Dirty Vitalina

Этот город всегда радушно встречал их и неохотно провожал. Толпа фанатов тянула руки, кричала признания в любви, плакала от нежелания расставаться. Но, отыграв положенные концерты в местных клубах, нахлеставшись в дрын после финальной песни, группа всё равно укатила в соседний город. «Devil May Cry» — гласила надпись на первом и любом другом альбоме группы. Ещё совсем мелюзгой Данте научился играть на гитаре: кто-то из соседских ребятишек демонстрировал свои таланты, и мальчонка, быстро уловив принцип, нагло заимствовал чужой инструмент. Казалось, семь струн могли сказать намного больше, чем пресловутый язык, что только мешает ему по жизни. И, дабы остановить злобные взгляды соседа, Данте пришлось проситься работать — скопить деньги на собственную радость. Но кто даст достойную работу ребёнку? Терпя обиды и невыплаты, унижения и ненависть, он наяву видел себя на сцене с гитарой в руках, потому не мог предать собственную мечту. Спустя время Данте купил дешёвенькую гитару, но не принёс её домой: злобный приёмный отец, не зная, чем пришлось пожертвовать мальчику, уничтожил бы и инструмент, и мечту. Хранилась семиструнная радость на чердаке заброшенного дома, под матрасом, под кучей ветоши и досок. И никто не знал об этом, кроме самого Данте. В средней школе он не распространялся о своих увлечениях, но как-то раз встрял в разговор старшеклассников с именем Джими Хендрикса и получил одобрение, интерес к своей крохотной персоне. А потом его позвали на репетицию по случаю школьного выпускного, где отрабатывала группа, состоявшая из тех самых старшеклассников. И они предложили мальчонке быть их гитаристом на замену. Данте, хватая с собой инструмент, сломя голову бежал на каждую репетицию, чтобы хоть одну песню, но сыграть в коллективе, чтобы хоть один совет, данный снисходительно, получить от опытных музыкантов, чтобы хоть просто послушать, что и как играют. Школа закончилась, но Данте так и не стал полноценным членом их группы. Начались суровые трудовые будни, полные однообразно равнодушных лиц, недовольства начальника, наглости сменщика и крохотной зарплаты. Он копил на новую гитару, пусть даже и не имел представления, где будет играть на ней. Смятые деньги, заработанные на нескольких работах, выстраданные трудом и голодом, пропали в жирной лапе продавца, а в руках Данте оказалась тёмно-фиолетовая электрогитара RR. Мастер придумывать названия, он любовно окрестил её «Неван». С того дня чёрные ночи его расцветали в музыке и полнились чувствами. Однажды в задрипанный магазин проката, где работал парень, пожаловал один из тех старшеклассников, что некогда позвали его на репетицию. Он сообщил, что их группа всё ещё выступает и даёт концерты в клубе, пригласил Данте послушать их игру. Но не стать частью команды. А Данте согласился и, захватив с собой Неван, примчался в клуб, где надымили, нарыгали и наплевали, в ожидании выступления выпил две банки пива и весь оставшийся вечер икал. Конечно, у него загорелись глаза при виде взъерошенных волос, чёрных и красных кожаных курток, заклёпок и шипов, блестящих пирсингов и вызывающих татуировок. Конечно, его в тот вечер никто не заметил, никто не подошёл узнать, понравилась ли ему их новая песня, хочет ли он присоединиться к группе, да даже элементарно спросить, как дела у него. Правда, тогда открыл для себя ещё кое-что. Новой страстью стал алкоголь, туманящий разум и высветляющий потаённые желания. Новой идеей стало желание оказаться на сцене этого или любого другого клуба, в окружении аплодисментов и восторгов. Месяц за месяцем он искал в себе храбрость забраться на подмостки в часы открытого микрофона. Он страшился, что его закидают тухлыми яйцами, перед ним навсегда закроются все двери, и он останется наедине со своей Неван на чердаке. А потом просто встал и пошёл. Уселся на одинокий стул посреди сцены, проверил струны, хоть и был уверен в их натяжении, кашлянул в микрофон, назвав своё имя, и тренькнул. Данте играл одновременно всё: и чьё-то чужое, сотканное из разных песен, и нечто своё, не похожее ни на что до этого. Он смотрел на гриф и ждал, когда пальцы сорвутся не туда, попадут не по нужным ладам; он слушал собственное полотно звуков и ждал, когда его музыкальное невежество раскроется. Но, как ни странно, присутствующие в баре никак не реагировали на его игру, на его страх и ошибки, если они были. Когда трясущиеся пальцы выбили последний аккорд, зал продолжал жевать, пить, болтать. На Данте никто не обратил внимания. — Проблематично в наше время отыскать таланты, — раздался хриплый голос рядом, когда гитарист вернулся к своему месту за стойкой. — Ещё сложнее им быть, — пшикая банкой, ответил Данте. — Не желаете ли отодвинуть мысли о соло-карьере и приобщиться к коллективному труду? — Чувак, если ты пытаешься заманить меня в госпел, то у тебя херово получается, — фыркнул парень. На него пристально смотрели полупрозрачные глаза. Его сосед, в строгом сапфировом костюме, с чёрным галстуком, с идеально зализанными назад волосами, промокнув уголки губ, положил на стол рядом с локтем гитариста белый прямоугольник. — Не госпел, но, думаю, Вам понравится, — мимолётная улыбка с едва обозначившейся ямочкой. И мужчина без возраста растворился, оставив лишь карточку с именем и телефоном. Данте решил ни за что и никогда не звонить этому Вергилию. Нетрудно догадаться, что весь следующий день он промучился, прострадал и даже на работе думал, стоит ли позвонить тому или действительно забыть всё, как страшный сон. К ночи же отправился в тот же клуб, прождал, словно у моря погоды, странного мужчину, но тот так и не появился. Ни через день, ни через месяц, ни через год. Всё это время Данте поигрывал со сцены в надежде, что кто-нибудь — хоть кто угодно — заметит его и предложит, как в тот раз, стать частью чего-то большего. Увы, никто не подходил к нему, никто не протягивал руки или белый прямоугольник, никто не называл его талантом. И тогда, погружаясь в пучину непризнанности, парень запил. Пиво, водка, виски, бурбон, тёмный ром, светлый ром, вино, ликёр, коньяк — вот его друзья на мутные ночи. В клубе ему запретили выступать ввиду неподобающего поведения на алкогольной почве, начальник урезал зарплату, а после и вовсе выгнал, удержав последнюю выплату за украденную выручку во время смены Данте, приёмные родители отвернулись от него, и он основательно поселился на чердаке без воды, отопления и света. У него не было ничего, кроме вечного желания опохмелиться, что перерастало в невосполнимую жажду. А потом он встретил её. Девчонку с разноцветными глазами, угольными волосами и невозможно гордым видом. Она пела на площади, собирая деньги на лечение отцу — по крайней мере, так гласила картонка. Пела о чём-то слишком душевном, слишком важном и нужном, что у Данте наворачивались слёзы то ли от проникновенности её голоса, то ли от нехватки алкоголя в организме. Он приходил её слушать, садился на дальние скамейки, поглядывал, как люди бросают ей деньги, как вечерами она их подсчитывала, вздыхала и исчезала. Он приходил её слушать, ведь внутри плакало какой-то невыносимой печалью об утерянной мечте наивного мальчишки. Однажды он даже хотел отдать ей жалкие крохи своих денег, выцыганенных у приятеля-забулдыги, но, встретившись с прямым взглядом, полным осуждения, оставил руку в кармане. — Мой отец — психически больной человек, но я не могу его бросить, — сказала девчонка без имени, надкусывая уличный беляш. — Конечно, этого мало, но это всё, что я могу. Данте удивлялся её стойкости и мужеству, можно сказать, восхищался, но вслух никогда не говорил ей о том. Иногда он подыгрывал ей на гитаре: в такие вечера они получали больше, а при расставании делили выручку поровну. Иногда он просто приходил посмотреть на неё и с жалостью испорченного человека сжимал ладонь, где хрустели вчерашние подачки на сегодняшний опохмел. — Данте, ты не понимаешь, — повторяла она. — Я не могу оставить отца, пусть он уже и не помнит, кто я для него. Он — моя семья. Парень предлагал ей уехать в другой город, снять квартиру на двоих, днём подрабатывать, где возможно, вечером — играть по клубам и квартирникам, в подвалах и подворотнях. Девчонка качала головой и печально улыбалась. Тогда он всё же позвонил по выбитому на белом фоне номеру, чтобы услышать хриплый голос и сказать: — Я согласен. На следующий день Данте познакомили с ещё только формирующейся группой, где уже была барабанщица Триш и клавишник Моррисон. Они искали гитариста и солиста. И нашли. Начались репетиции, пятиминутки в пересменках, импровизации на вечерних улицах, закрытые междусобойчики, суровые генрепетиции, на которые обязательно приходил Вергилий, чтобы отчитать каждого без исключения. Первое выступление он выбил в том самом клубе, откуда погнали Данте. Но теперь это было неважно. Когда репертуар из 5 песен зажал им глотки, девочка без имени похоронила отца, и они поехали в соседний город, дали выступление и осознали, что прибыль ползёт в гору. Мэри бессонными ночами писала тексты, Данте, не зная нот и их названий, на слух подбирал мелодию, а Триш и Моррисон импровизировали от репетиции к репетиции, от клуба к клубу. И песен стало 8, 10, 15… Их надо было запечатлеть в истории, и Вергилий устроил им запись первого альбома. Держась на пицце и энергетиках, они играли как не в себя и тонули в музыке. Спустя неделю беспрерывной работы чудесная вещь вышла из-под их струн, палочек и вдохов. Не хватало только названия группы для полного счастья. Никто не спорил с Данте окрестить их тандемное безобразие «Devil May Cry». Потому что тогда оно казалось эксцентричным и броским, а потом уже ни один не желал отказаться от всемирно известного названия. За каждым из участников спустя годы закрепилась своя, не обязательно соответствующая реальности, репутация: например, многие считали Триш образцом стервозности, Мэри казалась душой компании, Моррисон слыл последним пройдохой, а Данте — прирождённым ловеласом. Кто-то даже считал, что он переспал со всеми членами группы не по разу, а суровый менеджер так и вовсе драл того каждую ночь. Но это, конечно же, была чепуха: Данте лишь раз попытался поцеловать Мэри, за что получил в нос кулаком и на долгий месяц все называли его извращенцем. Но безумные фанаты — больше всего, непременно, фанатки — желали отхватить себе кусочек Данте. Как ни странно, у других в группе не было настолько оторванных от реальности почитателей, а в случае с гитаристом в ход шло буквально всё: крики, воздушные поцелуи, бумажки с номерами телефонов, хватающие за всякое досягаемое место руки из зала, торчащие соски под задранной майкой, брошенные на сцену трусики, лифчики, его поливали водой и шампанским, на фотосессиях несколько раз пытались укусить за ухо, засосать в губы и потрогать между ног, одна умудрилась отыскать студию, в которой они репетируют, и проспала у входа на асфальте всю ночь в ожидании Данте. Многое ему пришлось пережить за свою безумную карьеру гитариста, но он никогда не думал, что жизнь может превратиться в кошмар из-за одной девчонки.