чем ошибка журналистов, или ему и правда просто всё равно. Рон ни разу не спрашивал об этом, даже из любопытства, когда они были детьми — и Гарри всегда был ему за это благодарен.       А вот Гермиона знает — именно к ней он пошёл, двенадцатилетний и в панике, после того как напихал себе в штаны комков салфеток и сбежал из мальчишеской спальни одним утром. Она приняла эту информацию, вырвавшуюся из Гарри сбивчивыми, сбоящими словами, с поразительным спокойствием, просто дала ему какое-то зелье, которое мадам Помфри выдавала всем девочкам — оно полностью остановило кровотечение. Цикл, правда, не исчез — оставалась некоторая боль и капризное настроение, но по крайней мере Гарри больше не нужно было бояться, что он протечёт сквозь штаны. А с этим страхом ушла и необходимость думать об этой части тела, что он и делал все одиннадцать лет подряд.       Наверное, в этом действительно есть нечто общее. Перепады настроения — точно. И некоторая болезненность, пусть и иного рода. Гарри слегка встряхивает рукой, вроде как.       — Ну что, теперь ты настоящий Альфа, дружище, — говорит Рон бодро.       — Я всегда был настоящим Альфой, — огрызается Гарри, и тут же чувствует вину. Рон ведь просто пошутил. — Прости.       — Нет-нет, это была паршивая шутка, — успокаивает его Рон. — Ты был Альфой с тех пор, как я тебя знаю. Даже до того, как обзавёлся клыками.       — И Волдеморт всё время был с тобой? — спрашивает Гермиона, переходя в своё привычное состояние исследовательского любопытства. — Просто все тексты, что я читала, утверждают, что Альфы не переносят друг друга в сезоне, даже если есть отпечаток.       — Не знаю, что тебе сказать, — пожимает плечами Гарри. — Наверное, авторы ошиблись. Сириус говорил, что он напал на моего отца в свой первый рут, но и не хотел, чтобы тот покидал логово.       — Не могу поверить, что ты чуть не прибил Малфоя, — мечтательно вздыхает Рон. — Вот бы увидеть это. Думаешь, ты снова сорвёшься на него в школе? У тебя ведь ещё один сезон в этом году, да?       — Если повезёт, он выпадет на зимние каникулы, — морщится Гарри. Он безмерно рад, что этот рут пришёлся на лето; представить себе, как это происходит посреди занятий, — сущий кошмар. Он, наверное, попытался бы убить Снейпа и угодил бы в Азкабан. Хотя, может, и нет. Законы всё же есть — если Альфа совершает преступление в гоне, считается, что он не полностью контролировал себя. И чем больше Гарри об этом думает, тем более несправедливым это кажется: оборотням ведь не дают такой поблажки.       Может, всё дело в Первой магической войне — оборотни тогда массово встали на сторону Волдеморта, а Альф в его рядах почти не было. Гарри пытается вспомнить почему, но История Магии никогда не была его сильной стороной, сколько бы Гермиона ни пыталась вбить её в него. Голос профессора Биннса — лучшее снотворное, чем любое Зелье без снов.       — И всё же, учитывая личную историю Волдеморта в отношении других Альф, это удивительно, — размышляет Гермиона. — Даже более неожиданно, чем сам Отпечаток.       — Что? — удивляется Гарри. Ему казалось, ничего более шокирующего, чем Отпечаток, быть не может. Волдеморт увидел его — пленного, уязвимого — и вместо того, чтобы добить… усыновил. — Почему?       — Ну, сам подумай, — говорит Рон. Он не так увлечён учебой, как Гермиона, но вырос в волшебном мире, где какие-то вещи — просто общеизвестны. — Он много лет убивал Альф и Омег. Всегда казалось, что он хочет остаться единственным в Британии. Единственным змееустом он уже был.       Гарри этого не знал.       — А, — говорит он глупо. — Почему, чёрт возьми, тогда он принял Отпечаток? Теперь это кажется ещё более нелогичным, чем раньше. А раньше логики там не было вовсе.       — Может, ему стало скучно, — пожимает плечами Рон. — Он же старый, да? Делать одно и то же зло десятилетиями — наверняка надоедает. Даже если это очень злое зло.

***

      Гарри проводит остаток лета, заставляя Сириуса заняться внутренней отделкой дома. Ни один из них не особенно искусен в магии быта, а сам дом упорно сопротивляется на каждом шагу, но Гарри не хочет бросать Сириуса чахнуть среди мрака, пыльных штор и обоев, пропитанных десятилетиями тёмной магии.       Им удаётся одержать несколько небольших побед. Обои заменяют на гладкую краску — не слишком светлую, но хотя бы чистую. Шторы сжигают, впуская в дом немного солнечного света. Полы избавляют от скрипа, шкафы — от провисания. Они перебирают всё известное им волшебство, стараясь снять с крючка портрет Вальбурги, но та остаётся на месте, упрямая, как плесень.       Тогда Гарри зовёт Кричера — пожалуй, самого несчастного домового эльфа на свете. Тот все последние недели с язвительным презрением комментировал каждое изменение, словно всё это было направлено лично против него.       — Кричер, — вежливо говорит Гарри. — Разве ты не хотел бы перенести портрет своей Хозяйки в свою комнату? Чтобы вы могли составить друг другу компанию? Кричер исподлобья сверлит его взглядом, но в мутных глазах читается нечто, похожее на желание.       — Кричер никогда не посмел бы. Он — хороший эльф.       — Очень хороший, — соглашается Гарри и бросает Сириусу предупреждающий взгляд, когда тот откровенно фыркает. — Любимец госпожи Вальбурги. Уверен, ей понравилось бы быть рядом с тобой. Ты мог бы оказать ей всё должное уважение. И защитить её от… эм… предателей крови, которые вечно тут бродят, верно?       — Госпожу не может тронуть ни один грязный предатель крови, — бурчит Кричер. Затем долго и пристально смотрит на портрет. — Кричер позаботится о Госпоже, — решает он наконец и исчезает с громким хлопком.       Когда Гарри, слегка нервничая, отдёргивает занавеску, за которой висела Вальбурга, он видит на стене лишь большое, бледное пятно.       — Браво! — ликует Сириус, хлопая его по плечу. Штору они сжигают тоже.       Отмечают победу единственным способом, каким, похоже, Сириус вообще умеет что-либо отмечать — хотя на этот раз Гарри настаивает, чтобы скотч наливали в стаканы, а не пили прямо из горлышка.       — Ты хороший парень, — говорит Сириус, взъерошивая Гарри волосы, а потом притягивая его к себе на грудь в агрессивной, почти пёсьей попытке обнюхать и прижать. — Лучший парень.       — А ты — лучший крёстный, — улыбается Гарри и смеётся, когда Сириус довольно задирает подбородок. Сейчас он пахнет куда менее едко, чем в начале лета. Гарри надеется, что это надолго.       — Так вот, — говорит Сириус, глядя в свой стакан, где закручивается янтарная жидкость, прежде чем опрокинуть её в горло одним глотком. — Семья Лили. Гарри тут же напрягается, но расслабляется, когда Сириус кладёт ему руку на плечо, уверенно и спокойно.       — Да?       — Не бойся, я не собираюсь тебя допрашивать, — говорит Сириус. — Просто... если ты был готов сбежать из Суррея, чтобы жить под домашним арестом со своим преступным крёстным, то там, должно быть, всё было действительно плохо.       — Тебя подставили, — бурчит Гарри.       Он никогда толком не рассказывал о Дурслях никому, кроме Рона и Гермионы — и даже они не знают всей правды. Никто не узнает, если Гарри сам не решит иначе. Ему и так было достаточно, что Рон и его братья увидели решётки на окне. Да, было стыдно, но вместе с тем — странное облегчение, когда миссис Уизли пришла в ужас. Он всегда чувствовал, что в семье Дурслеев что-то не так, но со временем привыкаешь. Начинаешь думать, что, может, ты просто всё преувеличиваешь. И тогда слышать подтверждение извне… оказывается важным.       — Моя невиновность до сих пор не доказана, — спокойно говорит Сириус. — И вряд ли когда-нибудь будет. Даже если признают, что я не убивал Питера и тех магглов, я всё равно сбежал из Азкабана, а это уже повод для Поцелуя. А ты всё равно выбрал быть со мной. И я рад. Не знаю, ужасно ли это. Мне жаль, что твои дядя с тётей оказались ублюдками. Но я рад, что у меня есть ты, Гарри.       — Я тоже рад, — тихо говорит Гарри, прижимая голову к его виску. Почти по-собачьи. Это не похоже на метку, не пахнет стайной, не удовлетворяет ни один из его змеиных инстинктов. Но в этом есть своё утешение. — Ты моя настоящая семья. А Дурслеи... это просто люди, с которыми у меня общее ДНК. Сириус фыркает, смеясь, и шлейф скотча ударяет Гарри в нос.       — Прости, просто… это почти слово в слово то, что я сказал Джеймсу, когда был в твоём возрасте. Мне не повезло родиться Блэком, но он был мне братом.       — Ты был другом и моей мамы? — спрашивает Гарри. Он всегда хотел узнать о родителях больше, хоть их отсутствие уже не болит так остро. У него теперь есть те, кто его любит. Есть своя семья.       — Я знал её не так близко, — признаётся Сириус. — Долгие годы она была просто той девчонкой, в которую был влюблён Джеймс. Мерлин, как она его ненавидела. Это даже было немного забавно — он за ней бегает, а она его игнорирует. Бедняга. А потом вдруг — Лили и Джеймс. А потом — беременность… ой, забудь, ты точно был запланирован. — Он усмехается. — И тогда Лили стала частью нашей маленькой семьи. Мы подружились в последние годы. Она была как сестра, которой у меня никогда не было. Я её безумно раздражал — она называла всё это “беспечное альфское безрассудство”. Но, надеюсь, я ей по-своему нравился. Она называла меня Бродягой, хоть и говорила, что имя идиотское.       — Оно немного идиотское, — смеётся Гарри. Голос звучит удивительно хрипло — он даже не сразу замечает, что плачет. — Расскажи ещё?       — Ну… — протянул Сириус, углубляясь в воспоминания. — У неё был сногсшибательный левый хук. Кто-нибудь тебе об этом говорил? Нет, не говорил, она это держала в секрете. Но…       Они просидели так до самого рассвета, и Сириус напевал Гарри портрет из слов — ту женщину, которой была Лили Эванс-Поттер: талантливую, умную, мечтавшую стать мастером чар, мать, которой не суждено было стать, но которая хотела бы быть ею всей душой.

***

      Гарри не навещает Волдеморта до конца лета. Он не может. Одна ночь, проведённая в разговорах о Лили, словно открыла шлюзы в памяти Сириуса: каждое утро он вспоминает что-то, что напоминает ему о Джеймсе, и делится этим за завтраком. Каждый вечер — новый анекдот о Лили. Гарри внезапно становится богат знанием о своих родителях — после многих лет, когда они существовали где-то на периферии его сознания, как почти незнакомые люди. Люди, по которым он, да, скучал — но скорее по их идее, по самой возможности их существования, чем по реальным воспоминаниям. Теперь он может представить их так ясно — этих добрых, интересных людей, которые так сильно его любили, которых он никогда не узнает лично. Остались только фотографии и воспоминания другого человека.       Их потеря болит сейчас сильнее, чем когда-либо — даже в те времена, когда он был забитым мальчиком в шкафу и мечтал о родителях больше всего на свете. Родители ведь должны любить своих детей. Даже тётя Петуния с дядей Верноном любили Дадли — баловали его, почти поклонялись. Был момент, когда Гарри был уверен, что он просто не заслуживает любви, потому что у него нет родителей — как будто сама возможность заботы о нём умерла вместе с ними.       Но теперь он скучает по ним с мучительной, почти телесной болью. Теперь он знает, чего ему не хватает.       И особенно больно от того, что утешение — в связи с Волдемортом, с их убийцей. В том, что хочется прижаться к тому, кто их у него отнял. Всё это настолько запутано, что Гарри просто не едет в Малфой-мэнор. Он остаётся в Гриммо, бесцельно слоняется по дому, слушает рассказы Сириуса — и тонет в этой боли. Живёт в ней. Но рано или поздно что-то должно было надломиться. Гарри никогда не отличался сдержанностью.       Он скучает по родителям. До отчаяния. И он скучает по Волдеморту — как по синяку, который не сходит с кожи. Родителей ему не вернуть. Они ушли. Навсегда.       Он любит думать, что они хотели бы, чтобы он был счастлив — даже если это счастье выглядело бы совсем не так, как им бы хотелось. Хотя чаще старается не думать об этом вовсе, когда идёт к камину и отправляется в Малфой-мэнор.       На этот раз он находит путь к Волдеморту почти инстинктивно — словно идёт по запаху, оставленному в снегу: лёгкий, невидимый след. Волдеморт не в кабинете. Сегодня он в какой-то гостиной или, может, в комнате для вышивания — или где там ещё обитают старинные дома с их бесконечными залами.       — Должен признать, — говорит Волдеморт, не отрываясь от бумаг, наверняка отчётов о том, как его последователи сеют очередной хаос. В «Пророке» — тишина, но это ничего не значит. — Когда ты просил встречи со мной летом, я подумал, ты имел в виду больше одного раза.       — Ты убил моих родителей, — вырывается у Гарри. Совсем не то, что он собирался сказать. Что-то вроде «привет» или хотя бы: «пожалуйста, не убивай никого снова, давай обсудим, почему маглорождённые не заслуживают смерти». Волдеморт замирает. Смотрит пронзительно. От него тянет неуверенностью, и — как же это бесит — всё, чего Гарри хочет, это подойти ближе и потереться о него, пока оба не пропахнут этим до костей.       — А, — только и говорит Волдеморт.       — Я знал. Конечно, знал. Но... не знал. Сейчас — только начинаю осознавать.       — А, — повторяет Волдеморт, всё такой же безмятежный. Гарри хочется сбить его с кресла. Вцепиться в это бледное горло, вонзить клыки — до пустоты в голове.       — Я скучал, — добавляет Гарри, и тогда Волдеморт откладывает бумаги и встаёт. Вся его угрожающая высота — как кобра, вырастающая из клубка.       — Ты разрываешься между прошлым и будущим, — говорит он, легко ступая по полу. Почти скользит, а его присутствие давит, словно груз на плечах. — Они были твоим прошлым. Я — твоё будущее.       — Ты и прошлое моё тоже, — говорит Гарри. И сам не понимает, спорит ли он вообще. Его тело напрягается с каждой секундой: броситься? Или позволить поймать?       — И твоё настоящее, — добавляет Волдеморт, и в голосе — самодовольная собственническость. Когда он оказывается рядом, Гарри хватает его за руку и подносит к лицу. Вдыхает. Это — выбор. Он не сдаётся. Он не склоняет шею.       — Ты не сирота, Гарри.       — Не надо, — рявкает Гарри, зажмурившись, чтобы сосредоточиться не на словах, а на запахе. Нежность, гордость, умиротворение — теперь, когда он здесь, когда всё вновь стало целым. Он... беспокоился, с тех пор как Гарри ушёл. Сам держался на расстоянии.       — Шахар, — шепчет Гарри, беспомощный, тонет в объятии. Вурчание Волдеморта обнимает не хуже рук, зарывающихся в волосы, путающихся в кудрях.       — Можешь звать меня отцом, — мурлычет он, нарочно жестоко.       — Не надо, — повторяет Гарри, прижавшись к тому самому месту на шее, что унимает его, как ничто другое. — Ты не можешь просто взять и...       — Могу, — перебивает Волдеморт. — И сделаю. Я буду всем, что тебе нужно. Родителем. Учителем. Повелителем. Проводником. Я заполню каждую пустоту. Шахеш, — рука скользит по позвоночнику, и он поднимает Гарри, словно тот невесомый, всё ещё достаточно мал, чтобы его носить. — Не усложняй всё, милый. Ты мой. Ты уже отдался мне.       — Ты и сам отдался мне, — шипит Гарри, впиваясь в знакомый участок кожи, играя зубами со скалистой чешуёй. Одно это действие уже притупляет ноющую боль в челюсти, к которой он давно привык. — Ты тоже мой. Волдеморт гулко выдыхает. Не согласие, но и не отрицание.       — Думаю, я слишком потворствовал твоему воспитанию. Если ты действительно мой наследник — ты должен это заслужить.       Гарри срывается с его шеи с резким вдохом, отстраняется, чтобы взглянуть в лицо. В таком положении, на равной высоте, он не может удержаться — прижимается щекой к щеке, впитывает запах, стараясь вплести его в собственный.       — Что значит, я твой наследник?       — Неужели ты настолько не знаешь своей культуры? — с упрёком спрашивает Волдеморт. — Что ты думал, зачем вообще нужно Запечатление?       — Эм, — мямлит Гарри, не слишком желая признаться, что думал об этом как о чем-то вроде программы «Старший брат» или... репетиторства.       — Представившийся Альфа запечатляется только один раз, — нетерпеливо продолжает Волдеморт. — Когда подросток проходит Презентацию, от него ожидается, что он заслужит место своего наставника, в каком бы виде оно ни выражалось. Это наследие, Гарри. И ты сам попросил права его унаследовать. — Его шипение становится игривым, язык извивается вдоль хребта уха, заставляя Гарри вздрогнуть — щекотно. — Вернее, вымолил. Та ночь была по-настоящему пронзительной. Ты очень хотел, чтобы я тебя принял.       — Ты тоже, — бурчит Гарри, смущённый тем, насколько отчаянным оказался тогда, на кладбище, как годы пренебрежения заставили его инстинкты рвануть наружу без удержу.       — Альфа без Презентации не запечатляются на того, кто пахнет... непринятие. Я хотя бы это знаю.       — Разумеется, — говорит Волдеморт, и его гордость ощущается кожей — Гарри чуть ли не урчит от удовольствия. Ему не в тягость быть приподнятым вот так, если это даёт лучший доступ к этому запаху, к этим глазам без необходимости задирать голову, если можно тереться щекой об эти чешуйки... После разлуки его буквально ломает от голода.       — Ладно, — вздыхает он, стараясь вдавить свой запах в кожу Волдеморта. Прошло уже неделями. Интересно, Сириусу тоже так плохо без выпивки? — А чему учиться-то? Волдеморт сжимает его сильнее, наклоняется, чтобы вдохнуть его запах у самого горла — один раз — а затем швыряет Гарри через всю комнату, будто камень.       Тело Гарри срабатывает раньше разума — он приземляется на локоть и оба колена, оставив одну руку свободной, чтобы встретить атаку. Он шипит, обнажая клыки, угрожающе — чтобы противник хотя бы задумался. Но Волдеморт уже бросается на него вновь, не по-человечески быстрый, в полной силе, и в голове Гарри вопит сигнал тревоги: опасность, опасность, опасность.       Гарри не может убежать, даже если это было бы разумно. Он Альфа. Каждая клетка его тела создана для того, чтобы сражаться. В него влита магия поколений — быть последним щитом. Бежать — значит разорвать себя изнутри. Но инстинкты знают: Альфа, что атакует, куда сильнее. Мощнее. Смертельнее. Взять его силой — невозможно.       Гарри уходит по кругу, опрокидывая чайные столики и бесценные семейные реликвии. В нём просыпается какой-то запас силы, о котором он даже не подозревал. Всё, что он кидает, Волдеморт разносит по сторонам, как комаров. Гарри не останавливается, бросает и бежит, пока не прыгает — отталкивается от стола и хватает подвешенную над ним люстру из морского стекла.       Конечно, Волдеморт тянется за ним. Когти рвут подол джинсов, но Гарри уже качается вперёд по инерции. Он падает, и люстра падает вместе с ним — всё её великолепие превращается в сотню осколков, обрушивающихся на Волдеморта, в то время как Гарри катится в сторону.       Щит Волдеморта срабатывает быстро и спасает большую часть тела, но несколько стекляшек всё же вонзаются в кожу, словно лишние чешуйки. Он извлекает их, улыбаясь, а Гарри тяжело дышит, всё ещё на полу.       — Очень хорошо, — хвалит Волдеморт. — С заклинаниями я бы, конечно, тебя сразу одолел.       — Так легко говорить, когда ты уже проиграл, — фыркает Гарри, закатывая глаза. Взгляд Волдеморта впивается в него, как захват рукой за горло.       — О, маленький Альфа, — мурлычет он, с ядом снисхождения. — Ты думал, это всё? Гарри не успевает и пошевелиться. В одно мгновение его захватывает ударная волна тела Волдеморта — они дерутся, царапая, кусая, теряя и проливая кровь поровну, пока безмолвное заклинание не прибивает Гарри к полу, как гвоздями. Воздух выкачивается из лёгких медленно, мучительно — он вот-вот потеряет сознание. Только когда перед глазами начинает темнеть, Волдеморт отпускает. Его окровавленные руки скользят по бокам Гарри, пока тот отчаянно хрипит, хватая воздух.       — Несп...раведливо, — сипит Гарри, кашляя, как будто лёгкие отбивали серию в боксерском зале. — Ты жульничал.       — В бою не бывает справедливости, дорогой, — легко произносит Волдеморт. — Ты маловат для Альфы. Придётся научиться компенсировать это другими способами. Ты быстрый, но этого недостаточно. Как у тебя с безпалочковым колдовством?       — Мы начинаем безпалочковые заклинания только на шестом курсе, — говорит Гарри, и Волдеморт одаривает его язвительным взглядом.       — И ты всегда ждёшь учебного плана, прежде чем начать учиться? Ты что, в начальной школе дождался урока, прежде чем понял, как чистить зубы?       — У меня не было зубной щётки до шести лет, — парирует Гарри, намеренно уходя от сути, всё ещё раздражённый — задетая гордость жалит. Волдеморт прижал его. И в этот раз Гарри совсем не понравилось. — Медсестра в школе заподозрила кариес, дядя отвёл меня к дантисту. Там мне и выдали одну.       — Вставай, — велит Волдеморт, поднимаясь. — Ты научишься проявлять инициативу, даже если мне придётся вколдовать это в тебя.       Гарри двигается без особого плана, поддаваясь одному только уязвлённому самолюбию, перекидывает руку и бедро через Волдеморта и дёргает, пока не оказывается верхом на его животе, вонзает клыки глубоко, цепко, прежде чем тот успевает его сбросить.       Вкус крови, острый, с током ядовитой подложки, не должен быть таким притягательным — но он на вкус как Волдеморт, концентрат всего, что тот чувствует в этот момент: гордость, привязанность, изрядное раздражение и нечто густое, плотное, от которого у Гарри на языке пульсирует догадка — это голод, не к пище, к другому виду насыщения.       Гарри довольно шипит, пьёт жадно, телом оседая в Волдеморта, а потом, великодушно, как ему кажется, перекатывает их, чтобы оба лежали бок о бок на плюшевом турецком ковре, теперь уже испачканном. Ни один не держит другого.       — Почему ты на вкус такой... — бормочет Гарри, словно пьяный, чувствуя себя пьяным, облизывая раны неловким языком. — У всей крови такой вкус? Мы, типа, вампиры? Он ощущает, как клыки Волдеморта впиваются в его запястье, и лишь глухо рычит от внезапной атаки, слишком захваченный удовольствием, сочащимся из горла Тёмного Лорда.       — Я выпил досуха многих Альф, — мечтательно говорит Волдеморт, змея его языка исследует кожу на предплечье Гарри. — Омег тоже. Но ни один из них не действовал так.       Гарри глухо гудит, прижимаясь ближе. Он почувствовал острое, неожиданное жжение — ревность, раздражение при мысли, что Волдеморт делал это и с другими Альфами. Но, конечно, это было совсем другое. Он пил их, чтобы убить. Не нежился, не наслаждался, как сейчас, держа Гарри близко, пока они пьют друг друга. Я хотел насладиться этим, — сказал он. И сдержал слово. Пьёт медленно, размеренно, даже не столько, чтобы у Гарри закружилась голова. Гарри сомневается, что Волдеморт наслаждался хоть кем-то из прошлых жертв. Они были лишь средствами. Ради чего — Гарри не знает.       — Зачем ты вообще убивал всех этих Альф? — спрашивает он. — И Омег. Они сражались против тебя?       — Первые были вызовами. Нас в те времена было больше. Юные Альфы нередко бросали друг другу вызов на улицах — доминирование, и всё такое, хотя драки в Хогвартсе были запрещены. Поэтому встречались в Хогсмиде. Не все намеревались вызывать Право на Смерть, но я в то время очень чтил традиции. Альфа, убивший соперника в поединке, не подлежит наказанию. Один из древнейших законов.       — Ага, — медленно говорит Гарри, протягивая руку к чешуе на шее Волдеморта, больше для собственного утешения. — Скольких ты убил, пока учился в Хогвартсе?       — Всего пятерых, — говорит Волдеморт с напускной строгостью, будто это действительно мало — пять убийств школьником. Шесть, если считать Миртл, хотя за неё Волдеморта вполне могли бы наказать, узнай кто. — После третьей победы старшекурсники перестали бросать мне вызовы, тогда я стал бросать им. В конце шестого курса Визенгамот принял закон, запрещающий несовершеннолетним Альфам участвовать в поединках на доминирование.       — И ты... пил их кровь. Всю? — Это же должно было занять уйму времени. В человеке много крови.       — Древняя практика, утратившая популярность ещё в XVII веке. Считается, что сила Альфы сосредоточена в крови. Пьёшь — и она становится твоей. Но она и весьма токсична. Многие Альфы погибали от этого. Волшебники, не являющиеся Альфами, умирают даже от полпинты. Вампиры нас вообще избегают.       — То есть, когда я пью тебя — я пью твою силу? — Гарри хмурится. Он не хочет ослабить Волдеморта, как бы хорошо это ни ощущалось. Волдеморт скользит носом по его щеке, оставляя за собой след влажных прикосновений.       — Ты берёшь всего несколько капель. Но если выпьешь меня досуха — возможно, станешь таким же бессмертным, как я. — Звучит он слишком заинтересованно, как будто и правда подумывает предложить, просто ради научного интереса.       — Я не буду, — твёрдо говорит Гарри, беря его лицо в ладони, чтобы заглянуть ему в глаза. Волдеморт выглядит слишком довольным, полуприкрытые веки, вся тяжесть удовлетворения от одного только дня с Гарри — и тот не выдерживает, трётся щекой о щеку, обвивает его руками, чтобы стало трудно разъединиться. — Я не хочу сражаться с тобой, Шахар.       — А всё же, — произносит Волдеморт. — Ты будешь. Встань. Ещё раз.       К тому времени, как вечер закатывается за синие плечи облаков, гостиная представляет собой руины; ни один предмет декора или мебели не уцелел — всё стало жертвой их войны. Это не настоящий дуэль, как Гарри привык; ни один не вытаскивает палочку. Но это — магия. Та, что у них в крови, свёрнутая в спирали, вырывающаяся из тел.       — Мы разгромили тут всё, — говорит Гарри, оглядывая остатки комнаты с виной в глазах. Даже его одежда висит на нём лохмотьями, но Волдеморт быстро подшивает её заклинанием.       — Всё, что есть у Малфоев — у них лишь потому, что я это позволяю, — мрачно замечает Волдеморт. Всё ещё злится из-за дневника, значит.       — В последний раз я почти победил, — говорит Гарри, подталкивая мысли Волдеморта в более приятное русло — то, где его можно немного поддразнить. Волдеморт бросает на него насмешливый взгляд, будто понимает, что делает Гарри, и позволяет это — как милостивый Лорд.       — Тебе ещё многому нужно научиться, прежде чем ты сможешь заявить это с чистой совестью, дитя.