Убийцы королей

Лучи солнца мягко касались снежных гор, золотом отливались и отражались от них, как от зеркала. Ярослава не любила зиму за холод и вечно падающий пушистыми перьями снег, но, когда открывала в хозяйской спальне шторы и видела всю деревушку, укрытую белым покрывалом, как на ладони — всегда улыбалась. Ей часто говорили мужики их, что улыбается она как дура безмозглая. Зубы кривые и желтые, губы тонкие и постоянно бледные, будто подхватила чего. Ярослава не обижалась: слышала она это с детства, да и мужики правду говорили. С красотой, как и со всем, ей не повезло. Бывает, смотрит на дочь хозяйскую, — а та как из сказки вылезла. Коса длинная, толстая, золотом блестит на солнце; щеки румяные, полные. Вот эта девица, чистокровная фьерданка! И ведет себя так, будто она владеет не деревенькой на границе с Равкой, а целой страной. Конечно, Ярослава завидовала, еще как. Но ничего сделать она не могла. Ярослава была дочкой равкианских крестьян, и поэтому во Фьерде её за человека и вовсе не считали. Она не помнила свою родину, ведь война пришла в их дом, когда девочке едва исполнилось пять лет. Родители пытались противостоять захватчикам, что стоило им жизни. Ярославу же вместе с бабкой забрали на север на правах рабов. Она часто причитала, какие её дети были дураками, что полезли в битву, исход которой был понятен с самого начала. Хоть бабушка Алевтина часто казалась сварливой и ненавидящей весь свет, Ярослава искренне любила её — как никак, она единственный близкий человек. В холодной Фьерде Ярослава чувствовала себя слишком чужой. Косые взгляды, перешептывания на неизвестном языке, высоко поднятые головы хозяев. Всю жизнь она будто была летним цветком, что случайно пророс в холодную январскую вьюгу. А бабушке Алевтине доставалось еще больше… Она была сулийкой: страстной, горячей странницей, что покоряла Равку со своей семьей. Пока на севере страны, в глухой деревне, изолированной от других равкианский городов, не встретила сына черносошного крестьянина. Дедушку Ярослава не помнила, знала только, что звали его Иваном. Алевтина не любила говорить о нем; всегда брови хмурила, глаза щурила, будто разъярённая волчица, стоило внучке хоть заикнуться про него. Один день был схож с другим. Редко случалось то, что могло серую рутину скрасить. Из дома Ярославе, как пленной рабыни, выходить без сопровождения запрещалось. Но хозяин даже любимую дочку с «грязной равкианкой» отпускать на ярмарку не всегда разрешал. Боялся, что Ярослава, худая и вечно сонная, могла его доченьке что-то сделать. Честно, она бы её придушила. Гизела была старше Ярославы на год и уже вовсю пользовалась популярность у фьерданских холостяков. Однако выходить замуж она не спешила: то ей не нравилось лицо избранника, то он был слишком полноват, то худ… И каждый раз причина была глупее другой, что Ярослава от нелепости начинала улыбаться. Один раз Гизела заметила и, оскорбленная до глубины души, пожаловалась отцу. И следующие несколько месяцев спина горела даже от мягкого прикосновения тонкой ночной туники. Стоило наклониться: раны расходились, пачкали ткани, а кожу будто солью посыпали. Бабушка долго потом её ругала. Говорила, что виновата только Ярослава и слезы лить из-за боли нельзя ей. А у самой рука тянулась, чтобы за разведенную воду, как она говорила, подзатыльник ей дать. Но, видимо, внучку ей всё же было жаль. У Ярославы душа горела даже больше тела — как они могли считать себя людьми, если к другим относятся хуже, чем к животным? На размышления у нее было не так много времени. Да и думать ей было нечем, как говорил герр Хольм, — обычная деревенская девка, к тому же рожденная на варварской земле. И спорить с ним было трудно: не помнила она родные земли; в памяти остался лишь язык, да и тот со временем забывается. Фьерданские слова с её уст теперь звучали четче и увереннее, а чужая речь становилась понятнее.       Ярослава снова взглянула на узорчатые рисунки мороза по стеклу, пока не услышала сзади шуршание простыни. Гизела грациозно потянулась, свесив худые ноги с кровати. Кожа её была по-королевски бледна, сливалась с постельным бельём. Как настоящая знатная дама, она прикрыла сонный зевок аккуратной ручкой. По сравнению с рукой Ярославы, усеянной шрамами и свежими царапинами, с грязью под ногтями, больше она была схожа с детской.       —Грелль, принеси мне зеленое платье, – гаркнула низким ото сна голосом Гизела.       Девушка отрывисто кивнула и подошла к шкафу. Гизела никогда не говорила «пожалуйста» — она умела только приказывать. Как ей только смогут жениха подобрать, с таким-то характером? Её подбородок всегда поднят вверх, а в глазах так и читается ненависть ко всему живому.       Ярослава помогла госпоже одеться и собрать густые волосы в простую косу. Обычно Гизела просыпалась намного позже, предпочитая больше времени провести на мягкой перине, но сегодня герр Хольм решил провести утреннюю трапезу с дочерью. Ярослава же следовала за ней по пятам, стараясь слиться с тенями длинных коридоров, ведь она знала, что Гизела не любила чужое присутствие. Но это был приказ самого герра Хольма — присматривать за его ненаглядной дочуркой. И что-то подсказывало, что, если небольшая царапина появиться на теле госпожи, то выпорют именно Ярославу — ей-то выйти замуж за какого-нибудь богатого графа не светит.       В светлой столовой, залитой солнечным светом, во главе большого деревянного стола на резных ножках сидел герр Хольм. Крупный, грузный мужчина с пробивающейся сединой на голове, что незаметно сливалась с золотистыми волосами, грозным взглядом прошелся по Гизеле и Ярославе, стоило им ступить за порог. Служанка сложила руки на животе и склонила голову, пока Гизела мягкой походкой шла к своему месту. —Доброе утро, папенька. Что-то случилось, раз вы решили видеть меня на завтраке? — мило спросила девушка, смахнув с лица золотистую прядь.       Герр Хольм прокашлялся в кулак и тронул указательным пальцем нижнюю губу, не отводя взгляда от дочери. Человеком он был молчаливым, но лишь одни взглядам заставлял чувствовать себя ничтожеством. Ярослава мало знала о нем: он содержал винную лавку на Торговой площади, был городским советником в магистрате и пытался занять место первого советника. Однако ему помешал слух, зародившийся в светском обществе, что у герра Хольма якобы был роман с замужней дамой, которая понесла от него, но умерла от родильной горячки. Такой слух легко можно было назвать глупостью, но бургомистру его стало достаточно. Так что политическая карьера герра Хольма была обречена — по крайней мере так думала Ярослава, хотя политика определенно не была её любимой темой, и она по-прежнему запутывалась в фьерданкий званиях и чинах… —Хочу поговорить с тобой, Гизела.       Герр Хольм махнул рукой, даже не поднимая глаз на стоящую у входа Ярославу. Она коротко откланялась и поспешила уйти. Герр Хольм не был любящим отцом. Он видел в Гизеле возможность заключить выгодную сделку, чтобы озолотить собственные карманы. Может, именно это сделало госпожу такой черствой? Ярослава тряхнула головой, отгоняя мысли прочь. Кто она такая, чтобы рассуждать о подобном? Она — дочь равкианских крестьян, необразованная деревенщина, чье будущее намного печальнее её фантазий и приятных снов, где, сравни сказке, Ярослава не грязная простолюдинка, а красивая, опрятная принцесса в пышном платье (обязательно яркого малахитового цвета); где она танцует до боли в ногах со своим принцем; где на нее смотрят не с отвращением, а с восхищением. Бабушка всегда говорила, что эти мечты однажды погубят ее.       Ярослава поправила белый чепчик на макушке и быстрыми шагами шла по красным коврам в сторону кухни. Дом Хольмов был похож на лабиринт: каменный, холодный и темный. А в самом конце заплутавшего путника обязательно ждет страшное чудовище в виде дочери хозяина, чей громкий крик схож с рычанием дракона из равкианский сказок. Ярослава слабо улыбнулась такому сравнению. Может, она и помнила слова бабушки, но без её фантазии жизнь давно бы превратилась в серую рутину — а так хоть повод есть для улыбки.       Пол противно скрипнул, когда Ярослава зашла на кухню. Эта половица раздражает её уже на протяжении пяти лет. Бабушка повернула голову, смерила внучку недовольным взглядом и снова вернулась к печке. На кухне приятно пахло жареным мясом и пряностями, которые герр Хольм так любил покупать у земенских торговцев на Центральном рынке. —Опять ты отлыниваешь, Ярослава, — строго заговорила женщина, вытирая от жира руки о фартук.       Ярослава присела на стульчик у окна и, подперев голову рукой, залюбовалась падающими снежинками. —Герр Хольм сам отпустил меня. Что я буду под ногами мешаться? —Дуреха ты, Ярослава, — Алевтина покачала головой, шепча что-то на равкианском. В доме не разрешалось говорить на родном языке, но бабушка не могла обойтись без пары ругательств. — Я ж о тебе волнуюсь. Выпорют тебя снова, а ты и будешь плакать без конца мне в жилетку. —Не выпорют, и не буду плакать я, — Ярослава закатила глаза.       Бабушка вздохнула и принялась снова за работу. Больше всего Ярослава хотела сейчас поспать: всю ночь ей не давала сомкнуть глаза снежная буря. Больше всего хозяин не любил, когда его крестьяне отлынивали, но девушка так хотела отдохнуть, что могла уснуть прямо на холодном столе. Грело лишь присутствие бабушки — единственного родного человека.

      К обеду снова пошел снег.       Ярослава куталась в тоненькую драную шубку, которая досталась ей от бабушки. Белый платочек на голове тоже не грел, только придавал девушке еще более жалкий вид. Гизела же расхаживала по заснеженной тропинке в теплом зеленом платье и меховой шапке на голове, которую она все время поднимала со лба. По правилам фьерданская дама не должна была появляться на улице одна, поэтому Ярослава всюду следовала за своей хозяйкой. Сегодня Гизела захотела купить шляпку с разноцветными перьями земенских птиц, которую с гордостью носила её подруга, фройляйн Дитрих. О чем говорил герр Хольм и Гизела, Ярослава так и не узнала, но судя по настроению хозяйки — снова о замужестве.       Девушки оказались в центре Торговой улицы, посреди плотной толпы покупателей. Несмотря на столь близко прижимающихся друг к другу людей, Ярослава любила эту площадь. Нравилось смотреть на яркие игрушки, привезенные из других стран, чувствовать запах свежих булочек из пекарни Бренделя, видеть радостных детей, играющих в снежки прямо на площади. Хотелось дышать полной грудью и танцевать от переполняющего счастья. Но Гизела, кажется, не разделяла её восторга. Хозяйка постоянно оборачивалась, смотрела по сторонам, вглядываясь в лица прохожих, будто боялась преследования. Она снова поправила шапку и схватила Ярославу за руку. Они пробивались сквозь плотную толпу, расталкивая всех, кто стоял впереди.       Ярослава испуганно взглянула на Гизелу, когда увидела, что они оказались в узком пространстве между двух каменных домов. Она вжалась в стену, пока хозяйка осматривалась по сторонам. —Грелль, мне нужно кое с кем встретиться, — бегло начала Гизела, нащупывая что-то в кармане шубы.       В её руках оказался увесистый мешочек. Золото — поняла Ярослава. —Делай, что хочешь, — Гизела грубо взяла её руку и вложила в него мешочек. — Отец ничего не узнает, поняла? Когда пройдет час, приходи снова сюда, и мы пойдем за шляпой.       Ярослава быстро закивала, прижимая мешочек к груди, будто родное дитя. Деньги для зависимых крестьян хоть и не имели такого же значения как для простых жителей, но девушка понимала, что даже в её положении они не будут лишними.       Из темного переулка Ярослава вышла осторожно, неуверенно ступая с ноги на ноги, будто кто-то мог отобрать у нее драгоценные монеты, которые она положила во внутренний карман тонкой шубки. Может, в город ей не часто доводилось выбираться, но ей было известно о ворах, что не проявляли милосердия даже перед детьми и женщинами. Слиться с толпой оказалось легко. Ярослава просто шла по течению, разглядывая вывески магазинов. Первым местом, куда она направилась, была пекарня. В здании оказалось тепло, а в воздухе приятно пахло выпечкой. Живот сразу же заурчал, когда Ярослава вспомнила, что последний прием пищи был вчера вечером (если пресную холодную кашу можно так назвать).       Ярослава выбрала самую дешевую, но от такого не менее аппетитную булочку с сахаром. Она протянула две монеты торговцу, но чей-то крик, громкий и надрывной, позади заставил её обернуться. Мужчина выглянул в окно справа от него, а после сам схватил деньги и скрылся в палатке, с хлопком закрывая деревянные ставни на окне магазина. Люди бежали, крушили всё, что попадалось им по пути. Женщины хватали своих детей на руки, прикрывали им головы. Вдали, там, откуда все бежали, вновь послышался истошный рев — не человеческий, а звериный. Ярославу окутал страх.       Она побежала за толпой, но за следующим поворотом последовал еще один крик, а после на людей набросилось животное. Ярослава впервые видела… этого зверя. Похожий на волка, с красными глазами и разрывающими кожу и шерсть костями, что были запачканы в собственной крови. Одним махом мощной лапы с длинными когтями он разорвал двух людей перед ней. С тихим бульканьем их тела отлетели в Ярославу, из-за чего её отбросило в ближайшую стену. Зверь уже заметил ее. С громким рычанием он бросился в её сторону. Она зажмурилась настолько сильно, насколько могла, закрывая лицо руками будто это могло спасти её от клыков чудовища.       Противный писк больно отдавался в ушах; остальные звуки будто в один момент утихли. Животное перед ней заскулило, а после наступила тишина. Ярослава боялась открыть глаза, словно от этого боль, за которой в тотчас же последует смерть, удвоиться. Выжили её хозяева? Выжили все те, кто находился с ней на одной площади? Что вообще произошло за эти несколько секунд? Герр Хольм часто говорил, что однажды Джель покарает всех язычников на фьерданской земле. Возможно, именно это и лицезрела Ярослава, которая вместе с бабушкой часто просила спасения у Святых, пока хозяева спали. Фьерданцы не ненавидели равкианцев — но их верования и отказ от единого бога были призывом для северного народа. Ярослава успела заметить черный туман, что с молниеносной скоростью поглощал одну торговую лавку за другой, а из него выходили страшные твари, похожие на слуг Джеля — волков. Однако морды их были усеяны не одной парой красных глаз, а из разных частей тела торчали острые окровавленные кости. —Ты в порядке?       Приглушенный голос вернул звук остального мира; в носу засвербило от запаха гари; под телом отчётливо чувствовался твердые камни и снег, от которого юбка промокла. Ярослава осторожно убрала руку от лица и посмотрела на своего спасителя. Перед ней стоял мужчина с густой щетиной и отросшими до плеч вьющимися пшеничными волосами. Острые черты лица, светлые глаза — настоящий фьерданец. Правда, одет он был в лохмотья: порванная ночная рубаха и запачканные чем-то красным и черном штаны. И как ему не холодно в такой-то мороз?! —Я… в порядке, — двигать челюстью почему-то было трудно. Ярослава провела рукой по щеке и почувствовала теплую жидкость. Кончики пальцев окрасились в красный цвет.       Мужчина одним ловким движением поднял на ноги окаменевшую Ярославу. Страх сковал всё её тело, и она не была уверена, что вообще сможет уйти из этого ада. Город охватил пожар. По улицам уже не бегали люди, и лишь издалека можно было услышать чьи-то истошные крики. Сердце Ярославы сжалось от происходящего ужаса. Действительно, сцена из религиозных книг. —Ты сильно ударилась головой, — сказал незнакомец тяжелым басом и поднял с земли меч. Его голубые глаза были абсолютно пустыми, будто ему было всё равно на происходящее вокруг. — Идти сможешь?              За пару секунд он сказал слов больше, чем она могла усвоить. Рука Ярославы коснулась собственного виска, что был залит кровью. Рана защипала от прикосновения холодных пальцев к разодранной в мясо коже, из-за чего глаза тут же наполнились влагой. Ответить незнакомцу она не смогла — слишком испугалась собственных ран. Таким уж Ярослава была человеком, что даже от вида крови скотины, которую держат хозяева на убой, ей уже плоховато. —Слушай, — мужчина взял ее за плечо, сильно сжав, чтоб та пришла в себя. — Беги быстрее домой, бери все необходимое, предупреди родных и бегите из этой деревни. Эти твари… кажется мне, что они будут идти дальше.       Ярославу будто ушатом холодной воды из замерзшей реки окатили. Бабушка! А если эти твари и ее… Нет! Её бабушка сильная, она ни за что не даст себя в обиду.       Ярослава сбросила руку незнакомца и рванула по заваленным горящими обломками в сторону дома. Ей было все равно на огонь, что мог перекинуться на её тоненькое платье, на пропавшую Гизелу и на крики других людей. Бабушка Алевтина… Ярослава должна увидеть, что она жива. Услышать её голос. Почувствовать её объятия… Ярослава была сиротой, Алевтина — вдовой и матерью, которая пережила собственных детей. Они были разбитыми на мелкие осколки частицами, что дополняли друг друга и помогали идти дальше. Представить жизнь без нее было трудно. Ярослава привыкла, что рядом всегда есть бабушка, чья рука уверенно поднимет её снова на ноги и поможет идти дальше, даже если впереди сплошная тьма. Одна горячая слеза потекла по холодной бледной щеке.       Ярослава запнулась о корень старого дуба, что даже через плотный слой снега торчал из-под земли. Колени зарылись в снег до самой земли. С трудом девушке удалось снова подняться — руки, стоило им попытаться найти опору, тут же проваливались.       Перед ней возникло поместье. Всё было в огне.       Поместья, такого большого, похожего на рыцарский замок, теперь не было.