Убийцы королей

Испуганное ржание лошадей — первое, что услышала Ярослава, когда вбежала на территорию хозяйского поместья. Животные всегда чувствуют опасность ярче, чем люди. Жар от загоревшейся конюшни, охвативший прекрасный сад герра Хольма, горячо хлестал по лицу, но ей сейчас было не до этого. Она должна была спасти бабушку. Вытащить ее из этого ада и убежать как можно дальше — от долгих лет рабства и клыкастых чудовищ. Ярослава бежала, смотря под ноги через белую пелену, что застелила ее глаза от страха и подступающих слез. Ногтями впилась в кожу ладоней, лишь бы физическая боль притупила эмоции, что сейчас не давали здраво мыслить. Она бежала к кухне. Ноги сами несли ее по знакомым коридорам, однако, некоторые стены были разрушены, и некогда красивую резную мебель охватил пожар, проникнувшийся с улицы. Значит, твари добрались и до поместья Хольмов. Это осознание заставило Ярославу ускорить шаг. Прямо перед ней обрушилась часть потолка — повинуясь какому-то первобытному чутью опасность, вовремя она успела затормозить, что чуть не упала от резкой остановки. Ярослава же не могла долго стоять на месте. Рванула сразу же, как последние крошки камня посыпались, и неловко перепрыгнула баррикаду, отчего подол платье порвался еще сильнее. Кухня, что ранее всегда была тихой гаванью посреди бушующего океана, отныне сливалась с безумством, происходящим вокруг. Лихорадочно глаза Ярославы осматривались комнату — никого. —Бабушка! — отчаянно крикнула она на равкианском. Вместе с содрогнувшимся голосом из нее вырвались крупные капли слез. Вторым местом, где этот хаос мог застать бабушку — общая спальня рабов. И стоило Ярославе открыть дверь в небольшую комнату, что становилась еще меньше из-за сдвинутых друг к другу узких кроватей, она услышала сдавленный стон. Бабушка лежала на полу, держась за бок. Она пыталась встать, ища опору в одной из кроватей, но силы уже покидали ее. Ее рука опустилась после очередной попытки подняться. Ярослава спустя секунду оказалась перед ней на коленях. Резким движением она убрала руку бабушки и увидела рану, рассекающую всю переднюю часть туловища, что будто оставил хищник. Слезы снова потекли по ее щекам, но Ярослава будто находилась в трансе: от шока она не могла открыть рот, все мысли в голове неожиданно затихли. —Бабушка… — прошептала она, беря ее морщинистую руку в свою. Алевтина разомкнула веки и смотрела на внучку. Понимая, что ей осталось недолго, ее лицо утратило прежнюю грубость и холод и стало более мягким. Губы, обычно вытянутые в тонкую бледную полоску, изображали улыбку — слабую, но искреннюю. По подбородку потекла тонкая, но густая струйка крови. —Ярослава, доча, — сиплым шепотом произнесла бабушка. Глаза ее с трудом смотрели на нее, веки слипались, но она упорно продолжала держать их открытыми, будто со смертью в салочки играла. Ее смелая, отважная бабушка всегда глядела опасности в лицо. Ярославе ни капли этой отваги не досталось и отныне самой ей придется выживать в мире, где равкианскую рабыню за человека не считают. — Слушай меня и запоминай, дорогая. Под моей лавкой… В теплый платочек завернуты монеты и немного еды. Бери его, бери мой тулуп и беги, что есть силы, не оглядываясь, на юг… Собирала я пожитки скромные долгие годы, чтобы сбежать ты могла. Обо мне, дурой старой, не плачь, дорогая, но как только на землю родную придешь, сходи в храм, положи чего-нибудь съестного, чтобы святые мне привет от тебя передали. —Бабушка, как же я одна границу перейду? Идти тут пару дней, да от холода помру скорее в лесу или заблуждаю среди деревьев. Алевтина закрыла глаза. —Бабушка! Бабушка! Нет, не можешь ты оставить меня так! Пожалуйста, открой глаза, прошу тебя! —Люблю я тебя, дурочку. Коли в Равке деда своего встретишь, передай ему то колечко… что в шарфе завернуто, и спроси, плакал он хоть раз по мне или забыл, как сон страшный. —Что ты говоришь такое, бабуля? Дед ведь в тот день вместе с родителями моими умер… Бабушка! Алевтина уже не слышала ее. Глаза закатились, а грудь более не поднималась. Ярослава прижалась к ее лбу, и слезы градом падали на безжизненное лицо. Под лавкой действительно оказалось то, о чем говорила бабушка. Из еды в завернутом шарфе лежало пару кусочков свежего и черствого хлеба, четыре яблока и кубики сахара. А вот монеток оказалось намного больше. У Ярославы аж глаза на лоб полезли — да она на них могла две коровы купить! Но самой удивительной вещью из всех было то самое кольцо: золотое, оно блестело при тусклом свете свечей, с массивным красным рубином, обрамленным мелкими сверкающими камушками. Откуда же у бабушки, сулийки, что вышла замуж за простого крестьянина, такое богатство под кроватью лежит? Ярослава еще долго рассматривала безделушку, а после надела ее на палец, скрыв драгоценность тонкой перчаткой. Все припасы она сложила в старую походную сумку, которая нашлась в том же месте, а монетки спрятала в передний карман сарафана, на который сверху накинула бабушкин тулупчик. Он был ощутимо тяжелее, зато теплее в разы. Шарфиком обмотала голову и прикрыла шею. Перед тем как уйти Ярослава снова опустилась на колени перед бабушкой. Она старалась сдерживать слезы, вспоминая ее слова о том, что переход в Навь — продолжение жизни, просто в другом состоянии. И будет Алевтина там счастлива, встретится со своей дочерью и зятем и не будет горевать. А будет ли она рада, если Ярослава будет слезы лить и упустит шанс вырваться из рабства? Нет. Еле двигая губами, Ярослава прочитала прощальную древнеравкианскую песню, что обычно провожала мертвых в Навь. С головой укрыв бабушку тонким одеялом, под которым рабам приходилось каждую ночь прятаться от холода северных земель, Ярослава ушла, сдерживая рыдания. На улице хаос прекратился. Крики и плач больше не резали слух, и лишь яркое пламя, охватившее все вокруг, напоминало о недавнем нападении тех тварей. Воздух стал тяжелее — каждый вздох давался с трудом. Небо затянулось густым дымом, будто за пару часов наступила глубокая зимняя ночь. Ярослава крепко держалась за ручку сумки, будто та придавала ей уверенности или смелости. Но каждый шаг давался с трудом из-за осознания, что теперь она — свободный человек. Последний раз Ярослава взглянула на поместье, охваченное огнем, прежде чем сорваться на бег.