Ангел в теле: Мифы Ницше

«Тело — это великое обманчивое зеркальце души; вера в то, что ты не тело, — это ложь, которую ты сам себе рассказываешь.»

Мир сошел с ума. И этого не стоило бы отрицать, если ты, конечно, не живешь в лесной хижине и не отключил себе добровольно интернет. В современном интернет пространстве стало нормально заниматься сексом за деньги перед камерой, выкладывать свои полуголые фотографии за годовую подписку на специализированных площадках, которая стоит символические тысячу долларов. Казалось бы, а в чем, собственно, проблема? Но она скрывалась в самом главном — том, как культ на идеалы красоты, обнаженное тело и порнографический контент разрушает общество. Этот зловещий шепот с каждым новым днём перерастал в оглушающий крик. Каждый собранный лайк под фотографией, каждый восхищенный комментарий — все это давало людям подпитку на осознание того, как важно в наше время быть красивым, идеальным. «Век скрытности ушел, пришел век выставления на показ», — именно так выражались все психологи, которым задавали один и тот же вопрос: А что есть человеческое тело? И вот, мы уже не спрашиваем, что есть тело в его физическом выражении. Тело — это все: часть идентичности, часть мира, части, где магия культа обнаженности и вожделения стирает границу между осознанием красоты и похоти, реальными и виртуальными, между саркальным и обыденным. И Глеб совершенно был далек от этого культа. Ему было абсолютно наплевать на то, что какая-то девушка выложила фотографию в купальнике, а в комментариях ей поклоняется каждый второй мужчина. Ему было абсолютно плевать, что сейчас секс может проходить через веб-камеру ноутбука. Он до сих пор жил в том мире, где обнаженное тело является объектом немого восхищения, может быть, на границе с желанием, но никогда не переходящим через неё. Он считал, что секс — это то, что происходит между двумя людьми, которые питают к друг другу если не любовь, то, как минимум симпатию. И что он происходит в реальности, где каждый сантиметр кожи, каждая родинка, шрам или неровность тона являются материальными вещами. Что можно потрогать, ощутив приятное, иногда колющее на кончиках пальцах, тепло. Что можно понюхать, ощутив запах муската, апельсина или цветов, что только что сорвали с красивого, раскидистого поля. Глеб был материалистом, а ещё любил философию Ницше . Ведь, зачем бежать за тем, что нельзя пощупать? Для чего вообще существует восхищение тем, что, по факту, может быть несуществующей частицей? Мир — это материальная вещь. Тело — материальная частица мира и об этом не стоит забывать. Но, все-таки, почему же Глеб ушел в такую ярую стадию непринятия «культа тела» современного мира? Ему ещё не семьдесят, а всего лишь двадцать девять, но он все равно готов ругаться на нынешнее поколение, словно озлобленный на весь мир пенсионер. Ответ скрывался на поверхности, просто Глеб мыслил слишком глубоко и смотрел тоже. Банальное непринятие себя. Своего тела. Частицы своей идентичности. Как сказали бы глупые зумерки или же психологи инстаграма — комплексы. Именно в этом болоте утопал парень с головой, каждый раз просыпаясь и засыпая в своей постели. А с другой стороны, чем ему хвалится? Не слишком большой рост, узкие, словно женские, плечи, худое телосложение, отсутствие прокаченных групп мышц. Да Глеб был воплощением фразы Вирджинии Вульф : «Уродливость — это не только физическая форма. Это осознание, что быть живым — значит быть несовершенным.» Каждая мысль о том, что Глеб не такой, как те парни, что мелькали в его ленте инстаграм, заставляла его думать над своей ничтожностью, почти что полной потерей в этом мире, где каждый человек красивее него самого. Наверное, поэтому он так яро отрицал ту эру, где каждый человек выставлял свою идеальность напоказ. Не было того самобытного «лайфстайла», как в каком-нибудь две тысячи семнадцатом. Тогда у всех были одни и те же проблемы: как скачать песню Фейса, как научиться крутить спиннер на одном пальце, как не спалиться перед мамкой, что курил ментоловые сигареты с друзьями, сидя на крыше панельки в спальном районе Москвы. Еще проблема была в том, что Глебу в то время уже был двадцать один год. А это означало только одно, что те проблемы его никаким боком не коснулись. И это была одна из бесчисленных причин, по которой Глеб ощущал неподъемный, душевный ком вины. Ну почему у него все не так, как у людей? «А что для тебя, как у людей?», — звучал на подкорке сознания нарочито нежный, теплый мужской голос, от которого по коже Глеба всегда бегали мурашки, а колени подгибались сами собой. Нет, все же Глеб не такой уж и урод, раз в его жизни появился он. Словно ангел сошедший с небес, красивый, почти что идеальный — Серафим Сидорин. Встреча их, как столкновение двух волей, где Глеб — раб, а Серафим — господ. Они не утопали в друг друге, полностью растворяясь и становясь тусклыми тенями друг друга, они стремились к тому, чтобы в этих отношениях каждый был самим собой, не теряя своей изюминки и не уклоняясь от природы борьбы. Борьбы с самими собою. Любовь была для них, как игра на высокую ставку. Поставишь меньше — слетишь с куша. Поставишь ещё больше — не сможешь остановиться. Спальня была для них, что-то вроде зала казино, где стоят покерные столы и рулетки. И если Глеб бы предпочел отправить шарик крутится, как спутник Земли по орбитальной полосе, то Серафим с удовольствием бы собрал флеш или фул хаус. Но даже находясь по разные стороны игры, где в корне различаются правила, оба знали, что сегодня их ждет либо джекпот, либо полное поражение, уводящее в минус их общий счет. И хотя их отношения не всегда были приятными, Глеб и Серафим верили в то, что они созданы для того, чтобы научиться выходить за рамки «общепринятой» любви и человеческих чувствах.

***

Промозглый вечер октября проходил слишком мрачно, слишком жалко. В окна квартиры, что была оторвана от людских улиц на семнадцать этажей, дождь стучал, как неадекватный сосед с шизофренией по батарее. Небо было серым, а редкие тучи цвета сигаретной смоли, медленно плыли по небесному, известному только законам физики, течению. Они были причудливых, загадочных и необъяснимых форм и если бы у Глеба была возможность посмотреть на них, то он бы обязательно чиркнул пару строчек в заметки своего телефона. Может быть, он потом удалил бы эти строчки к чертовой матери, потому что снова окунется с головой в ненужные и отчужденные размышления. Приятный аромат манго разносился по комнате, потому что Серафим додумался поставить в комнату аромадиффузер. «Пусть тут пахнет манго, а не вечными терзаниями твоей бренной души», — именно с такими словами парень ставил стеклянный бутылек на прикроватную тумбу. На губах появляется еле заметная улыбка. Глебу была приятна такая забота, хотя возможно Серафим заботился и о комнате, а не о Викторове вовсе. Тусклый свет настенного торшера освещал спальню, погружая её в какую-то интимную, волшебную и трогательную атмосферу. На стенах можно было заметить одну тень, что ходила по комнате кругами. Большой шкаф с зеркалом не давал Глебу покоя. Он не мог просто встать и посмотреть на себя, отчего сжимал черную футболку в руках сильнее. До побеления костяшек и хруста кисти. — Блять, ну… — сказал сам себе Глеб, устало вздыхая и, наконец-то, останавливаясь напротив зеркала. Ну нет, это слишком жалкое зрелище. Глеб смотрел на себя, на свое тело и ему хотелось буквально разбить это зеркало, чтобы осколки приятно хрустели под ногами, пока он совершает по ним шаг за шагом. Взгляд метался то к выпирающим ключицам, то к впалому животу. Россыпь татуировок приятно смотрелась на молочной, почти фарфоровой коже. Но только не для Глеба. За все время существования этих чернильных рисунков, Глеб уже успел их и возненавидеть, и подавить желание свести их, и восхищаться ими. Опять по-новой и это бесконечный цикл. Глеб медленно приподнимает свою руку, не отводя внимания от отражения в зеркале. Он кладет ладонь себе на шею, проводя по ещё одной татуировке. Роза. Красивая, утонченная. А затем спускает ладонь вниз, к груди. Легкие прикосновения будоражат кожу, заставляя покрываться её мурашками, а губу прикусить чуть ли не до крови. А рука тем временем спускается все ниже, доходя до живота. «Боже я, как будто беременный», — усмехнулся Глеб своим мыслям, когда оглаживал свой живот. Слишком мерзко смотреть на себя. Слишком мерзко осознавать, что именно этому телу выпал шанс подставляться под руки Серафима. — Че происходит? — Знакомый голос, что донесся из дверного проема, заставил Глеба вздрогнуть и испуганно посмотреть в ту сторону. И кого он ожидал увидеть, кроме, как Серафима? Волна стыда сразу окутывает Глеба с ног до головы, отчего его щеки покрываются румянцем. Он шепчет себе «Блять» под нос, а затем, развернувшись к Серафиму лицом, сказал, хриплым и безэмоциональным голосом: — Театр совести и стыда. Ложь. У Глеба не было совести. Иначе, как объяснить тот факт, что он мог выпить литровую бутылку виски без закуски, а потом, в буквальном смысле, ебать Серафиму мозг очередными фразами о своей никчемности и о том, в каком аду ему жить? — Опять? — Устало вздохнув, ответил Серафим и закатил глаза.             Как же ему надоело. Надоели вечные сомнения Глеба, надоел его пьяный лепет, надоела его слабость, надоел его вечный кайф под веществами. Но что-то останавливало Сидорина просто схватить парня за грудки и столкнуть его с обрыва, прямиком к Мефистофелю , чтобы тот, наконец-то, сожрал Глеба и довел его до горячки, когда темные мысли будут не просто шептать, а буквально кричать и ударять по стенкам черепной коробки, отчего Глебу захочется лишь одного — пустить себе пулю в висок. Наверное, останавливала банальная жалость, что присуща всем людям на этой планете, если ты, конечно, не страдаешь от психопатии. Серафим с жалостью смотрел на этого маленького, худенького мальчишку, который не мог справиться с банальными демонами в своей голове. — Сейчас я тебе покажу, блядь, что такое театр совести и стыда, — с такими словами, произнесенными хриплым, с капелькой отравляющей угрозы, голосом, Серафим подошел к Глебу. Секунда. И вот, Серафим обхватывает тонкую талию Глеба своими сильными руками, сжимая кожу до боли, чтобы вернуть парня в реальность и не дать задохнуться побочками от мыслей, а именно желанием выпить спиртного или вынюхать очередную дорожку. А Глеб даже не успел опомниться или возразить, лишь тихо проскулить и полностью отдаться во власть такого господствующего над ним Серафима. Вторая. Быстрые шаги до кровати, на которую Серафим садится и одним резким рывком сажает на колени Глеба. Руки Сидорина перемещаются с талии Глеба на его бедра, поглаживая кожу через тонкую ткань джинс. Глеб уже не выдерживает и тихо простанывает, откидывая голову назад и тяжело дыша. Серафим был тоже для него своего рода наркотиком. Он понимал, что один лишний грамм приведет если не к гибели, то определено к коме. Но Глеб не любил отсчитывать. Он привык брать побольше, а потом уже справляться с последствиями и не думать о том, что все могло быть по другому. — На себя смотри, лилия, — без единого намека на нежность, сказал Серафим, когда Глеб откинул голову назад, отчего перестал смотреть на свое отражение в зеркале. Жалкое, маленькое и нуждающееся. Тело парня буквально содрогалось от каждого прикосновения грубых рук Серафима, отчего тот не стал скрывать самодовольную и хищную ухмылку. Глеб прикусил губу, а затем, медленно подняв голову, вновь устремил взгляд на свое отражение в зеркале. «Сука!», — громко выругался в мыслях он, проводя взглядом по отражению. Руки Серафима медленно перемещались по его телу, загоняя парня в ещё больше крепкую ловушку из своих комплексов и стыда. Где-то на подкорке сознания начали появляться мысли, что Глеб выглядит очень гармонично на коленях Серафима. И что это даже приятно, смотреть на то, как тебя трогают холодные руки, а ты ощущаешь их кожей, отчего мурашки бегут по телу, пробивая до костей. Глебу хотелось одного — выколоть себе глаза и больше никогда не видеть того, насколько же жалким он выглядит в руках Сидорина. — Ты посмотри на себя…— прошептал Серафим, наклонившись к уху Глеба. Легкий укус ощутил Викторов, отчего невольно вздрогнул и тяжело сглотнул вязкий ком слюны. Возбуждение медленно пробиралась к низу живота, заставляя его болезненно тянуть и выворачивать. Какого хрена ему все это нравится? — Я-я...смотрю, — тяжело дыша, ответил Глеб, сталкиваясь со взглядом Серафима в отражении зеркала. Холодные, почти что дикие глаза прожигали в парне дыру. А может быть, Серафим пытался посмотреть в самую душу, как небесное создание? Не зря же его в честь ангела назвали. — Ты и твое тело, — шепотом продолжал Серафим, оставляя где-то за ушком Викторова смазанный, быстрый поцелуй. Глеб уже не смог сдержаться и громко простонал. Не смог проконтролировать свое натянутое, словно гитарная струна, состояние, которое буквально кричало о том, чтобы Серафим не останавливался ни на одну секунду. — Это же храм, лилия. Как ты этого не поймешь? Эти слова и такой горячий шепот, отдающий головной болью и дрожью в коленях, заставили Глеба прикусить губу настолько сильно, что острые зубы проткнули ткань и из неё просочилась маленькая капелька крови. Серафим говорит, что тело Глеба — храм. Но разве может быть храмом то, что постоянно разлагается и не может удержать свет? И не помогают стены, осыпанные золотыми буквами священного письма. Проклятые грешники, вы, говорите, что тело — это сосуд для души? Нет, вы глубокого ошибаетесь. Тело — это лишь оболочка, лишенная всякой святости и намека на принадлежность к высшим силам. К силе Господа, что громко смеется от ваших высказываний. В библии говорят, что «Плоть ничем не помогает» . Но почему же она вжата в нас, как железо в камень? И почему вы продолжаете кланяться этому старому, могильному камню, не ощущая, как холод земли проникает в вашу душу, заставляя её чернеть? Тело — это не храм. Это ловушка, заброшенная обитель, для которой не существует пути избавления от вечных мук и страданий, что подготовил для нас Отец Божий. Стены этой старенькой обители построены на песке, а молитвы, произнесенные в её честь, всего лишь симуляция в огромном, космическом пространстве. Они идут беззвучно, поэтому ты не услышишь их никогда. — Я не хочу…— сквозь слезы прошептал Глеб, ощущая, как губы пересохли в один миг, а сердце бешено забилось в груди, словно раб в клетке, которого перевозят из Нигерии в Великобританию. — Не хочешь что? Признать, что ты не уродец? — искусственно трепетно и сладко шепчет Серафим, прикусывая мочку уха Глеба. А Глеб лишь молчал, прожигая затуманенными от возбуждения и мокрыми от слез глазами зеркало. Пытается сделать вдох — все впустую. Воздух стал липким и густым, как древесная смола, которая не пускает в себя ничего, кроме тревоги. Рой мысль в голове резко оборвался, отчего тишина и пустота пробились сквозь толстую стену сознания Глеба. Да и, если честно, не было никакой толстой стены сознания. Глеб же употреблял, а значит его «крыша» давно поехала. В этот момент Викторову показалось, что он находится на сцене. Полная посадка зала. Но почему Глеб не видит их лиц? Кажется, они отсутствуют вовсе. Он хочет сделать шаг, начать воспроизводить сцену, но не может. — Ты можешь сколько угодно давиться таблетками и алкоголем, тупыми доводами и своей никчемностью, — сквозь зубы процедил Серафим, внимательнее вглядываясь в отражение Глеба. Он видел его слезы. Видел, как очередная паническая атака накатывает на парня и душит своими цепкими, черными руками. — Но знай, что из любого лабиринта есть выход, просто ты этот выход не ищешь, — добавил Серафим, а затем, резко переместив руки на талию Глеба, заставил его прижаться спиной к груди и уронить голову того себе на плечо. Теплые губы сразу же накрыли лицо Глеба, собирая соленые слезы и смакуя их, словно райское вино в саду Эдема. У Серафима определенно был кинк на такого слабого и ничтожного Глеба, который готов был реветь от одного взгляда на то, как властно и требовательно трогал его Сидорин. Глеб наконец-то смог вздохнуть, прикрыв глаза и полностью отдаваясь ощущениям, которые накрыли. Руки блуждали по телу парня, оглаживая то запястья, то плечи, а затем плавно перемежались на грудь и живот, царапая чувствительную плоть короткими ногтями. — С-Серафим, пожалуйста… — сквозь слезы и определенно затуманенное состояние шептал Глеб, словно мантру. Он знал, что в этот вечер не получит ничего, но пробовать стоит же, да? — Нет, лилия. И Глеб готов был натурально завыть, как котёнок, которому не дали молока. Или же, как наркоман в ломке, которому перед носом машут пакетиком с разноцветными таблетками. Прикосновения, как очередной ожог или гвоздь в крышку гроба самооценки Викторова. Он смотрел, как Серафим нежно оглаживает его талию, как смотрит через его плечо в зеркало на отражение. — Почему? — спокойным, но хриплым голосом спросил Глеб. Его дыхание было прерывистым и едва ощутимым. Его грудь быстро и медленно поднималась, а дрожь лишь усиливалась с каждой секундой все больше и больше. — Потому что я не хочу, лилия, — ответил Серафим, ухмыляясь. Он решил не терять ни секунды такого драгоценного времени, поэтому припал губами к открытой шеи Глеба, вызывая у того очередной тяжелый вздох. Серафим целовал целенаправленно медленно, обжигая своими губами каждый участочек кожи. Эти прикосновения впитывались в душу, как грехи божьи. И вот, ты не видишь, где реальность, а где цикл, из которого уже не выбраться. Взгляд Викторова прикован только к зеркалу. Он ощущает телом каждый мелкий, быстрый и мокрый поцелуй Серафима, стараясь не стонать от таких сладких и мучительных ласк. Он смотрел в это проклятое зеркало, как в какой-то волшебный портал. Их нежность — это не та светлая любовь, которую почитал и хранил в своих взглядах Антуан де Сент — Экзюпери . Да и Глеб, вроде как, не был «Маленьким принцем». Их нежность была такой, что сжимала сердце и толкала в невиданные потоки сознания, заставляя теряться. Глеб чувствует, как с каждым прикосновением горячих губ, его тело становится и святыней, и проклятьем одновременно. — Шепот твоего сознания с каждым днём становится все громче, лилия, — прошептал куда-то в шею Серафим, обдавая участок своим горячим дыханием, от которого Глеб сильно задрожал и вновь прикрыл глаза. В легкую Серафим переворачивает Глеба на кровать, наваливаясь на него сверху. Поцелуи спускаются медленно с шеи на ключицы, перерастая в укусы. Глебу и стыдно, и хорошо. Он бы никогда не подумал, что сможет взглянуть на себя в зеркало и, почувствовав отвращение, окунеться в волну возбуждения и желания. Оба знают о том, как им сложно находиться в этих отношениях. Но оба также знают, что не могут прожить без друг друга и дня. — Ты у меня очень странный, лилия…— прошептал Серафим, оставляя алый засос на груди Глеба. Да ладно, вот это открытие, а Глеб, как будто, не знал. — Но ты прекрасный по-своему, — чуть более громче и увереннее добавил Серафим, продолжая длинную, мокрую дорожку поцелуев. Его губы спускались от груди, переходя на живот, пока Викторов плавился под этими прикосновениями и тихо стонал. Что там говорил Серафим? Не важно. Сейчас Глебу хотелось одного — задохнуться в этой аллегории нежности и невесомости, которая поднимала его на верхний этаж сознания, как на лифте. Откроются ли двери? Конечно же нет. Глеб не дорос до такого. Слишком много думает о своих комплексах, неполноценности и отчужденности.

***

Очередное осеннее утро опускалось на город, накрывая своей вуалью огромные дома и улицы. Оно заставляло людей открывать свои сонные глаза и встать из теплой кровати, чтобы они могли пойти на работу, на учебу или куда-либо ещё. Глеб бы пошел в храм. Упал бы на колени перед главной иконой и молился бы днями-ночами напролет. Но сейчас он стоял на балконе, куря очередную вишневую сигарету и кидая озлобленный взгляд на людей, проходящих по улицам. «Вы, суки, виноваты во всем», — говорил Глеб у себя в мыслях, поднося сигарету, зажатую между пальцев к губам. Именно затяжка и стала для него молитвой. Безмолвной и умиротворяющей. Но он знал, что этот путь — путь в никуда. В пустоту, где нет чувств и эмоций. Тучи пролетали над головой, как голуби — дроны, про которых пел Серёжа в «Адренохроме» . Глеб невольно усмехнулся, вспоминая, как в самом начале творческого пути черпал вдохновение из его песен. За спиной послышались медленные, тяжелые шаги. Глеб дрожащей рукой в последний раз подносит сигарету к губам, делая затяжку. Дым поступал в легкие, а горло приятно жгло. Руки Серафима оказываются на талии Глеба и разворачивают его лицом к нему. На автомате Глеб выбрасывает окурок в старую, видавшую жизнь пепельницу. Откуда она вообще? По-моему, в Питере покупали. Страстный поцелуй в губы. Руки, которые пробираются под черную оверсайз толстовку. Серафим захотел, а вот Глеб нет. Но на это было плевать. Это был очередной шаг на сцене. Только прожекторы почему-то освещали зал, а не актеров на скрипящем паркете. Что ждет их во втором акте никто не знал. Ощущение внимательных взглядов на себе, страх, отчаяние. Второе действие пьесы «Самоуничтожение» началось.