Убийцы королей

Солнце не выглядывало уже на протяжении недели. Небо снова затянуло плотными свинцовыми тучами, из-за которых приходилось носить тяжелую епанчу, что сковывала движения. Аббатство на Аннаубурге место было еще более холодным, чем родная деревня Рейнвальда. Монастырь на холме, изолированный от других людей, не любил ни посторонних, ни, кажется, солнечный свет, будто от него каменное строение могло обратиться в пыль.       Рейнвальд прожил здесь достаточно, чтобы считать монастырь своим домом. Забавно, но религиозным человеком он себя не считал. На коленях молился у алтаря со всеми, но он не чувствовал теплоту, ответа божьего на свои слова. Грешник, богоотступник… И другие слова, которыми епископ называл тех, кто ему не нравился. Рейнвальд глубоко уважал Аврелия, даже больше, чем императора, но не мог не заметить, что тот тоже не веровал в бога. Делал вид: молился, наставлял таких же юных монахов, целовал крест, с которым не расставался ни на секунду. Он был человеком хитрым и вероломным — мог нарушить любые устои общества, чтобы достичь своей цели.       Епископ стоял перед алтарем, сложив руки за спину. Рейнвальд передвигался тихо, словно кошка, что следует за крысой, мягко ступал с середины стопы по деревянным полам церкви. Его учили этому с детства: всегда оставаться в тени, скрываться даже от близких. Но Аврелий, человек, что привил Рейнвальду эти правила, будто религиозные доктрины, имел невероятный слух. Епископ обернулся. На его лицо падал приглушенный свет от окон-мозаик и мягкие пятна от свечей, что будто мазки на картине разбавляли рясу глубокого черного цвета. Никто не знал его точного возраста, но все ученики сходились во мнении, что ему было не больше тридцати пяти. Однако, несмотря на еще достаточно молодой возраст, его лицо уже утяжелялось морщинами, а в волосах была видна седина. Рейнвальд знал, что епископ многое повидал на своем веку, отчего и выглядит на десяток лет старше. —Мальчик мой, рад тебя видеть, — в знак уважения к лучшему ученику Аврелий кивнул головой в качестве приветствия — обычно его подбородок всегда был гордо вздернут. Рейнвальд в свою же очередь коротко поклонился, плотно прижав руки к бокам. — Как всегда, ни минутой позже, — будто сам себе сказал Аврелий, но голос его звучал громко и уверенно.       Епископ взял спичку и зажег тоненькую свечку. Церковный зал наполнился запахом ладана. —Для чего вы позвали меня, епископ? —Смеешь говорить без разрешения, Рейнвальд? — беззлобно ответил Аврелий, не поворачивая головы в его сторону. Самый строгий учитель с самыми жестокими наказаниями за нарушение его правил. В аббатстве не было места для детских игр или тоске по дому. Здесь они забывали мирскую жизнь и всецело отдавали себя Ордену. Но к Рейнвальду у него было особое отношение. Хоть и порол он его как всех. — Это в тебе мне и нравится. Огонь юности, но не тот, что разрушает все на своем пути, не ведая о последствиях. Твой огонь можно направить в правильное русло. И пойдет он на благое дело. На спасение родины.       Епископ обернулся всем телом. Оценивающий взгляд прошелся по Рейнвальду, что мурашки побежали по коже. Но он старательно делал вид, что не боится. Знал — Аврелий ценит такое. —Ты уже взрослый мальчик. Умный не по годам, но самоуверенный. Даже плеть не выбила из тебя это дурное качество. Хотя, должен сказать, о твоих походах к семье мы долгое время не догадывались, — Рейнвальд застыл. Они знали. Он знал. — Да-а, — протянул довольно, смотря на зарождающийся ужас в глазах своего подопечного. — Но я не буду тебя пороть. Не сегодня.       Рейнвальд услышал сзади себя шаги. Такие же тихие, как у охотника. —Викарий Юстин, наконец-то.       Аврелий развел руками и широко улыбнулся. Викарий же не разделял его веселья. Как и всегда, он был скуп на проявления эмоций. Несмотря на то, что сан Юстина был ниже, он и Аврелий всегда разговаривали наравне, будто старые приятели. —Рейнвальд, епископ, — викарий кивнул и подошел к Аврелию.       Страх теперь охватил его полностью, подступив к горлу тяжелым комом, что не позволял сделать вдох. Два главных человека в аббатстве не могли позвать его для простой беседы. Но в руках у епископа не было ни плети, ни розг. Только озорной блеск в глазах Аврелия давал понять, что его садистская натура скоро будет ликовать. —Совсем скоро свершиться возмездия, мой мальчик. И ты станешь его главным героем, — начал Аврелий, отворачиваясь к красочным мозаикам. — Обещания о республике, демократические свободы, всеобщее избирательное право… Все наши мечты канули в лету из-за амбиций одного генерала, который добрался до престола, будто уличная шавка до объедков. И все, кто его поддерживают, будут с эшафота смотреть, как новый император на коленях будет просить у нас прощения.       Глаза Рейнвальда искали ответа в лицах викария и епископа. Аврелий не любил говорить прямо, а подходил к самой сути окольными путями, чтобы собеседник сам догадался, о чем он хочет сказать. —Вы говорите о… —О революции, Рейнвальд, — прервал его викарий Юстин. — О наказании за ложные обещания. О бессмысленных войнах и союзах. О свержении Марцелла Рихтера. —Мы знаем, как ты ненавидишь его. Из-за него умер твой отец, твоя сестра находится третий год в плену у варваров с юга, а твоя мать едва сводит концы с концами. Разве твоя семья заслужила это? Разве вся страна должна страдать из-за амбиций одной выскочки, в чьей крови нет ни капли благородства, а в голове только знания об армии? Сколько может наш народ умываться в собственной крови?       Рейнвальд отвел взгляд. Они были правы. Но чтобы устроить революции пяти монахов из небольшого аббатства не хватит. —Подними глаза и посмотри на меня, мой мальчик, — над Рейнвальдом возникла громадная тень епископа. — Как я уже говорил, в тебе есть огонь. За тобой могут пойти люди. Сначала это будут наши монахи, потом — жители деревень, потом — городов. Народ уже готов к революции, им нужен лишь толчок, который мы и создадим.