Хэдлайн

Войдя в комнату, Виктор первым делом щёлкнул выключателем — свет разлился по пространству тускло, жёлто, как в старых лабораториях. Хотя за окнами ещё не стемнело: вечер просто потускнел, как экран, переведённый в «ночной» режим. Виктор подошёл к балконной двери, раздвинул тяжёлые шторы — ткань шуршала, как лента старой плёнки. С улицы доносился низкий гул машин, и по ту сторону дороги, возле круглосуточного кафе, где когда-то подавали отвратительный кофе и раздавали бесплатный Wi-Fi, начинали собираться люди. Разодетые тусовщики-подростки, женщины с переутомлёнными глазами, мужчины, чьи лица казались слишком загорелыми для этого времени года. Они курили, переговаривались, останавливались — будто что-то ждали. Или кого-то. Они с Джейсом ходили туда когда-то. Часто. Виктор одёрнул штору. За панорамными окнами кипела вечерняя жизнь. Виктор подошёл к ним, не прислоняясь к стеклу, но оказываясь достаточно близко, чтобы всё разглядеть, услышать, как играет уличный музыкант. Тёплый вечер. Вечер, который они не проводят в лаборатории. Давно не проводят. Лампа на столе затрещала — скоро перегорит лампочка. Он открыл шкаф. Там, между полупустыми вешалками, висел старый рюкзак. Виктор вынул его, бросил на кровать. Рюкзак гулко плюхнулся о постель, ничего не громыхнуло, не зазвенело. Внутри — ничего, кроме варварски сложенной смятой футболки «Академия Пилтовера» и той самой тетради, в которую он когда-то чертил совместные формулы. Формулы, которые теперь назывались «интеллектуальной собственностью Джейса Талиса». За шторой снова зашумело — начался дождь. Липкий, промозглый, он барабанил по вывеске ближайшей закусочной, по покосившемуся навесу, по оконному стеклу. Дождь ничем не пах. Не было ничего особенного в улицах «после дождя», только обыкновенный петрикор — геосмин, озон. Природно-привлекательная для человека смесь. Виктор вспомнил, как когда-то дождь пах солью — то ли от набережной, то ли от джейсовой кожи, распаренной, а потом щедро облитой каким-то странным парфюмом, таким же солёным и свежим. Виктору нравилось, но больше он любил запах его средств для бритья, те тоже обладали невероятно приятной отдушкой. Они не касались друг друга — всё ещё играли в дистанцию. Но дождь размывал границы, превращал робость в смелость. Он был везде, он соединял. Он прощал Виктора за то, за что он сам не мог себя простить. Виктор сел на край кровати. Виктору казалось, что ему нечем дышать. Воздух встал камнем в горле, никак не мог выйти через рот, Виктору не получается выдохнуть и носом. Его голова становится одним крупным шаром, готовым лопнуть. Он считает до трёх, трёт виски. Ничего не меняется. Он находится в своей новой реальности, из которой уже не выбраться. Ничего жуткого не произошло. Он не понимает, что конкретно вызвало у его организма эту реакцию. Всё ведь такое… обычное? Так бывает, когда очень долго ждёшь чего-то неотвратимого. В конце концов, когда оно наконец свершается, не остаётся ничего, кроме пустоты. Странной, чужеродной пустоты. Сжав телефон в руках покрепче, он устроился удобнее. Глаза слепит от яркого света, Виктор переводит экран в щадящий для зрения режим, снижает яркость. Он пролистывал ленту с ледяной, почти научной сосредоточенностью. Указательный палец двигался с точностью метронома, а взгляд — нет, не скользил, а останавливался, врастал, цеплялся. Он перечитал ещё раз. И ещё. Комплиментарно. Постарались же, поспешили выпустить материал как можно быстрее. Слетелись на чужой успех, стараясь выжать по максимуму из инфоповода. Если бы Виктору сказали, что «это просто работа», он бы не поверил. Это не чья-то работа. Это настоящая кампания — со стороны властей города, пиар-акция — для СМИ. Сначала были только намёки. Едва уловимые сигналы, от которых Виктор отмахивался, как от фонового шума: заголовки вроде «Молодой учёный из Пилтовера — новый голос в технополитике», короткие отрывки интервью университетской газете. Он щёлкал по ним, но не смотрел. Не потому что не хотел — потому что знал, что увидит. А потом — волна.

The Progress Report

«Джейс Талис — Лицо нового Пилтовера»

«Джейсу Талису ещё нет и тридцати, а о нём уже говорят как о человеке, меняющем Пилтовер. Талис прошёл стремительный путь от лауреата премии Дня Прогресса до основателя собственной компании. Но главное: он стал первым, кому удалось превратить хекстек в инструмент системных изменений — не в лаборатории, а в реальной жизни.

«— Мы спали по три часа в сутки. Иногда вообще не спали. Но у нас было ощущение, что если не мы, то никто», — вспоминает Талис.

Несмотря на сомнения, высказываемые некоторыми экспертами, его вклад в индустриализацию хекстека неоспорим. С запуском программы «Энергия для всех» в северных секторах Пилтовера были обеспечены бесперебойные поставки чистой энергии, а экспорт хекстек-двигателей вырос на 20% за последние два года, согласно данным Гильдии торговцев»

Лицо прогресса. Ну надо же. Звучит красиво, правда. Джейсу ужасно подходит. Хоть и отдаёт коммерческим душком. Джейс предложил идею. Его самого сделали идеей. Виктор вздрагивает, когда читает воспоминания Джейса в этом коротком интервью. Спали по три часа в сутки. Так оно и было. Все эти маленькие воспоминания. Только они двое — против всего мира. Они и их мечта. Виктор помнит. Помнит, как переписывался с Джейсом всю ночь перед сессией. Тот страшно нервничал. Ещё сильнее Джейс нервничал на защите. Следующее. Виктор читает по касательной, пробираясь через многочисленные хвалебные оды.

«… — Я всегда считал Виктора одним из умнейших людей, с которыми мне довелось работать. Его вклад — неоценим», — признаётся Джейс.

Талис подчёркивает, что его нынешний приоритет — направить технологические разработки в области хекстека на благо всего города. Говоря о предыдущих партнёрах, он отмечает, что в настоящий момент несколько разошёлся с ними в своих взглядах на науку.

«— У нас были разные взгляды на то, как хекстек должен работать для общества»

На лице Виктора ничего не меняется, он и сам чувствует, как к костям приросла кожаная маска подобия эмоций. Так застывают с одним выражением лица андроиды, запрограммированные на нейтральное настроение — они не должны смущать настоящих людей своей гипертрофированной улыбкой. Неоценимый вклад. Что за мерзкое слово. Оно значит: я оценил, но вслух не скажу. Или: я оценил, но не хочу платить. Или ещё хуже: я не помню, что именно ты сделал, но звучит красиво. Нет-нет-нет. Джейс ничего плохого не имел в виду. «Молодой учёный меняет игру» Виктор не понимает, о какой игре идёт речь. Игре за перетягивание Джейса как каната? О, поглядите, всем хочется оторвать кусочек от учёного, влезть в его ум, повертеть там нужные механизмы, завести, использовать для себя любимых. А потом выбросить, когда надоест. Виктор много слышал про эти истории внезапно свалившегося успеха. Они падают на голову как снежный ком, сметают лавиной. Сегодня утром он проснулся так, как просыпался каждое свое утро на протяжении уже многих лет. Чашка дежурного кофе, просмотр рабочей почты. Перед этим всем надо встать и проветрить комнату, хотя не сказать, что воздух с улицы такой уж освежающий. Всё как и раньше. Ободряющих новостей в своей жизни Виктор не ждал уже много лет. Виктор ничего не ждал с тех пор, как финансирование их с Джейсом проекта, грубо говоря, загнулось. Он сосредоточился на том, что умел лучше всего — долгими вечерами заполнять голову отчётами, графиками, статьями, которые всё реже брали даже в журналы Академии. Не актуальный вопрос, Виктор. Знаешь ли, Виктор, тебе стоит бросить твои амбициозные мечты. Единственным человеком, который всё это время играл с ним в игру «тяни-толкай» был Джейс Талис. Джейс Талис — золотой мальчик Академии, гордость Пилтовера, теперь — любимец всех и вся. Виктор всё ещё смотрел на экран, но уже ничего не читал. Слова сливались в серую массу — фразы о прогрессе, развитии, инвестициях, инновациях, как будто кто-то выбрал из их общего прошлого только поверхностное, только блестящее, и выставил это на витрину. А Виктор знал, как всё начиналось на самом деле. Они познакомились в университете. Должно быть, так начинаются многие истории о невероятных стартапах, родственных душах, великих начинаниях. Очень красивая затравка для будущей биографической книги. Тогда они не думали такими категориями. Он вспоминал: серые залы старого корпуса, пахнущие влажной штукатуркой и тряпьём. Тот первый вечер, когда они встретились — Виктор сидел за одной из парт, уткнувшись в ноутбук, Джейс пришёл поздно, шумный, запыхавшийся, с кофе в одной руке и булочкой — в другой. У них не было даже нужного оборудования. Пришлось потратить годы на то, чтобы строчить бессмысленные статейки на студенческие конференции, прежде чем им доверили хоть что-то серьёзное. Джейс говорил «мы и наша мечта». Теперь есть он — лицо прогресса и его «сооснователь с неоценимым вкладом». Виктор помнил, как они ехали вдвоем с конференции, прижавшись друг к другу в трамвае. Виктора клонило в сон, и он, уставший и замёрзший, уложил голову на плечо Джейсу. Фирменная футболка команды Академии Пилтовера по волейболу. Парфюм с запахом нероли и амбры. Хвойная аллея у больничного дворика. Яблочный сидр, который они оба пили в гостях у Джейса. Много чего он помнил. Ему не нравилось, насколько Джейс добр к нему. Было в этом что-то извращённое, укоренившееся в нём. Джейса было много. С ним было хорошо. Виктор почувствовал, как что-то тяжёлое медленно растекается внутри — не обида даже, а то специфическое чувство, которое приходит, когда тебя хоронят при жизни: уважительно, с благодарностью, но насовсем, отказываются от тебя, вымучивают улыбки. Как будто его не существовало — только «сооснователь», только человек, который «ушёл в некоммерческую деятельность». Нет, даже не так. Виктор в миг превратился в кого-то, кого стыдно «показать». Самое худшее, что Виктор и сам не готов был бы показываться. Он сам отказался. Виктор откровенно стеснялся фотографироваться. Ему было неуютно рядом с другими — красивыми, улыбающимися, здоровыми. Трость напоминала ему третью ногу, которую некуда деть. Он мог спрятать её куда-то, выйти из кадра, в конце концов. Но толку? Джейс на фото выглядит потрясающе. Виктор просматривает фотографию с мазохистским упорством, рассматривает детали. Он понятия не имеет, сколько стоит платье советницы Медарды, но по костюму Джейса пока что может сказать — это парочка его зарплат. Костюм сидит хорошо, это трудно не признать. Сшит по фигуре, пиджак не топорщится нигде, а брюки лишь слегка облегают узкие бедра. Хорошая костюмная ткань. Тёмные гладкие волосы залачены назад. Виктор ловит себя на мысли, что куда красивее было бы едва растрепать их, добавить причёске небрежности, убрав этот напыщенный лоск. Запустить руку в волосы. Мягкие, гладкие — они переливаются на солнце тёплым каштаном. Погладить разогретую кожу под воротником тугой рубашки на шее. Так было когда-то. Об этом стоит забыть. На руке советницы Мэл Медарды блестит браслет. Стройную красивую шею змеёй обнимает золотое ожерелье. Её рука вовсе не пытается коснуться плеча Джейса Талиса. Красивая. С Медардой Джейс «сошёлся» несколько месяцев тому назад, поэтому их совместное появление на публике не оказывает на Виктора шокирующего воздействия. Джейс… делает всё правильно. Если хочешь найти себе место потеплее, нужно искать тех, кто держит в своих руках власть. Виктор знал, что Джейс не собирается становиться политиком, о нет. Джейсу так идёт этот костюм. Ничего удивительного в том, как много и часто Джейса фотографируют, нет. Он страшно фотогеничен. Красивое, чистое лицо, улыбка. Идеал. Странно признавать это, но Джейсу идёт и быть в окружении всех этих людей. Бизнесменов, политиков, художников и писателей. Джейс Талис может заинтересовать собой кого угодно. Виктор поглаживает большим пальцем экран смартфона, уже без интереса листая остальные фотографии. На них не самый умелый фотограф (вполне вероятно, намеренно подделываясь под папарацци) запечатлел других гостей. Для Виктора они сливаются в одну пёструю и блестящую массу. Виктор смахивает фотографию и лента несёт его дальше — в дебри жёлтых обсуждений, рекламных постов, ругани пользователей в комментариях, сводки ежевечерних новостей. Люди тратят удивительно много времени на скроллинг новостной ленты. Скандалы, интриги, расследования — тир-лист любого СМИ. Виктор не дурак и догадывается, как это работает. Маленький такой слух — и рейтинги взлетают вверх. Виктор листает ленту, ожидая, когда заголовки наконец сменятся. Он давно перестал считать, сколько раз нажал на «не интересует», но, как назло, алгоритмы не спешат перестраиваться. Виктор ждёт, когда в новостях объявят о каком-нибудь внезапном штормовом предупреждении, особом уровне погодной опасности. Он, ненавидящий плохую погоду, призывает её как своего внезапного союзника. Виктор жалеет, что не брал дополнительные курсы по журналистике или хотя бы филологии. Правда, тут скорее подошли бы курсы начинающих пиарщиков. О, несомненно, тот, кто строчит этот памфлет, разбирается в пиаре. Вот только ничего кроме улыбки, нервной, надломленной, это не вызывает. Джейс Талис, которого он когда-то знал, стремительно меняет мир вокруг себя. Он должен быть рад. Он и рад. Но вместе с искренней радостью за Джейса, он ощущает что-то еще. По телевизору наверняка что-то покажут. У Виктора его нет, но в нынешние времена ты всё равно узнаёшь всё, что должен. Нереально спастись от той информации, которую не хочешь узнавать. Тем более нельзя никак упустить минуту славы близкого человека. Виктор борется с самим собой, когда уговаривает себя не перечитывать бесконечные инфоповоды. Он закрыл статью и не сразу понял, зачем открыл её вновь. Пальцы сами нашли вкладку, будто хотели убедиться, что она всё ещё там — что Джейс всё ещё существует, в этом новом, отполированном виде. Как будто где-то в глубине была надежда: может, он ошибся? Может, в статье есть что-то ещё, что он проглядел? Что-то тёплое, настоящее, обращённое к нему напрямую? Ничего не было. Только фразы, от которых немеют руки. Только схема, выверенная до идеала. Только прошлое, втиснутое в пару строк. Он смахнул браузер и уставился в экран. Иконки расплывались. Он подумал: а если бы он тоже пошёл по этой дорожке? Забавно, что и этот, новый, незнакомый ему Джейс Талис тоже явно нервничает. Закладывает руки за спину, выпрямляет спину. Поза хорошего мальчика, ну конечно. Виктор запомнил его привычки. Как и Джейс отлично помнит его. Он так думает. Умных много. Талантливых — на самом-то деле, тоже. А вот упертых, готовых идти до конца, вгрызаться в свою мечту до последнего — нет. Джейс Талис совместил в себе все эти качества. Джейс был гением. Так скажут скоро наверняка. Теперь Джейс вряд ли соблазнится холодным бутербродом в столовой. Его новые компания с превеликой долей вероятности предпочитает запивать королевские креветки белым вином, а делает это к часу эдак дня. Ещё немного и золотой мальчик университета привыкнет к этой новой роли. Интересно, слаще ли давиться фуа-гра и трюфелями, чем супом из столовки Академии? Виктор давит в себе злость. Как он может злиться на Джейса? Джейс не ранит его. Он не может. Виктора дёргает вернуться и залезть в комментарии под постом. Он примерно представляет, что там будет. «Как он держит спину. Это просто аристократическая осанка!» «Пилтовер не заслуживает его. Он как из будущего» «Нет ничего сексуальнее в человеке, чем его интеллект» «А можно я выйду за него замуж или хотя бы на стажировку?» О нет. Не выйдешь. И вряд ли попадешь на стажировку. Виктор морщит нос. Чувство, как копаешься в чьём-то грязном белье. Или… копаются в твоём белье? Фотография за фотографией. Джейс на открытии научного форума, в тёмно-синем костюме с неброским галстуком и той улыбкой, которую Виктор так любил. Джейс среди делегатов, с советниками, с писательницей, которую когда-то Виктор читал взахлёб на общажной кухне. Джейс, снятый исподтишка, в полупрофиль, с чашкой кофе и ухмылкой, от которой у кого-то в комментариях случился, видимо, обморок. Виктор щёлкнул по одному из коротких видео. Джейс что-то говорит, окружённый полукругом жадных, голодных до его слов репортёров. Журналисты хищно тычут ему микрофонами почти в лицо. Он говорит про доступность технологий, про важность прозрачности, про «этичную инфраструктуру» — как-то так, будто эти слова у него на языке не ради смысла, а ради веса и презентабельности. Иногда его поражала легкость, с которой Джейс вписывался в новое: как будто время срезало с него углы, отшлифовало, вытянуло в правильную вертикаль. Он не стал другим — он стал… более собой. Более официальным, отстранённо-обаятельным, остроумным в меру. Глянцевым. Бесконечно недосягаемым. Он больше не делал того рассеянного жеста, когда поправлял волосы ладонью. Не краснел, когда не знал ответа. Не смотрел в сторону, когда говорил что-то, в чём сомневался. А под этим фасадом — всё тот же Джейс. Та же тень усмешки в левом уголке рта, когда брошенная им шутка была не столько смешной, сколько опасно близкой к правде. Та же усталость в голосе на третьей чашке кофе — усталость, которую он когда-то доверял показывать только Виктору. Ах да, Джейс просто пьян. Не устал. Что, успел пропустить пару бокалов игристого? Виктор улыбнулся. Джейс не любит пить. Когда они виделись в крайний раз, Джейс был каким-то нервным, но воодушевлённым. Он попросил Виктора поддержать его, Виктор поддержал. Его немного отросшие волосы. То, как он бросил куртку на стул — привычный жест. Он был чуть навеселе, не от вина — от слов, от идей, от вечера, от… от него, от Виктора. В нём было то лёгкое состояние, которого Виктор всегда боялся в нём — когда он слишком красив, слишком жив, и Виктор чувствовал себя неуместным, как ошибка в формуле, как пятно на глянцевой странице. Он завидовал лёгкости, с которой Джейс шёл вперёд. Способности любить мир — и быть любимым им в ответ. Потому что Виктор — не мог. Потому что когда-то, когда был шанс, он выбрал не признаваться. Не дотянуться. Не позволить. Смолчать. Он запретил самому себе, загнал себя в ловушку, которую никак не отпереть. «Он им интересен. Он им нравится. Он им расскажет, как хекстек изменит медицину, и они ему поверят. Хотя я это говорил десятки раз — и никто не слушал», — думал Виктор, всматриваясь в видео. Другое видео. Не интервью, съёмка выступления со сцены. Вот он — на фоне неона, с микрофоном, с лицом, повернутым чуть вбок: свет падает красиво, тени ложатся подчёркнуто остро. Это не просто свет — это режиссура. Вот он — смеётся, по-настоящему, но в нужный момент. Вот он — говорит об «этике в науке», и Виктору становится смешно. И больно. Одновременно. Джейс стоит с микрофоном в руке, говорит спокойно, с лёгкой запинкой в начале, свойственной тем, кто привык импровизировать и совсем не приучен толкать речи о чём-то по-настоящему важном. Камера дёргается, потом фиксируется, и на пару мгновений видно его лицо — как Виктор когда-то видел его вблизи, утром, сквозь слепящее солнце в общем гостиничном номере с невымытыми чашками на подоконнике. Он помнит это. Видел сотни раз. А ещё помнит другое, то, что эгоистично оставляет себе. Сонную тяжесть тела. Запах — не духов, а запах загорелой кожи, волос. Этот запах возвращался к нему в трамвае, в лифте, на чужих улицах. Виктор вспоминал, как эти пальцы касались его запястья, невзначай, но горячо, волнующе. Как тёплая, большая ладонь Джейса ложилась на его спину — в пустой аудитории, в лаборатории, в подъезде дома, когда было темно и нечем было дышать. Он вспоминал, как Джейс уснул рядом на старом диване — плечо к плечу. Вот только ничего кроме улыбки, нервной, надломленной, это не вызывает. Джейс Талис, которого он когда-то знал, стремительно меняет мир вокруг себя. Джейс слишком вежливый, чтобы стать по-настоящему великим, и слишком обаятельный, чтобы быть просто обычным. Он должен быть рад. Он и рад. Но вместе с искренней радостью за Джейса, он ощущает что-то ещё. Телефон летит на смятое одеяло. Лэптоп на столе гаснет. Виктор встал, прошёлся по комнате, на ходу набрасывая худи на плечи. Он уже и позабыл, что оставил на рабочем месте распечатки из клиники. Виктор ненавидел этот вопрос «на что жалуетесь?», ведь он не жаловался. Но и другая вариация «что вас беспокоит?» его не устраивала. Его беспокоит Джейс Талис, который неделю не отвечал на звонки, а теперь появился весь в своём новом оперении «человека прогресса». Каждую неделю — два дня, иногда один, в зависимости от самочувствия, — он ездил в клинику, на окраину города, где не пахло технологиями будущего, зато пахло страхом, бахилами, и разноцветными конфетками из автоматов. Он помогал — по силам. Он, заключённый в своё тело как в тюрьму, был для детей, его вынужденных попутчиков по диагнозу, настоящим супергероем. Когда-то, ещё в аспирантуре, он мечтал о протезах. Не просто функциональных — интеллектуальных, эргономичных, почти «живых». Для детей с дисплазиями. Для взрослых после травм. Для всех. Он верил, что можно соединить хекстек и нейронные импульсы, настроить, синхронизировать, подарить движение — как самый ценный дар. Он показывал эскизы Джейсу. Горел. Объяснял. И Джейс соглашался, живо кивал, поддерживал. И ничего не получилось. Кажется, Совет Пилтовера не интересует дорогие, затратные разработки применения хекстека в медицине. «Бла-бла, вы же понимаете, Виктор, Совет не пойдёт на такой риск, а если что-то случится не так во время ваших тестов, а где вы возьмёте команду? Она у вас есть, Виктор?». Она могла бы быть. Они могли бы заняться поиском квалифицированных специалистов по всей Рунтерре, но Совету это не нужно. И уж тем более не нужно ноксианке, с которой блистает на фотографиях восхитительно-счастливый Джейс. Он выключил свет в остальной квартире. Оставил только ночник. Пошёл в ванную. Посмотрел на себя в зеркало. Лицо — худое, острое, чужое. Линии под глазами, тонкая сеть сосудов у виска. Он несомненно теперь выглядел старше, чем есть. Но и в этом было какое-то странное облегчение: отражение, кажется, соответствовало внутреннему ощущению. Он почистил зубы, глядя в пол. Выпил таблетки. Слишком много, как всегда. От нервов. От давления. От мышечных спазмов. Вернулся в комнату. Лёг, не раздеваясь. Телефон снова выхватил, положил рядом, но лицом вниз. Так лучше услышит будильник. Подушку чуть прижал к себе, как будто она могла удержать его в этом хрупком, зыбком состоянии между сознанием и сном. В животе — холод. В груди — эхо. В голове — Джейс, снова и снова, как заезженная пластинка. Не в словах, нет. В движениях, взгляде, в том, как он всегда чуть наклонялся, когда слушал. В осознании того, что всё уже совсем по-другому. Что чувствует человек, которого вырезали из истории? Что чувствует нить, когда её выдёргивают из тканевого полотна? Виктор не может заглушить толпу внутренних голосов. О, нет, голос один. Голос из его прошлого. Забытый. Он хотел бы забыть. Это не голос Джейса, это совсем другой человек, но тоже поверивший в него. Интересно, а что он сейчас думает? Интересно, когда он встретится с Джейсом в следующий раз и где это произойдёт? Виктору думается, что уже не в лаборатории, а на обложке The Piltover Chronicle. И там будет только один из них. «Мы обязаны сделать хекстек доступным. Мы обязаны двигаться вперёд. Мы обязаны думать не только о настоящем, но и о будущем», - вот что говорил Джейс Талис. Джейс любил его. А он любил Джейса. Их пути разошлись.