Дом

      — С-Стэнфорд, я-я не позволю тебе сунуться туда! Не после того, шо видел!       Я до побеления костяшек сжимаю в руках стиратель памяти: пресловутая лампа накаливания дрожит и двоится в глазах; лицо моего друга напротив — тоже.       — Спокойно, мужик, — Стэнфорд отходит на шаг, выставляя ладони в защитном жесте. — Убери ствол.       Я сглатываю и пытаюсь сфокусировать взгляд, но все, что удается разглядеть, — расплывчатое пятно, лишь фигурально напоминающее человека.       — Н-нет! — я жадно глотаю ртом воздух и подхожу ближе. Устройство упирается в подбородок мужчины, мой палец опускается на курок и... темнота.

***

      Я прихожу в себя и тут же мычу от боли: правый глаз заплыл, голова трещит, как если бы ее пронзили стрелой арбалета. Наверное, и вид у меня — дерьмовый.       Стэнфорд сидит напротив. На первый взгляд расслабленный, но глаза выдают: напряжение, страх и заинтересованность.       Стэнфорд...       Мы оба молчим. Настольная лампа, чей шнур протянут под ногами, гудит: проводка в хижине старая и, порой, не справляется даже с базовыми задачами: свет, холодильник, утюг. Стэнфорд так и не выделил мне время на ремонт.       Стэнфорд?..       Мужчина передо мной — копия бывшего партнера. Вот только...       Ты...       Его волосы длинные, спутанные; спадают на плечи неровным слоем. Глаза — такие же карие и уставшие — устремлены на меня.       ...не...       Мои губы дрожат. Его руки лежат на коленях. На них — по пять пальцев.       — Ты не Стэнфорд, — выдыхаю я, щурясь.       — Не Стэнфорд, — чеканит в ответ незнакомец.       Травмированная челюсть хрустит, и я стараюсь не тревожить ее лишний раз. В конце концов, левый хук не щадит никого.

***

      Стэнли...       Я смакую имя на губах. Созвучное, но такое... непохожее.       Его лицо — отражение Стэнфорда. Но повадки, голос, даже походка — не его.       Стэн не складывает руки за спиной, не держит прямой осанку; ходит вальяжно и размеренно — так, как если бы его ничего не преследовало.       Но его преследует.       Он сидит, склонив голову над дневником исчезнувшего брата, часами; пытается расшифровать замысловатые шифры и сложить, подобно фигурке оригами, разрозненные чертежи в одну цельную картину.       Я слежу за ним безмолвной тенью. Моя работа — шестеренки. Пальцы то и дело роняют отвертку, гаечный ключ, паяльник — все, что угодно, — оставляя пустоту.       Стэн сбрасывает со стола рукописи, цепляет провода и рассыпает по полу содержимое пепельницы. Я не поворачиваюсь. Тени на стене танцуют бешеное танго, вопят о Дьяволе, облюбовавшем промозглый подвал, и человеческом отчаянии. Стэн рычит, громит все, что попадется под руку.       Я его не останавливаю. ***       Стэн не отвечает на вопросы, но задает свои: откуда я, чем связан с Фордом и что, черт возьми, здесь происходит.       Я поджимаю губы, перевязывая его разбитые костяшки. То, что я так усердно пытался забыть, всплывает из засасывающего омута рассыпчатыми фрагментами.       Я перебираю в руках пальцы Стэна и сжимаю их в ладонях. Ровно десять. Ни больше, ни меньше. ***       — Стэн?       Я держусь за дверной косяк и всматриваюсь в фигуру, лежащую на диване — очки оставил на рабочем месте. Кретин.       Мужчина отрывает голову от подушки и вопрошающе смотрит. Ему требуется мгновение, чтобы понять и откинуть в сторону одеяло.       Я улыбаюсь. — Помоги мне дойти.       Я прижимаюсь спиной к его спине — даже будучи в ловушке между спинкой дивана и моей худосочной тушей он старается держаться особняком.       Это лучше, чем ничего. ***       — Твоя жена?       Я, задремавший за столом, не сразу понимаю, где я и что происходит.       Стэн пододвигает ко мне выцветшую фотографию. На ней — я и Эмма-Мэй. Оба улыбаемся.       — Бывшая, — поправляю, несмотря на то, что бракоразводный процесс не проводился. Мысль о том, что Стэн мог рыться в моих вещах, решаю не озвучивать.       Стэн задумчиво кивает и касается пальцем изображения мальчика с нависшей на глаза челкой.       — А это?       — Тейт, — я слабо улыбаюсь, — мой сын.       Стэн, вместо того, чтобы упрекнуть, издает протяжное «а» и кладет ладонь на мое плечо.

***

      — Блядская колымага! — Стэн бьет кулаком по торпеде кадиллака.       Я сижу рядом, вжавшись в потрепанное сиденье, и кручу в руках нашейный крест: благодарность Богу за то, что мы всего-навсего заглохли посреди леса, а не всадились в первое попавшееся придорожное дерево.       — Ну, мы ж недалеко уехали. Можем вернуться.       Стэн прислоняется лбом к рулю и прикрывает глаза:       — Нет.       — Нет?       — Мы не ели два дня, Фиддлфорд!       — У нас еще есть консервы.       — В гробу я видел твои консервы!       Я замолкаю и, хмурясь, смотрю сквозь лобовое стекло на припорошенные инеем еловые ветви. Живот разражается тревожным урчанием, и я сжимаю в пальцах ткань измятой рубахи.       Даже не смотря в его сторону, я чувствую, как Стэн косится на меня. И, в последний раз стиснув в руках кожаную баранку, выходит из машины.       — Ты шо это?       — Пойдем пешком. Выбирайся.       Я закусываю внутреннюю сторону щеки и выхожу, тут же ежась от нахлынувшего ветра. Зима в Гравити Фолз суровая, колючая, и снег — тяжелый, липкий.       Недолго думая, Стэн снимает с себя куртку и накидывает на мои плечи.       — Стэн...       — Продолжишь болтать или пойдешь со мной?       Он протягивает мне руку, и я, поддавшись искушению, хватаюсь за нее. Кожа ладони Стэна — сухая и теплая.

***

      Нам удается раздобыть еду: несколько упаковок лапши, жилистое, но все же мясо и, конечно же, консервы.       Стэн заносит тяжелую сумку в хижину и ставит на пол, оборачивается на меня.       Я возвращаю ему куртку, пропитанную сигаретным дымом и одеколоном, и машинально подмечаю легкость в карманах: ни кошелька, ни звенящих монет — ничего, кроме ключей от автомобиля.       — Как тебе удалось расплатиться?       Стэн отводит взгляд, хмуро глядя на замысловатые узоры древесины под ногами, шаркает мокрым ботинком, размазывая талый снег, и пожимает плечами:       — Тебе ли не наплевать?       Я смотрю вниз, на мокрую, набитую продуктами сумку, и сузившийся желудок вновь напоминает о себе тянущей болью.       — Да. Скажи-ка, у нас есть чистые тарелки?

***

      За скромной трапезой Стэн веселеет: из запасников Форда он вытащил бутылку виски. Не то, чтобы мой бывший партнер много пил, но, порой, когда становилась совсем невыносима действительность в этих мрачных, отсыревших стенах, стакан-другой — побег из реальности не менее эффективный, чем межпространственный портал.       — Шеф был вне себя от ярости, — смеется Стэн, попутно пережевывая наспех сваренные спагетти. — Еще бы — найти вместо долларовых купюр кусок наждачки!       Я ковыряю вилкой ломоть мяса на своей тарелке — Стэн не ахти, какой повар, но специй — предостаточно, — и подпираю рукой голову. Улыбка непроизвольно озаряет мое лицо, стоит вглядеться в сидящего со мной за одним столом мужчину: давно небритое лицо, уголок рта заляпан кетчупом, морщины вокруг глаз — признак истощения; волосы нечесаны — должно быть, найти среди них проседь — как два пальца об асфальт.       Он наполняет мой стакан до краев и чокается. Сам опрокидывает в себя спиртное с небывалой легкостью и неряшливо утирает рот тыльной стороной ладони. Смотрит на меня, подмигивает, не стыдясь пляшущих в глазах искр.       Мое затуманенное градусом сознание вырисовывает зрелого, бывалого мужчину. Красивого.       Я протягиваю руку и касаюсь пальцами его испещренного шрамами и темными волосами предплечья. Стэн сжимает кулак, вскидывает брови; смотрит озадаченно, но заинтересованно.       Не отдавая себе отчета, я сокращаю расстояние и мягко целую в губы. Целомудренное, мимолетное движение — отстранившись, я смотрю на Стэна сквозь полуопущенные ресницы.       И не вижу ничего, кроме шока и отвращения.       — Стэн... — осознав собственную опрометчивость, я прижимаю руки к груди и чувствую, как колотится под ними сердце. — Извини. Я не знаю, шо на меня...       Стэн подскакивает, едва не опрокидывая стул. Недопитый виски колышется, омывая собой граненые стенки.       Он не моргает, прожигает меня холодным взглядом презрения и уходит, прихватив с собой куртку.       Входная дверь громко хлопает, осыпая наземь слой снега.

***

      Стэна нет. Сутки, вторые. Я передвигаюсь между комнат без сна, упиваюсь остатками проточной воды и смотрю в окна, на снежную бурю, затмевающую собой линию горизонта.       Пойти на поиски — идея не из лучших. Где бы Стэн ни находился, не в моих силах протоптать дорогу, минуя заледеневшие корни и сугробы, величиной с меня самого.       Но и ждать — невыносимо. Вероятность того, что Стэн заблудился в буране и лежит теперь холодным телом под кронами вековых елей, все больше кажется мне единственным исходом, не подкрепленным тающими надеждой и грезами.       Я свечу фонарем сквозь заиндевевшее стекло — не видно ни зги. Мои руки дрожат, губы — тоже; мысли путаются в липкой паутине страха. А вдруг...       Боже.       Я наспех засовываю ноги в ботинки и, укутавшись в первое попавшееся тряпье, выбегаю на крыльцо. Лицо тут же опаляет ледяное дыхание зимы, и я выставляю вперед руку, жмурю глаза и преодолеваю ступени, чудом не поскользнувшись на корке наста.       Холод пробирает до костей. Мои зубы стучат, ресницы индевеют, и я останавливаюсь, борясь с дискомфортом и навязчивым желанием укрыться под не менее промерзлой, но все же крышей.       Чуть поодаль, на обочине, стоит кадиллак Стэна. Я шумно вдыхаю — готов поспорить, утром его не было.       Кое-как переставляя негнущиеся ноги, я подхожу ближе, освещая дорогу перед собой и стекла автомобиля. Мороз разрисовал их изощренными узорами, отражающими луч света сотнями мерцающих звезд. Прекрасное зрелище. Прекрасное, если вырезать из контекста.       Я растапливаю ледяной слой дыханием, поддеваю его ногтем, растираю рукавом: превращаясь в воду, он стекает, грозясь стать где-то там, внизу, остроконечными сосульками; освещаю внутреннее убранство и вжимаюсь лбом, силясь разглядеть хоть что-нибудь.       И я вижу.       — Стэн!       Приходится приложить усилие, чтобы распахнуть намертво вмершую дверь. Я просовываюсь в салон, свечу фонарем в лицо Стэна и касаюсь пальцами его щеки. Холодный.       — Стэн...       — Фиддс...       Он едва шевелит губами, но я, несмотря ни на что, считываю по ним свое имя. В нос ударяет едкий смрад перегара. Я сжимаю его плечи. Как? Как он может так наплевательски относиться к своему здоровью?! Садиться за руль в нетрезвом виде? Пропадать, подавшись в бега, словно бездомный? Словно его некому ждать?       — Давай-ка, приятель, — я перекидываю через плечи его руку, и мы оба выходим навстречу разгоняющему снежинки ветру. Стэн пошатывается, еле перебирает ногами, утопая в сугробах по икры, но все же идет.       Тем же маршрутом мы добираемся до хижины, и я, стянув с плеч Стэна изношенную, впитавшую в себя сборное амбре из застоявшейся воды, морозного воздуха и крепкого табака, куртку, укладываю его на диван.       — Фиддлфорд... — его глаза — щелочки. Я опускаюсь на колени перед его лицом и провожу ладонью по спутанным прядям.       — Тише, Стэн. Тебе нужно поспать.

***

      Неудивительно, что, после подобного рода приключений, Стэн схлопотал простуду. Повезло еще, что не воспаление легких — в этом дурном случае я бы не побрезговал открутить ему уши.       Я перекрываю газ и пробую на вкус куриный бульон, полыхающий струей горячего пара со дна ложки. Киваю самому себе, довольный результатом, и ухожу в гостиную.       Стэн лежит, закутавшись в одеяло, и уныло смотрит на разбросанные по полу одноразовые платки — каждый из них впитал в себя по меньшей мере литр соплей.       — Вот, — я сажусь на край, едва касаясь поясницей его коленей. — Я приготовил тебе поесть.       — Угу, — бросает в ответ Стэн, даже не удосуживая меня взглядом.       — И я собираюсь тебя покормить.       — Зачем? — все так же безучастно спрашивает Стэн. Я закипаю.       — Да затем... Затем, шо ты — неблагодарная свинья, Стэнли Пайнс! — я пихаю его в плечо; суп переливается через край тарелки и опаляет мои колени. Я стискиваю зубы. — Ты в курсе, шо, если б не я, ты бы так и остался лежать там, в машине. Может, мертвым уже!..       Я перевожу дыхание и возвращаю на место сползшие очки. Стэн молчит, не изменив ни позу, ни выражение лица. И, когда я открываю рот, желая одарить наглеца еще большим количеством ругательств, он тихо произносит:       — Прости меня.       Это обрубает невысказанный укор на корню. Я ставлю тарелку на пол и придвигаюсь ближе, кладу ладонь на лоб Стэна и цыкаю языком:       — Неужто болезнь сделала тебя покладистым?       — Нет. Просто... Прости меня, Фиддс.       Я убираю руку и мягко глажу его по плечу — такому же пышущему жаром, как и лицо.       — За шо?       Стэн закусывает губу, явно подбирая нужные слова, и вздыхает:       — Я бросил тебя. Одного. Здесь.       — Это ничего, — я пожимаю плечами, натянуто улыбаюсь и смотрю вперед, на стену, усыпанную желтоватыми листами — заметками Форда. — Я... сам виноват.       Лишь раслышав мои слова, Стэн подскакивает, чем сильно меня пугает, и я невольно сползаю на самый край.       — Ты не... — он морщится, жмурит глаза, борясь с накатившим головокружением. — Ты не виноват.       — Я тебя поцеловал.       Воцаряется тишина, прерываемая лишь отдаленным тиканьем часов. Я боюсь повернуться, взглянуть в лицо Стэну; цепляюсь руками за подлокотник и проклинаю свой длинный язык.       — Шо ж, давай. Врежь мне со всей силы, — говорю я. Судорожно пытаюсь придумать оправдание своему поступку, но ничего не выходит: это был порыв. Алкоголь развязал мне руки, развязал тугой клубок мыслей, превратив оный в белесый туман. Стэн — гора мышц. Стэн — каменная стена, за которой можно укрыться. Стэн — самый близкий мне человек. Стэн... так похож на Форда.       Я чувствую спиной пронизывающий взгляд. Должно быть, он едва сдерживается, чтобы не разбить мою греховную голову о пол. Такие, как Стэн, поджидают за углом однополые пары, чтобы разделить их. Размозжить лица, поглумиться без капли сострадания и уйти, прижимая к себе жопастых девиц.       Я обнимаю себя за плечи — костлявые, хилые — и стараюсь не дать волю эмоциям. Слезы скапливаются в уголках глаз, губы дрожат. Ничтожество. Я — ничтожество.       ...и тут чувствую тяжесть в районе загривка.       — С-Стэн?..       Он отвечает нечленораздельным мычанием, зарываясь носом в мои волосы, и как-то робко, несвойственно для себя, кладет широкие ладони на мою талию.       — Фиддлфорд, я... — откашливается и на сей раз утыкается лбом в мое плечо. — Я много думал, когда... Ну, знаешь, когда сбежал.       Я, переборов себя, оборачиваюсь:       — И... о чем же ты думал?       Стэн молчит. А затем, окончательно развернув меня к себе, сжимает в объятиях. Я издаю сдавленный вскрик.       — О... всей ситуации. О тебе. О... нас.       — О... нас?       Стэн кивает головой, скрывая лицо за волосами.       — Знаешь, я... очень долго был одинок. С тех пор, как отец выгнал меня из дома, — он всхлипывает. Я хмурюсь. — Скитания, ночлежки в дешевеньких мотелях, если нет денег — в машине. Недели голодания, объедки, связи с женщинами, которых я даже не знал. Это... выматывает.       Некоторое время мы сидим в вернувшейся тишине. Но теперь она — приятная. Я больше не чувствую угрозы от этого человека. Грузного верзилы, содрогающегося в рыданиях и пропитывающего слезами мою рубашку. Я мягко провожу рукой по его взлохмаченным волосам, касаюсь носом уха, чувствую под пальцами его напряженные мышцы. Все, чего мне хочется, — закрыть его от всего враждебного, что есть в мире; спрятать в этой маленькой, затхлой хижине с просевшей крышей. Возможно, поцеловать. Сказать, что все будет хорошо. Что я его не брошу.       — И... — вдруг снова подает голос Стэн. Я его не перебиваю. — И после всего, что мне пришлось пережить, появляешься ты. Чудик в смешных штанах и со стволом наперевес, — я фыркаю. — Но, как оказалось, этот чудик — самый умный из всех, кого я только знал. Не считая, конечно, моего зануды-брата, — в этот раз — смеюсь. — Заботливый, добрый... красивый.       Я распахиваю глаза. Стэн, наконец, отстраняется, и я вижу улыбку на его смоченных соленой влагой губах.       — Ты... считаешь меня красивым?       Странно слышать подобный отзыв о человеке тщедушного телосложения, страдающем легкой степенью косоглазия и с преждевременной сединой на висках.       Тем более, когда рецензент — Стэнли Пайнс.       Стэн беззлобно усмехается и опускает глаза, берет меня за руки и оглаживает большим пальцем линию жизни на внутренней стороне ладони.       — Мой отец всегда говорил, что любые отношения, помимо традиционных, — неприемлемы. Что я не стану настоящим мужчиной, если разделю свое ложе... с мужчиной.       Я слушаю, не отрывая взгляд от переплетения наших рук.       — И вся моя жизнь: бега, авантюры, вероятно, в некотором роде, — игромания — желание найти одобрение отца. Доказать, что я чего-то стою.       Я смотрю в глаза Стэну. Он — в мои. Мы молчим, чувствуя лишь прикосновения друг друга.       — Так почему... ты решил все бросить?       — Предыдущих аргументов тебе не хватило, а, красавчик? — он соблазнительно улыбается, и я, едва не подавившись воздухом, пихаю его в плечо. — Ладно тебе, ладно! На самом деле... наверное, я нашел нечто куда более ценное, чем отцовские дифирамбы.       — Шо это, Стэн?       Он смотрит на меня, чуть щуря глаза, и, наклонившись, проводит ладонью по щеке:       — Дом.       И, когда я чувствую его губы на своих губах, мир вокруг перестает существовать: в подвале более не гудят провода, в густых, мрачных лесах Гравити Фолз не слоняются чудовища, а суп в тарелке выливается на пол, задетый моей ногой. Так или иначе — уборка подождет.